Я посмотрела вниз — вода выглядела страшной, лодка маленькой. Никуда мне не хотелось плыть…

— Мы только по гавани… — уговаривающе сказала Хельга.

— Это не опасно, — добавил Ральф, посмотрев на меня оценивающим взглядом.

Допустить, чтобы он подумал, будто я боюсь, было невозможно, и минуту спустя, пожав плечами, я начала спускаться с пирса по деревянной лестнице. Пожалуй, в последнее время я видела больше лестниц, чем мне того хотелось. Суденышко поднималось и падало на разбивающихся о пирс волнах.

Дождавшись, когда корму лодки подкинуло в очередной раз, я перепрыгнула через борт, оступилась, но, чудом удержавшись на ногах, осторожно пробралась, помогая себе руками, до мачты и плюхнулась там на поперечное сиденье. Следом в лодку спрыгнула Хельга, а за ней Ральф.

Я моргнула — брызги воды попали мне на щеку.

— Мы что, вымокнем? — спросила я.

Они не расслышали, и я переспросила погромче.

— Это просто пена, — ответила Хельга. — Ничего страшного. Мы не промокнем.

— А кстати, — добавил Ральф, — если ты и вымокнешь, это будет хорошо. Вода тебя отмоет. Я знаю, вы там, на своем Корабле, воды почти и не видите.

Вот это меня в них и раздражало. У них было множество каких-то извращенных представлений о жизни на Корабле, и они ими настойчиво щеголяли. Особенно Ральф, он был догматиком и действительно верил в то, что говорил. Например, он считал, что мы ходим голыми всегда и везде. Да, действительно, некоторые люди ходят голыми в уединении собственной квартиры, но хотела бы я посмотреть на того, кто решил бы поиграть голым в футбол. Но суть в другом: хотя Ральф был не прав, он и слышать не хотел об этом. Он преспокойно высказывал свои бредовые представления и ждал, когда ты с ним согласишься.

Он заявил и еще одну вещь. Плохо, сказал он, что люди на Корабле вынуждены жить в переполненных тесных клетушках, — и разве мне не больше по душе здешний вольный простор? Я попыталась объяснить ему, что «клетушки» были давно, сейчас теснота забыта, но потом, желая быть до конца честной, допустила ошибку, упомянув об интернатах. Там-то действительно тесно. Но так я только запутала вопрос, и в конце концов Ральф отмахнулся — всем, мол, известно, какая у вас гнусная жизнь, и нечего оправдываться.

Хельга была более терпимой. Она только задавала вопросы.

— А правда, что вы не едите пищи на вашем Корабле?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, говорят, что вы не выращиваете пищу, как мы, а едите землю и всякую гадость?

— Нет, конечно, — отвечала я.

— А правда, что вы убиваете детей, которые рождаются с уродствами?

— А разве вы так делаете?

— Мы нет, но все говорят, что так делаете вы.

Ральф действительно меня обидел своим замечанием «Вода тебя отмоет». На Корабле сохранилась очень ясная память о том, какими грязными были колонисты и как дурно они пахли. Сам же Ральф явно не замечал неприятных запахов, наполнявших воздух в порту. Не иначе, у него был какой-то дефект обоняния. Но больше всего мне не нравился безапелляционный тон, которым он все это говорил.

Я следила, как Ральф и Хельга установили парус, отвязали лодку от пирса, потом Ральф взялся за небольшой румпель, потянул за канат утлегера — и бриз наполнил парус звучным хлопком.

Мы отчалили от правого мола, ветер дул в спину. Впереди пролегла вся акватория порта. Меня раздражали удары волн и брызги, серый день наводил тоску, но почему-то мне подумалось, что будь погода получше, а у меня — время привыкнуть к этой планете, плавание получилось бы куда приятнее.

Но, к сожалению, я не могла не вспоминать, что у себя, на Третьем Уровне, мы управляем погодой гораздо лучше, чем они здесь. Если планируется дождь, все заранее знают, когда он пойдет. Поворот рубильника — и дождь льется, пока его не выключат. И никому не приходится дышать таким вот неимоверно влажным воздухом.

Мы плыли, и Хельга, желая, видимо, выказать дружелюбие, начала разговор.

— У тебя есть братья или сестры? — спросила она.

— Нет, — ответила я. — По-моему, нет. Я никогда о них не слышала.

— Как, разве ты не знала бы о них? Может, у тебя есть сводные?

— Точно не знаю, но мне о них никто не говорил. Мои родители поженились так давно, что если бы у меня и был брат, он давно был бы взрослым. Или даже умер бы.

Может показаться странным, но меня никогда не занимал этот вопрос. Я вообще не думала о братьях и сестрах. Это было интересное наблюдение, но тогда я не приняла его во внимание, хотя стоило бы.

Хельга посмотрела на меня озадаченно.

— Поженились? Я думала, вы вообще не женитесь, как люди. Я думала, вы живете с кем хотите…

— Мои родители, — сказала я с достоинством, — женаты уже больше пятидесяти лет. Земных лет.

— Пятьдесят лет?! Не может быть! Я же только что видела твоего отца, он на вид младше моего…

— А сколько лет твоему папе?

— Сейчас скажу… — Хельга что-то подсчитала в уме. — Около пятидесяти.

— Ну, а моему — восемьдесят один. Земных.

Они посмотрели на меня с выражением полнейшего недоверия.

— О, ты лжешь!

— А матери моей — семьдесят четыре! Или семьдесят пять, не помню точно.

Хельга бросила на меня полный негодования взгляд и отвернулась. Но я говорила правду, и если она не хотела мне верить, тем хуже для нее.

Не скажу, что состоять в браке пятьдесят лет — обычное дело для жителей Корабля. Как правило, люди устают друг от друга после двадцати или тридцати лет и затем расстаются. Есть и другие, их немало, которые, не желая перманентного брака, просто сходятся и живут вместе. И есть третьи, которые, не будучи даже знакомыми, заводят детей лишь потому, что так советует Корабельный Евгеник.

Но что бы там Хельга ни утверждала, это было искажение действительности.

Мои родители были странной парой. Женатые полвека, они уже восемь лет не жили вместе. Когда мне было четыре года, матери представилась долгожданная возможность — изучать искусство под руководством Лемоэля Карпентера. И она ушла. Правда, если вы женаты целых пятьдесят лет и ожидаете, что впереди вас ждет еще столько же, то перерыв лет на восемь едва ли будет заметен.

Честно говоря, я не понимала, что мои родители находили друг в друге. Слишком они были разными людьми. Я любила и уважала отца, но мать не любила совсем. Быть может, мы просто не находили общего языка. Например, я считала, что это ее «искусство» — самая настоящая ерунда. Однажды, в одно из редких посещений ее квартиры, я увидела некую скульптуру.

— Это называется «Птица», — сказала мать.

Я и сама видела, что больше всего «это» похоже именно на птицу. Мать работала прямо с фотографии, но «птица» выглядела настолько тяжеловесно и неестественно, что казалась абсолютно безжизненной. Естественно, я не преминула ей об этом сказать, и, конечно, она обиделась, мы заспорили, и кончилось тем, что мать выставила меня за дверь.

Но тут было не только взаимное непонимание. Мать совершенно ясно дала мне понять: она родила меня, выполняя долг, а вовсе не потому, что хотела этого. И почему-то я считала, что она только и ждет моего Испытания, чтобы снова вернуться к Папе. Но, повторяю, я не любила ее.

Добравшись до противоположного конца порта, мы, вместо того, чтобы сразу же плыть назад, как я ожидала, повернули и поплыли под углом к выходу из акватории. Лодкой управлял Ральф. Качка резко усилилась — мы оказались теперь к волнам левым бортом. Лодка вздымалась на гребнях и проваливалась в ложбины, и через несколько минут такого удовольствия меня начало тошнить. Но эта тошнота была совсем другого рода, чем та, которую мне доводилось испытывать раньше. Мною завладела самая настоящая морская болезнь — тошнота усугублялась головокружением.

— Нельзя ли вернуться назад? — попросила я Хельгу. — Меня тошнит.

— Это и есть самый быстрый путь назад, — сказала она. — Мы же не можем плыть против ветра. Нужно лавировать.

— Ужасно медленно… — проговорила я.

Ральф рванул за привязанный к утлегеру канат, перебросил утлегер на другую сторону лодки, одновременно поворачивая румпель, и мы медленно совершили поворот на другой галс. К этому времени я чувствовала себя совсем скверно.

— Не волнуйся! — весело сказала Хельга. — Скоро вернемся! — Она повысила голос: — Ты уже поуправлял, Ральф! Дай мне!

— Ладно, — очень неохотно согласился Ральф.

Хельга перебралась на корму, перехватила у брата румпель и канат утлегера. Потом она кивнула в мою сторону.

— Ее тошнит.

— О, — произнес Ральф. Он пробрался ко мне и, усевшись рядом, сказал: Чтобы привыкнуть к качке, нужно время. Поплаваешь — приспособишься.

Он замолчал, с легкой завистью следя за Хельгой. Мне подумалось, что плавание под парусом, разумеется, если ты вообще способен им наслаждаться, гораздо интересней для рулевого, чем для пассажиров. По крайней мере, Хельге и Ральфу больше нравилось управлять парусом, чем сидеть со мной рядом. Хотя это могло быть оттого, что они считали своей обязанностью заводить со мной разговоры, а это им было трудно.

— Э-э-э, как ты думаешь, наши отцы поладят? — спросил Ральф.

Я сглотнула, стараясь обуздать желудок, и ответила:

— Не знаю. Понятия не имею, о чем они собрались вести торг.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Как это, ты не знаешь?! Мы вкалываем на копях, добываем для вас вольфрамовую руду, везем ее за тридевять земель, а ты об этом понятия не имеешь?!

— Почему вы не… — Осекшись, я изо всех сил ухватилась за борт лодки, стараясь сохранить самообладание при виде неожиданно раскрывшейся перед нами бездны между волн. — Почему…

Вы не добываете эту штуку, как ее там, сами для себя?

— Мы не знаем, как ее очищать, — зло ответил Ральф. — Вы, с Корабля, не открываете нам, как это делается. Мы с вами торгуем, но вы даете нам только крохи информации.

В это время мы опять делали поворот, готовясь пройти последний отрезок пути до пирса.

— Как же иначе, — сказала я. — Мы уже столько лет храним знания — с тех пор, когда была уничтожена Земля. Если бы мы отдали их все вам, чем бы мы стали торговать?

— Мой папа говорит, что все вы паразиты, — заявил Ральф.

— Вы живете нашим тяжким трудом. Хапуги вы, вот и все.

— Мы не паразиты, — возразила я.

— Если бы дела делались справедливо, то мы бы жили, как короли, а не вы.

— Если мы живем, как короли, то почему ты раньше говорил, что мы теснимся в переполненных клетках?

На мгновение мой вопрос сбил его с толку, но только на мгновение:

— Потому что вам нравится жить, как свиньям, вот почему. Я ничего не могу поделать, раз вам нравится жить, как свиньям.

— Если здесь и есть поблизости какие-то свиньи, то это вы, грязееды, сказала я.

— Что-о?!

— Грязееды!

— Хапуга! Почему бы тебе не принять ванну?! — Ральф сильно толкнул меня в грудь.

Несмотря на нашу ссору, он застал-таки меня врасплох.

Я кувырнулась за борт.

Ощущение от погружения в воду было невероятным. Она была холоднее воздуха, но к этому я почти сразу привыкла. Хуже оказалось другое: окунувшись, я набрала ее полный рот — мерзкой, грязной и горькой гадости. Я вынырнула на поверхность, и пока откашливалась и отплевывалась, лодка прошла мимо. Мельком я заметила на лице Хельги удивленное выражение, но потом мне стало не до того. Я поплыла к пристани, выкашливая попавшую в горло воду. К удивлению моему, шок и удушье привели в чувство разыгравшийся желудок.

Хотя, если бы у меня был выбор, я предпочла бы другой способ.

Хельга отвернула парус от ветра и повернула румпель. Теперь «Гуакамоль» дрейфовал, мягко раскачиваясь на волнах.

— Тебе помочь? — крикнула Хельга.

— Нет! Сама доплыву!

Одета я была легко, хотя свободные рукава, намокнув, доставляли некоторые затруднения. Раньше я плавала только в бассейне, но тут обнаружила, что держаться на поверхности не так уж и сложно. Нужно только стараться не нахлебаться этой мерзкой воды.

До лестницы я добралась как раз, когда они привязывали свой «Гуакамоль». Рухнув на причал и забрызгав водой доски, я следила, как тридцатью футами ниже Ральф и Хельга спускали парус и прикручивали утлегер у соседнего пирса.

Дождавшись, когда они закончили, я поднялась с досок и подошла к ним поближе. Гравитация отняла у меня много сил.

Ральф поднимался наверх, на лице у него было виноватое выражение. Но только он собрался шагнуть на причал, как я, ухватившись обеими руками за выступавшую часть лестницы, уперлась ему сандалией в живот и толкнула изо всех сил. Ральф выпустил поручни, взмахнул руками, но, поняв, что не сумеет удержаться, крутанулся на месте, чтобы скорректировать падение, и полетел вниз, плавно войдя в воду рядом со своей лодкой. Я понаблюдала, как он выплывает, потом перевела взгляд на Хельгу.

Она замотала головой.

— Я ничего тебе не сделала…

Ральф ухватился за корму «Гуакамоля» и забрался на нее, с бешенством глядя на меня.

— Я великолепно провела с вами время, — сказала я. — Вы обязательно должны побывать на Корабле, я обязательно покажу вам наши достопримечательности…

И, развернувшись, пошла прочь, оставляя за собой мокрые следы. Я не оглядывалась назад, пусть они сами решают свои проблемы.

Откинув со лба мокрые волосы, выжав воду из рукавов и отряхнувшись как можно тщательнее, я двинулась вверх по той улице, по которой мы спускались к морю. Прохожие провожали меня взглядами — надо полагать, я представляла собой сногсшибательное зрелище: странная девочка в дурацкой одежде, с которой ручьями течет вода… Я понятия не имела, куда идти, где находится разведкорабль, но, как оказалось, это было неважно. Не успев подняться на вершину холма, я наткнулась на этого монстра, этого динозавра Джорджа Фахонина. Он разыскивал меня, и, удивительное дело, я была почти рада его видеть.

— Что с тобой случилось? — спросил он.

К тому времени вода с меня уже не капала, но я была уверена, что выгляжу как выуженный из лужи, наполовину утонувший котенок. Причем основательно перепачканный.

— Мы ходили на море купаться, — соврала я.