— Срочно доставить князя на борт, — распорядился он двумя минутами позже. — Со всей обходительностью. Смотрите у меня, Краузе, — если хоть волос… Я ваше гусарство знаю.

— Так точно, господин лейтенант! Доставить, чтобы волос не упал! — молодецки отрапортовал мичман и погрозил Николаеву. — Слышал, орясина охтинская? Чтобы волос не упал!..

15

— Что значит — посол? Какой державы посол?

Борис Лаврентьевич Челкин никак не мог успокоиться и мерил шагами кабинет из конца в конец, наверное, сотый раз. И так проблем полон рот: несговорчивая Дума, перманентное брожение умов в Польше, снижение мировых цен на нефть из-за иезуитской политики Британии на Ближнем Востоке, грозящее обернуться дефицитом в казне… А тут еще эта потусторонняя Россия свалилась на голову, будто пыльный мешок из-за угла.

И нет бы чинно-благородно: ученые, мол, открыли возможность проникнуть в параллельное пространство, отыскать там подобие Российской Империи, выдвигают такие-то гипотезы, требуют на научные исследования такую-то сумму денег… Все это уже было и было не раз по самым разным поводам, и рецепт тут очень даже простой: дать на исследования энную сумму, поощрить кого словом, кого — орденочком, и спокойно забыть. Суммы плевые — фантазии у этих придумщиков не хватает, чтобы настоящих денег попросить, а глядишь — забота с плеч долой. Это даже полезно — вроде космоса этого, черт бы его побрал: умные головы имеют точку приложения своих талантов, не вникают, безделья ради в Основы, не пытаются их сотрясти ради научного же интереса. Да и практический выход с этих заумных теорий бывает. Нечасто и немного, но бывает. Вроде тех же поминальников, баллистических ракет или микроволновых печей. Да и обывателю нужны сенсации, чтобы не зацикливался на своих мелких бытовых неурядицах, не скучал, не выражал недовольства… Он же, обыватель, от сытости сам не знает, чего хочет. Не то севрюжины с хреном, не то — конституции.

Сейчас вроде бы все в порядке и недовольство ему выражать нечем, а поди ж ты — и студенческие кружки возникают по десятку в месяц, и анекдотцы сомнительного содержания кто-то сочиняет, и в Сети бог знает чего творится — жандармы, бедные, с ног валятся, чтобы за всем уследить, не дать во что-то серьезное развиться. Ведь и не такие безобидные случаи бывают — вон, в прошлом году сиделец наш женевский, Левинсон Иуда Маркович, в определенных кругах известный под псевдонимом Максим Совестин, труд свой очередной тиснул. «Двенадцать советов Государю». Ишь ты, Макиавелли [11] какой выискался! Советчик! Будто и без него советчиков нет. Да ладно бы хоть действительно дело советовал — бред ведь всякий несет, сплошную крамолу. Прислушайся Его Величество хоть к одному такому «совету», и все — не видать больше России. Одна территория останется, а ни Веры, ни Царя, ни Отечества в ней уже не будет… И попробуй выковырни его из этой Женевы. Конфедерация когтями и зубами держится за свои обычаи, а обычай ее простой, как у казаков-донцов — из Конфедерации выдачи нет. Сплошные проблемы.

А тут еще этот посол липовый свалился на голову…

— Бежецкий, говоришь? — остановился Борис Лаврентьевич у дальней стены кабинета, прямо перед портретом Его Величества в полный рост при всех императорских регалиях. — Который из Бежецких? Отец или сын?

— Александр Павлович, — дипломатично ответил советник, привыкший за годы службы светлейшему к внезапным переменам его настроения и частенько — неадекватной реакции на невинные, в общем-то, ответы. Мог господин Челкин и письменным прибором запустить, и просто в ухо заехать — без чинов, по-простому, по-мужицки. И чем дальше, тем все непредсказуемее были его действия. И серьезнее последствия.

— Александр Павлович… Улан царицын… Или этот…

Челкин вспомнил невнятные слухи, будоражившие высший свет года три-четыре тому назад, и задумался. Советник столбом стоял у стола, не решаясь привлечь к себе внимание «полудержавного властелина». Наконец светлейший о нем вспомнил:

— У тебя все?

— Так точно, — по-военному ответил тот, вытягиваясь еще больше.

— Тогда пошел к черту!

Оставшись один, Борис Лаврентьевич уселся за стол, подпер руками тяжелую, отливающую медью, тронутой благородной патиной, голову и задумался…

* * *

Заполошный стук в дверь оторвал Маргариту от работы.

— Кто там? — недовольно спросила она, сдвигая очки на кончик носа и становясь похожей на учительницу гимназии. — Войдите!

Дверь распахнулась, и на пороге возник поручик Мальцев, в задачи которого входило охранять «этого нового Бежецкого» до особых распоряжений.

После решительного отказа появившегося «из-за грани» близнеца Бежецкого вести какие-либо переговоры, пока ему не будет предоставлена полная свобода и гарантии исполнения миссии, возникла томительная пауза. Баронесса просто не представляла себе, как выполнить требования свалившегося как снег на голову двойника ротмистра Воинова. Во-первых, это было попросту неразумно. Хотя бы до тех пор, пока не появятся какие-нибудь материальные подтверждения судьбы отправленного за «грань» посланца, кроме голословных утверждений пришельца о его тяжких травмах и необходимости лечения на «той» стороне. Во-вторых, как можно представить Государю этого самозванца в качестве посла той, другой России? Нет, если опять же Воинов возвратится и подтвердит… Получался замкнутый круг. Чужого Бежецкого на всякий случай изолировали, но как быть дальше, никто не знал. Даже решительная в других случаях «мать-командирша» не решалась брать на себя подобную ответственность. Так неопределенность тянулась и тянулась, а пауза грозила перейти в цейтнот…

— Что у вас, поручик, — посмотрела на вошедшего офицера поверх очков Маргарита. — Что-нибудь с вашим… хм-м… подопечным?

Мальцев состоял в штате КСП недавно и ужасно робел перед новой начальницей: опыта общения с командирами-женщинами у него еще не было. Хотя в целом офицером он был знающим и опытным.

— Так точно, ваше превосходительство! — гаркнул он, становясь по стойке «смирно».

— Потише, поручик, — поморщилась баронесса. — Вы же не на плацу… Что там с ним?

— Из Санкт-Петербурга прибыли четыре офицера, чтобы его забрать.

— Как забрать? По какому ведомству проходят эти офицеры?

— Дворцовая служба, ваше высокопревосходительство. Старший предъявил предписание за подписью самого Челкина.

— Интересно… — пробормотала про себя Маргарита. — А рыжему зануде-то, что от моего гостя потребовалось?… Ваши действия? — спросила она поручика.

— Приказал караульным никого не пускать и поспешил к вам.

— Правильно. А относительно посланцев светлейшего?

— И не выпускать…

— Вот это особенно правильно, — похвалила служаку начальница и поднялась из-за стола. — Ну что же, давайте пройдемся до вашего объекта, посмотрим, что там и к чему…

«Вообще-то, если все это действо с высочайшего одобрения, то Челкин обязан был предупредить меня загодя. А раз не предупредил, то это — настоящая самодеятельность. И вообще — откуда он узнал про посланца? Не иначе среди моих людей есть его крыса… Это не есть гут, как говаривал один мой хороший знакомый…»

Размышляя таким образом, Маргарита с провожатым добрались до «гауптвахты», спешно переоборудованной из обычного деревенского дома. Правда, жил в нем прежде, видимо, какой-то куркуль: окна маленькие и узкие, как бойницы, забранные густой решеткой, — тюрьма тюрьмой. Даже улучшать практически ничего не пришлось. Так, добавили камеры слежения и сигнализацию, и все.

Часовой, вооруженный автоматическим карабином с примкнутым штыком, взял на караул при виде начальства. Экипирован он был полностью: армейский бронежилет, каска и даже гранаты на поясе. Женщина даже пожалела парнишку, по лицу которого из-под обреза шлема катились крупные капли пота. Но заодно и отметила про себя предусмотрительность поручика.

— Вольно. — Она прошла мимо часового и пропустившего ее вперед офицера.

— Это произвол, сударыня! — едва она пересекла порог, накинулся на нее один из «дворцовых», томящихся в «предбаннике», поскольку дверь во внутренние помещения охраняли сразу два мальцевских «цербера», имевших вид еще более решительный, чем страж на входе. — О вашем поведении будет немедленно доложено Борису Лаврентьевичу…

— Во-первых, здравствуйте, господин Егоршин, — узнала баронесса мельком знакомого ей офицера. — А во-вторых… Вы ничего не перепутали? С каких это пор мои люди подчиняются князю Челкину. — Она намеренно опустила «светлейшего».

— Нет, но… Все равно я вынужден буду доложить…

— В чем же дело — докладывайте.

— Прикажите вашему башибузуку вернуть нам поминальники! — выпалил второй посланец светлейшего, красный как рак.

— Вы изъяли у них поминальники? — подняла брови Маргарита, поворачиваясь к поручику.

— Так точно!

— Немедленно верните. Итак, господа, — обратилась она вновь к ротмистру Егоршину. — Чем обязана неожиданным визитом?

Ротмистр с готовностью протянул свои бумаги:

— Вот предписание на конвоирование в Санкт-Петербург означенного лица.

— Все правильно, — баронесса внимательно изучила составленные по всей форме документы и вернула обратно, — имеете право… Только понимаете, господин Егоршин, есть некая заковыка.

— Какая?

— Я уже говорила вам, что непосредственно господину Челкину не подчинена. И к службе дворцовой охраны не имею никакого отношения.

— Значит, вы отказываетесь выполнить предписание? — занервничал офицер. — Я должен буду…

— Помилуйте! — подняла ладони отстраняющим жестом баронесса. — Разве я вправе отказаться? Просто я должна получить одобрение СВОЕГО начальства — только и всего.

Команда Егоршина несколько успокоилась.

— А как скоро… это…

— Одобрение? Что вы! Конечно, скоро! Завтра утром, я думаю, все утрясется. Понимаете, господа, — я ведь тоже человек подневольный…

— Ну, если только до завтра, — неуверенно переглянулись «дворцовые».

— Не более, — заверила их Маргарита. — Поручик! Проводите ротмистра и его подчиненных в гостевой дом. И чтобы по первому разряду! Я прослежу — смотрите у меня! — строго погрозила она офицеру, в глазах которого блеснуло понимание, пальцем.

— Так точно! Прошу, господа…

Визитеры удалились, влекомые поручиком, превратившимся из неуступчивого стража в радушного хозяина. Теперь за них баронесса была спокойна: «дворцовые» — обычные люди, а у Мальцева вечерами собирается весьма незаурядное, с точки зрения любого холостяка, общество… Следовательно, часов двенадцать форы у нее есть. Тем более что, отдав приказ, Челкин, привыкший к неукоснительному исполнению желаний и отсутствию всяческих препятствий на пути проводников своей воли, вряд ли станет проявлять беспокойство.

Жестом отослав часовых, она открыла дверь в «келью» Бежецкого и встала на пороге, озирая холостяцкое жилище.

Посол возлежал одетым на расправленной постели, делая вид, что читает какую-то книгу. Маргарита могла поклясться, что он сейчас даже не задумывается над ее содержанием и вряд ли понимает, на каком языке она напечатана. На визитершу он старательно не обращал никакого внимания, но несомненно слышал все, происходившее снаружи — двери в его «каземате» особенной мощью, в отличие от стен и окон, не отличались.

— Фи, граф! — поморщилась женщина. — Вы превратили вполне приличное жилище в казарму. Се моветон, мсье!

— Князь, — буркнул Бежецкий, не поворачивая головы, и перевернул страницу.

— Что? — не поняла Маргарита.

— Повелением Государя, фамилии Бежецких пожалован княжеский титул. Передающийся по наследству.

— Вы серьезно? Тогда тем более неприлично вам, генералу и князю, лежать, тогда как дама стоит. Пусть даже эта дама всего лишь баронесса.

Генерал и князь отложил книгу (баронесса успела прочесть на обложке что-то вроде «Опыты выращивания племенных…»), сел на постели и угрюмо заметил:

— Врете, сударыня. Вы такая же баронесса, как я — папа римский.

— Вы грубиян, сударь, — Маргарита тоже присела на скрипучий стул (мебель для этой «тюрьмы» собирали по всему Чудымушкино). — Но я вас прощаю. К тому же, как я знаю, в королевском ранге вы уже были, теперь вот князь… Так недалеко и до папского сана.

— Да, я теперь знаю ваше настоящее имя, — продолжал Бежецкий, упорно не глядя ей в глаза. — Анастасия Дмитриевна, если не ошибаюсь?

— Мне всегда больше нравилось имя Анна, — вздохнула женщина. — А еще что вы про меня знаете, Александр?

Она намеренно опустила отчество и с удовлетворением заметила, как дрогнуло его лицо.

— Все, — с трудом выговорил он — почему-то перехватило горло. — Все. От рождения до…

Теперь дрогнуло что-то в душе баронессы.

«А ты хочешь знать, что ему известно? — вовремя остановила она готовый сорваться с губ вопрос. — Мало ли что могло статься с твоей близняшкой по ту сторону?…»

— Все это интересно, — оборвала она мужчину на полуслове. — Но у нас с вами очень мало времени. Собирайтесь. Я выйду, если это необходимо.

— Зачем? — Князь поднялся на ноги и одернул летный комбинезон. — Я как древний грек — Omnia mea mecum porto. [12]

— Удивляюсь я вам, Александр, — вздохнула баронесса. — При вашей жизни, да не позабыть латынь… Хорошо, пойдемте. Не желаете захватить с собой ваше занимательное чтиво? — не удержалась она от колкости. — Дорога будет дальней.

— Ничего. Надеюсь, что попутчик будет интересным, — вернул шпильку Александр.

* * *

Александр открыл глаза и долго не мог отождествить с чем-нибудь знакомым звук, вырвавший его из крепкого сна.

«Черт, — постарался он уснуть снова — часы утверждали, что сейчас третий час ночи. — Наверное, приснилось…»

Но стоило ему смежить веки, как звук повторился.

Тихая печальная мелодия неслась откуда-то из смежного со спальней кабинета, но припомнить, что там могло ее порождать, он не смог, как ни напрягал плавающий в мутной полусонной одури мозг. Вроде бы ничего такого…

«Поминальник!.. — пришло вдруг озарение. — Конечно же, поминальник!»

Сменив хлопотную жизнь жандарма на вполне респектабельную карьеру гвардейского полковника (не по своему желанию, однако), он и думать забыл, каково это — вскакивать в два часа ночи от заполошного звонка. Благо все возможные полковые дела, не требующие отлагательства, вполне могли потерпеть и до утра. Поэтому и поминальник, с которым прежде не разлучался даже, пардон, в сортире, бывало, забывался то в прихожей, то в столовой, то вообще — в кармане мундира, повешенного в шкаф… Теперь, вероятно, он оставил его на письменном столе в кабинете.

«Неужели нельзя подождать до утра… — проворчал полковник, откидывая одеяло и шаря ногами по полу в поисках удобных домашних туфель. — Что у них там — кобыла жеребится или кто-то из унтер-офицеров загулял и угодил в полицию?…»

Он, убей, не мог вспомнить, чей номер пометил в памяти приборчика аллегро мольто из «Осени» Вивальди. [13] Но, видимо, ни с чем радостным данный номер не ассоциировался, если для него была избрана эта напоминающая о бренности всего живого музыка…

«О господи! — хлопнул себя по лбу, окончательно сбрасывая дрему Бежецкий. — Это же номер Маргариты!»

Точно. Именно на эту мелодию сменил он «Весну» того же Вивальди, когда их с баронессой отношения окончательно разладились. Все же не повернулась рука ни стереть, ни закрепить за строчкой сухих цифр что-нибудь другое, менее эмоциональное.

Действительно. На дисплее высвечивался знакомый до последнего знака номер.

«Что ей понадобилось в такой час? — думал он, не решаясь прикоснуться к клавише вызова. — Неужели…»

— Вы спите, полковник? — раздался в мембране волнующий голос. — Только не говорите мне, что я вас разбудила.

— Конечно же, нет, — отчего-то засмущался он вполне естественного в ночное время, да еще для человека его положения, занятия. — Я засиживаюсь допоздна, сударыня.

— Важные дела, — понимающе протянула трубка. — Разводы, караулы, маневры… Фураж.

— Ну почему же…

— Извините, Александр, за некоторую интимность… — перебила его Маргарита фон Штайнберг, судя по шумам в трубке, находящаяся где-то за тридевять земель, если вообще не на другой стороне земного шара или в космосе. — Мы с вами давно не виделись: вы не располнели, часом, на гвардейских хлебах?

— Позвольте, а почему, собственно… — Бежецкий просто потерялся от подобного вопроса, совершенно неожиданного притом — сотни мыслей встревоженными пчелами кружились у него в мозгу.

— Да или нет?

— Извините, но я отказываюсь отвечать на подобные вопросы.