— Сколько угодно. Но по одному. В очередь.

Марч не стал вдаваться в схоластические тонкости странного ответа и сразу перешёл к главному:

— Что такое игла и где её можно достать?

— А я почём знаю? — честно ответил предмет Люциевой страсти. — Вот ежели бы подсел, то знал бы, а так — не знаю.

— А где можно узнать? — Марч решил во что бы то ни стало выяснить всё. Конечно, с людьми запрещено разговаривать в собственном обличье, но раз уж он всё равно попался, то, как говаривали предки: семь бед — один ответ.

— А вон там, — невежливо ответил хозяин и пинком ноги адресовал Марча к компьютеру.

С невнятным воплем Марч пролетел сквозь корпус и ухнул в глубины винчестера.

О, эти поисковые системы, где сам чёрт ногу сломит! искать в компьютерных сетях нужную информацию — что иголку в стоге сена, пока вслепую не наколешься — не сыщешь. Кодовые слова, документы — оригинальные и уникальные (Марч так и не понял, чем они отличаются), ужасное слово «Рамблер», таинственное, как шумерское заклинание. И антивирусные программы, всякая из которых рассматривает просочившегося дьяволёнка как потенциальную угрозу целостности программ и жаждет стереть его с диска. И самое жуткое, что они правы, ибо дьявол в компьютерных сетях действует наподобие вируса. И весь ты у противовирусных программ на виду, спрятаться некуда, светло на интернетовских сайтах — хоть иголки подбирай!

Хотя и Марч своего не упустил, подпортил кой-что в паре тройке архивов, чтобы пользователям жизнь мёдом не казалась. А потом еле унёс сломанные ноги.

Всё-таки хорошо, что черти не в ладах с техникой, иначе многих сорвиголов не досчиталась бы родная преисподняя. Хотя и люди вынуждены были бы распроститься с компьютерами, ибо на всякий пароль найдётся свой хакер, и на любую программу отыщется вирус.

Марч выбрался наружу через два часа, хромой на обе ноги, но с бесценной информацией в зубах.

Игла это, оказывается, то же самое, что иголка! Знать бы заранее, можно было бы внушить переселенцам благую мысль захватить с собой десяток ежей или дикобразов. Ведь если вдуматься, то вдали от родных небес никак нельзя обойтись без дикобраза, который сопением и треском игл будет напоминать о навеки покинутых саванах и пампасах. А какая могла бы получиться диссертация: «Дикобраз, как межзвёздный переносчик инфернальной инфекции»!

Ах, как много можно сделать, если бы знать заранее! Впрочем, кто скажет, как обстоят дела с координационными узлами на острие дикобразьей иголки, смогут ли бесы впасть там в латентное состояние? Ведь настоящая игла, как явствует из трудов древних схоластов, сделана из металла. Пришлось искать металлические иглы. И такие иглы нашлись.

Игла оказалась частью медицинского и отчасти палаческого инструментария, предметом, с помощью которого нарушалась интактность кожи. С первого взгляда подобное изуверство показалось бессмысленным, но, поразмыслив, Марч понял, что это делалось для того, чтобы ввести под кожу чертей, несомненно обитающих на кончике иглы. Ведь давно известно, что человек, одержимый бесами, боли не чувствует.

При этом становилось понятным, почему иглы для иглоукалывания делались не из железа, а из серебра или золота. Отвратительная вещь — драгоценные металлы, кристалл у них в виде гранецентрированного куба, и, значит, на кончике золотой или серебряной иголки поместится всего четыре легиона бесов. Но ведь для полного одержания достаточно и одного легиона, так что неудивительно, что древние врачеватели стремились уменьшить количество чертей на игле, предназначенной для облегчения страданий.

В уме замаячила новая тема докторской диссертации: «Одержимость бесами, как метод лечения соматических заболеваний», — дивные темы придумываются тем, кто никогда диссертации защитить не сможет, хотя бы потому, что никогда научной работой не занимался.

Затем Марчу удалось узнать, что значит — сесть на иглу. Прочитав в полустёртом от старости словаре молодёжного сленга толкование этой идиомы Марч долго не мог поверить, что такое действительно возможно. Добровольно вкалывать себе по пять легионов чертей за раз, да ещё в сочетании с наркотическими веществами — для этого надо было потерять всякое представление о самосохранении! Поневоле задумаешься, есть ли смысл искушать столь испорченных людей. Тут уже не черти людей, а люди чертей плохому научат.

Жаль, что все применения игл безбожно устарели. Как говорится, была игла, да спать легла.

И, как это обычно бывает, уже в самом конце и совершенно случайно нашёл Марч исходное значение искомого слова. Настоящая игла оказалась заострённой протыкалкой с ушком для всяких швейных и скорняжных работ.

Это был полный облом. Ну кому в наше время может понадобиться заострённая протыкалка? Ультразвуковые насадки заменили их и в швейных делах, и в скорняжных. Давно прошло то время, когда несшивный хитон удивлял людей и разыгрывался в кости, будто бог весть какая ценность. В новое время как раз шва найти не удастся. Никто не шьёт, не смётывает, не штопает и заплаток не ставит. Всюду нетканые материалы, лазерная кройка, ультразвук и клей вместо иглы. Это ж каким дремучим поборником отживших традиций нужно быть, чтобы взять в руки иглу?

Марч задумался глубоко и надолго. В самом деле, где найти такого ретрограда? Ну, разве что…

* * *

Ваалентина встретила его привычно гневно.

— Собираешься соврать, будто был в приёмной Вельзевула и получил персональный отказ от его шестого заместителя? Не выйдет, дорогой, на такую уловку меня не купишь!

— Я не был в приёмной, — коротко ответил Марч. — Собирайся, нам пора.

— Куда?! — по инерции взъерепенилась Ваалентина. Потом до неё дошло, и она восхищённо прошептала: — Неужто получилось?

Марч приложил коготь указательного пальца к губам и кивнул.

Оказалось, что Ваалентина, готовая лететь к звёздам хоть сию минуту, совершенно не собрана. Марч даже заподозрил, что все скандалы по поводу грядущего свадебного путешествия она закатывала ему просто на всякий случай, чтобы не потерять квалификации. Но так или иначе через час амулеты, косметика и любимые бирюльки были собраны, а больше невещественному существу, даже женского пола, не требуется. Этим дьяволицы выгодно отличаются от своих человеческих сестёр. Не присев на дорожку (суеверия приличны только людям!), Марч и Ваалентина покинули дом, в который им вряд ли доведётся возвращаться.

Всякое путешествие даже самое межзвёздное начинается с первого шага к дверям, а поскольку это было свадебное путешествие, то по адским законам Марч и Ваалентина, выйдя из дома, считались уже не женихом и невестой, а мужем и женой. Конечно, не мешало бы закатить пир для родственников и приятелей, но, как обмолвился один апостол: «По нужде и закону применение бывает». Лукавое племя очень любит эту оговорку и частенько ею пользуется.

На улицах Дита как всегда было чертовски много народа. Какой-то знакомый сатанёнок окликнул молодую пару:

— Далеко собрались?

— К звёздам! — отшутился Марч фразой, ставшей за последние месяцы расхожим штампом.

Ваалентина побледнела, заставив Марча пожалеть о неумной шутке. К счастью, знакомый ничего не заметил, а через несколько минут молодожёны уже пробирались через человеческий город, где было чертовски людно, но бесчеловечно мало чертей. Они приближались к одному из оплотов богобоязненности в этом чересчур свободолюбивом мире.

Здесь можно было встретить лишь беса-искусителя, явившегося по зову долга. Для собственного удовольствия сюда никто не ходил. Неприятное было место, и чем ближе к центру, тем больше вокруг пованивало святостью, пока наконец Ваалентина не остановилась, зажавши нос и не спросила гундосо:

— Куда мы идём, в конце концов?

— Чёрт побери! — ласково воскликнул Марч, — крепись дорогая! Через это необходимо пройти. Будь здесь хоть капельку приятнее, кто-нибудь непременно отыскал бы этот путь прежде меня.

Ваалентина судорожно кивнула и, шепча успокоительные проклятия, двинулась следом за Марчем.

По счастью, им не пришлось идти в храм, которые торчали тут во множестве, Марч свернул к самому обычному дому и, просочившись сквозь древнюю кирпичную кладку, очутился в жилище, обставленном с пуританской скромностью. Здесь явно обитала семья, так что Ваалентина хищно потянула носом, выискивая, к чему бы могла прицепиться хозяйка, чтобы закатить своему благоверному скандал. И сморщилась, не найдя ничего. Если бы не сильный запах ханжества, здесь было бы очень уютно. Занавески, пуфочки, кружевные подзорчики… спокойствие, тишина, мягкий свет льющийся из окна. И полный порядок и чистота, которые так не по нраву даже самым аккуратным нечистым. Лишь два пребольших крокодильей кожи чемодана, выставленные у стены, нарушали общую гармонию.

На гобеленовой тахте возле окошка сидела женщина средних лет и, придвинувшись поближе к свету, рукодельничала.

— Что это за особа? — подозрительно спросила Ваалентина.

— Это моя подопечная праведница, — с некоторой грустью сказал Марч. — Та самая, которую мне не удалось склонить ни к единому греху. Кроме того, она супруга корабельного священника и завтра, вместе со своим мужем отправится в путешествие. И мы вместе с ней. Так что я ещё поработаю с этой красавицей и, надеюсь, заставлю хотя бы раз в жизни чертыхнуться.

— Ты что, вообразил будто таможенники Люцифера не станут проверять багаж твоей набожной идиотки? — возопила фурия, к которой немедленно вернулось утерянное было благоразумие. — Да нас выволокут из этого чемодана за уши!

— Не выволокут, — успокоил Марч. — Скоро в этот чемодан выстроится огромнейшая очередь, но мы-то будем в ней первыми. Как ты думаешь, чем занимается моя богомольная лапушка?

Ваалентина двинулась было вперёд, но тут же попятилась, издав отчаянный вопль:

— Она мастерит тряпочную икону!

— Это не икона, это плащаница. И она не просто мастерит её, а вышивает вручную, как было принято в древние времена. Эта техника называется: вышивка гладью.

— Да хоть гадью, это всё равно богоугодное занятие, у меня от одного взгляда на него голова болеть начинает!

— Терпи! Ты хоть знаешь, что за инструмент у неё в руках? Конечно не знаешь, ведь им чёртову прорву лет никто не пользуется, только такие замшелые ревнители старины, как эта богомолка. Так вот, это у неё игла! Самая настоящая, а все остальные — паллиативы! Острая часть и есть знаменитое остриё, а с другой стороны — ушко… видишь, сквозь него продета нитка.

— А где верблюд? — пискнула Ваалентина.

— Нет никакого верблюда и никогда не было, это святой Иероним напутал или ещё кто-то из переводчиков. А остриё, как видишь, есть. На нём мы и полетим. Вперёд, родная!

Взявшись за руки Марч и Ваалентина взвились в воздух. Стремительно уменьшаясь в размерах они приближались к проворно снующей игле. Полированный металл тускнел, теряя кажущиеся свойства и проявляя истинные. В металле бродили вихревые токи, бушевали магнитные поля, источаемые доменами, электронный газ резонировал, обретая подобие порядка в поллинговых структурах, и все эти факторы словно в фокусе сходились в одной точке, где крутыми курганами вздувались нескомпенсированные узлы кристаллической решётки. Плотность всего на свете здесь достигала таких величин, что никакие внешние воздействия не могли бы затронуть севшего на иглу. И места тут было… да, пожалуй на каждом узле без труда могло бы разместиться по легиону крылатых добровольцев.

Пробившись сквозь магнитные шквалы, влюблённая пара опустилась на самый кончик иглы. Марч на центральный узел, Ваалентина чуть левее.

— Устраиваемся? — радостно предложил Марч.

— Мы что, одни будем на целой игле сидеть? — ошарашено спросила Ваалентина.

— Нет, конечно. Но остальных предупредим за час до отлёта. Толкотня тут начнётся, не приведи Сатана! Но мы уже будем в латентном состоянии, так что нас отсюда даже твой дядюшка Ваал выцарапать не сумеет. Зато на Альфе Центавра мы развернёмся! Вот где простор для работы — десять легионов чертей на целую планету! Трудновато будет, но справимся.

— Трудоголик ты мой… — ласково пробормотала Ваалентина, мысленно прикидывая, как это слово будет звучать в качестве ругательства при грядущих разборках. Затем она подняла взгляд ввысь и задавленно вскрикнула. Сверху на неё пикировал мертвенно-зелёный Христос.

— Икона!

— Спокойствие! — заорал Марч. — Ты что, в школе не училась? Икона всего лишь деревяшка, отголосок язычества, христианский идол. А тут и вовсе недоделанная тряпка! В ней святости и на полкогтя нет!

— Стра-ашно!.. — тянула своё трусливая фурия.

Марч подлетел, обнял её. Мёртвый Христос с плащаницы был уже совсем близко.

— Нашла чего бояться! — глумливо закричал Марч. — Баба гладью вышивает! Добро бы ещё крестиком… Длинная нитка — ленивая девка! Давай, шей веселей! Коли его иголкой! Прямо в глаз коли!

Остриё иглы коснулось божественного ока, плотно и навсегда зажмуренного. Вышивальщица ожидала, что игла как обычно невесомо скользнёт сквозь частое переплетение нитей, но двух чертей, обосновавшихся на острие, оказалось достаточно, чтобы иголочка зацепила какую-то нитку, дёрнула её, портя тонкое рукоделье. В безукоризненной ровности стежков появилась едва заметная неправильность.

— Что за чёрт? — жалобно воскликнула белошвейка. — Иголка затупилась! Надо будет захватить с собой пачку запасных…

— Правильно, милочка! — возопил Марч, выплясывая на острие иглы. — Именно: «что за чёрт?» — и главное — не забыть пачку запасных иголок! И на каждой — по пять легионов чертей! Как ты думаешь, — повернулся он к Ваалентине, — сколько иголок может поместиться в одной пачке?

— Не знаю, любимый, — шепнула чертовка, нежно прильнув к нему, — В школе мы этого не проходили.

Размышляющий

Шел пятый год как Утом стал крутильщиком. Он обжился в своем рабочем закутке и даже во сне продолжал видеть поблескивающую техническую ячейку.

А бывало, что Утом не выходил из закутка и ночевал возле ячейки, инстинктивно ловя пальцами плывущую шелковистую пряжу.

Ячейка состояла из пяти крупных пауков, которые целыми днями вытягивали тончайшие нити. Утом, сидя рядом, скручивал в узорчатую и удивительно прочную нить. Узор нити, сплетенной Утомом, был едва различим, зато ткань из такого шелка радовала взгляд благородным матовым оттенком, либо необычайным искрящимся блеском.

Раз в полгода, когда пауки выдыхались, ячейку заменяли, и тогда Утом получал несколько дней отпуска, Он не любил эти дни вынужденного безделья, потому что всякий раз приходилось заново привыкать к паукам, и работа первое время не ладилась. В середине срока пальцы сами выполняли свое дело, а Утом вспоминал школу, учителей и товарищей, которых судьба развела в разные стороны, определила на разные работы. Чаще всего думалось об Инге.

Его поступки всегда были непонятны Утому и вызывали тягостное недоумение. Работать с нитью Инг не умел — не мог освоить простейших стандартных приемов, — а уж изобрести что-нибудь свое… Тем сильнее было удивление Утома, когда он узнал, что Инг стал размышляющим. Во время последнего отпуска Утом случайно встретил Инга и теперь с неожиданным уважением вспоминал странные поступки однокашника. Выходит, Инг поступал правильно…

Пауки, доставшиеся Утому в прошлый раз, оказались не слишком удачными. Особенно один, которого Утом прозвал Беляшком. Он все время прихварывал. Его пряжа незаметно для несведущего глаза, но все же отличалась от паутины соседей. И потом Утому приходилось еще долго возиться, чтобы создать однородную нить. Из-за Беляшка четверо других пауков — обычные середнячки вынуждены были работать на износ.

Все же Утом привык к ячейке и трудился, скручивал нить в такт плывущим воспоминаниям. Он думал об Инге, с тяжелым недоумением перебирая то немногое, что знал о нем. Сменяющие одна другую картины прошлого мешали работать, дрожь передавалась пальцам, и в конце концов нить порвалась. Скрученный кончик исчез в горловине приемника. Четыре паука выпустили паутину. Беляшок, как всегда, замешкался. Утом, не обращая внимания на ячейку, поднялся, обвел закуток непонимающим взглядом и вышел на улицу. Пауки продолжали гнать пряжу. Пробегавший по пандусу рабочий муравей быстро спустился вниз и принялся скатывать в комок падающий сверху шелк.

Закуток Инга не был похож на рабочее помещение Утома. Инг обитал в небольшой светлой комнате с окном. По пандусу непрерывным потоком двигались муравьи, тащившие разные вещи на край стола, заваленного кипами листков. Эти листки напомнили Утому школу и неудачные ответы, которые он писал на таких же листках.

Инг стоял у окна и глядел на подсвеченные солнцем облака. Он уставился на Утома, не узнавая его.

— Это я, Утом, — сказал Утом.

— А! — обрадовался Инг. — Заходи. Что-то случилось?

— Нет, — ответил Утом. — Я пришел.

— Конечно-конечно. — Инг засуетился, смахнул на пол муравьиную постройку, пододвинул к столу табурет.

— Садись, садись и рассказывай.

— Я пришел, — повторил Утом.

— Ну и молодцом! — улыбнулся Инг. — Рассказывай, что у тебя произошло. Работа плохая? Что тебе не нравится?

— Нет, — сказал Утом. — Я хотел узнать, почему все так? Учились вместе, а теперь ты делаешь одно дело, я другое. Почему так? Зачем?

— Вот оно что!.. — протянул Инг.

Он наклонился к скучающему на краю пандуса гонцу, что-то быстро сказал ему. Гонец, расправив крылья, скользнул в открытое окно.

— Идем, — бросил Инг, Утом послушно встал и последовал за ним. Они вошли в закуток Утома.

Первое, что там бросилось в глаза, была новая технологическая ячейка. Старая ячейка еще пребывала на своем месте, но она более не интересовала Утома. Утом разглядывал новинку, пропуская между пальцев поочередно нити и заставляя ячейку работать в разных режимах. Готовая нить скрывалась в приемнике. Конечно, у него случались ячейки и лучше, но уже сейчас было видно, что из этих пауков — трех серых и двух побурей с красными точками на брюшках — получится на редкость дружная пятерка.

Инг долго смотрел на согнутую спину бывшего товарища, затем тихо сказал:

— Это кажется, что все так просто. Все это из-за того, что ты тоже размышляющий. Не знаю, к добру или к худу.

Инг поймал пряжу старой ячейки. Четверо голодных пауков едва вытягивали из брюшков невесомые нити, и только Беляшок, словно опомнившись, пытался гнать ровную паутину. Инг осторожно начал сучить пряжу.

Нить выходила плохая, с узелками, В отверстии пандуса появился рабочий муравей.

Он тащил бескрылую муху. Скормив муху новой ячейке, муравей на секунду замер и двинулся к Беляшку. Тот угрожающе поднял лапы, задвигал безвредными, лишенными яда челюстями. Муравей вспрыгнул на его спину. Лапы паука обвисли, нить оборвалась.

Инг кивнул забывшему обо всем на свете Утому и вышел, машинально наматывая на мизинец обрывок некрасивой, плохо скрученной нити.

Взгляд долу

— Пожалуйста, — сказал Яфмам, — прошу!

Он наклонился над столом, навис, широко расставив руки с растопыренными пальцами. Сонд напрягся, но всё же не сумел заметить того момента, когда стол украсился десятками тарелок, подносиков, блюдечек, горшочков и соусников. В некоторой растерянности Сонд созерцал дымящееся и благоухающее великолепие.

— Начинать можно с чего угодно, — пояснил Яфмам, — и на чём угодно заканчивать. Неужели вы ещё не заметили, что у нас можно всё? В разумных пределах, разумеется.

Сонд осторожно придвинул к себе ближайшую салатницу, попробовал. Вкусно. Даже слишком вкусно, как и всё здесь. "Ещё неделя, — подумал Сонд, отодвигая вторую тарелку, — и я не влезу в космошлюпку, корабль уйдёт без меня, меня оставят худеть, а здесь я никогда не похудею. А вот Яфмам умудряется быть тощим. Хотя ему всё это давно приелось".

Яфмам сидел напротив, склонившись над зелёным желейным брусочком. Воткнув в него соломинку, Яфмам лениво посасывал, и брусочек потихоньку уменьшался, почти не изменяя формы.