И сразу на душе стало легче. Культурная речь — она помогает. И вообще, мы матом не ругаемся, мы на ём разговариваем. Разозлился потому, что обидно быть бестолковым. Точнее, слишком привередливым на запахи. Чтоб у меня хуй на пятке вырос: как ссать, так разуваться!

Все началось с наводчика. Вызвонил он меня, забил стрелку в сквере. Сквер оказался на удивление зеленым, такое впечатление, будто лето уже заканчивается, а не собирается начаться. Псевдочехов смотрел на меня, щурясь. Чтобы солнце в глаз не било, надевай очки мудило.

— Чего звонил?

— Есть дело.

Седня он был не слишком разговорчив.

— Какое?

— Квартира бывшего председателя облисполкома.

— Яценко?

— Да.

— Голяк, я там был.

Он посмотрел на меня обиженно, как пидор на блядь.

— Не может быть! Он столько лет сидел на квартирах! Куда все девалось?!

— Хуй ночевал и гондон оставил. Или пропил, или в карты продул, или на баб расфинькал.

— Нет, не тот он человек! — продолжал Псевдочехов брызгать слюной. — Иначе бы не просидел так долго в своем кресле. И потом, кооператив он собирается открывать.

— Я тоже собираюсь, — ухмыльнулся я.

— Ну, как знаешь, — обиделся наводчик и поддел ногой свою сучку.

Она завизжала так, что залаяли все собаки в сквере.

На следующий день, когда я вернулся с тренировки, Иришкин не спала. Ей очень не нравилось, что я трогаю ее холодными руками за всякие теплые места. Теперь она к моему возвращению успевает приготовить завтрак и примарафетиться. Она греет мои руки, зажав между своими и целуя их, потом я ставлю ей дежурный пистон и идем хавать. Я не могу есть сразу, как проснусь, аппетит появляется часа через два. И не люблю горячую пищу, а только теплую. Сибиряки, сербающие крутой кипяток, для меня — образец дикости. И не только из-за сербанья.

За завтраком Ира сообщила кое-что, дополнившее информацию Псевдочехова:

— Петька собирается кооператив открывать. Ну, не он сам, а с отцом. Но говорит, что директором будет он. Секретаршу ищет. Красивую, длинноногую, умную…

— …и чтобы подгузники ему меняла, — вставляю я.

Ира смеется, а я думаю: ни хуя себе струя! Если бы звонил один сынок, я бы не обратил внимания, пусть пиздоболит, но наводчик, выходит, действительно слышал от Яценко-старшего. Значит, капуста у них есть и немалая. Я доел и отошел к подоконнику, положил руки на радиатор. Холодный, не топят уже. И тут меня пробило: ебать мою ноздрю!

— Яценки сейчас дома?

— Старшие на даче, прячутся от соседей, — ответила Ира, откладывая недоеденный бутерброд. Она ест медленнее меня, но заканчивает вместе со мной, как и в ебле. — Чего прятаться?! Почти всех из нашего дома уволили. Теперь дом персональных пенсионеров!

Она ждет, как отреагирую на эту хохму.

— А Петька сегодня будет в кабаке?

— Нет. Суббота — родительский день, — не без ехидства сообщила она.

— Как это?

— Едет к ним на дачу с ночевкой, чтобы мамочка полюбовалась, надавала советов и денег и наслушалась от него оскорблений.

— Значит, он вернется завтра?

— Может, и сегодня, но поздно.

— Позвони ему.

Она хмыкнула и пожала плечами, обозначив обиду на неверие ее словам, но набрала номер. Трубку повернула так, чтобы я слышал длинные гудки. Улыбка на лице — само подобострастие, ни намека на подъебку. Ну, что ж, сейчас проверим, насколько я дорог тебе.

— Одевайся, поедем к ним в гости.

— Их же… — начинает она, — …а зачем?

— Разве не знаешь?

Она ждала этого, боялась и желала. Если возьму на дело, в наших отношениях появится еще одна веревочка, даже цепь, которая прочнее многих других, если не всех вместе. Она задумалась, делая выбор. После долгой паузы спросила:

— А что мне одеть? Джинсы, наверно?

Так вот какой выбор ты делала!

— Одевайся, как обычно. По окнам и крышам лазить не будем, через дверь войдем.

— У меня перчаток нет, — заявила она.

— Зачем они тебе?

— Ну, эти… отпечатки пальцев, — ответила она, засмущавшись.

— Там и так твоих отпечатков валом, ты же бываешь у них. Это во-первых. А во-вторых, они не заявят.

— Почему?

— По качану. В первый раз не заявили, во второй и подавно не сделают.

Я нашел в кладовке разводной ключ, хотел взять пол-литровую банку с белилами, но вспомнил, что у Яценко радиатор цвета слоновой кости. Перебьемся без краски, на себя они заявлять не осмелятся.

В квартире Яценко все было так же, как и в прошлый мой визит. Такое впечатление, что я был у них вчера или позавчера. Я втянул носом воздух, ожидая почуять надвигающуюся бедность. Нет, здесь она не скоро поселится. Будет добыча, будет что отстегивать в Ялте направо-налево людям, блядям, матросам, хуесосам.

У Иры глаза, как у мартовской кошки, не воровать, а ебаться приперлась. Квартиру разглядывает, точно ни разу здесь не была. Руки, наверное, чешутся, готовы хватать все подряд.

— Все будем забирать? — спрашивает она с азартом.

— Нет. Мебель оставим хозяевам.

Ира на полном серьезе слушает меня.

— Только деньги, да?

— Да, — отвечаю я и иду через зал в родительскую спальню.

— Они там, в кабинете, — подсказывает Ира, не отставая от меня. Первый раз воровать — это еще и боязно.

— Эти оставим хозяевам на мелкие расходы, — говорю я и сажусь на корточки у радиатора.

Он громоздкий, из девяти секций. Справа две пробки, восьмигранные. Их не так давно выкручивали и подкрашивали. Я достаю разводной ключ, регулирую его под гайки.

— Зачем он тебе? — удивленно спрашивает Ира.

— Сейчас узнаешь.

Сокровища семейства Яценко были завернуты в целлофан и перевязаны на концах, как колбаски. Колбасок было пять. В трех — наша капуста, в одном — заморская, в последнем — царские червонцы. Сколько же их наштамповал император всея?! На своем воровском веку погрел я в руках пару сотен таких. А сколько их конфисковано, переплавлено? И все равно не переводятся, бродят от хозяина к хозяину, из тайника в тайник.

— Вот сволочи! — гневно произнесла Ирина. — А в долг не допросишься, все прибеднялись!

— Боялись привлечь внимание.

— И правда, Рокфеллер… — говорит она после некоторого раздумья.

— Кто?

— Петька. Говорил, что будет богатый, как Рокфеллер.

Сравнила хуй с пальцем! По совковым меркам его папаша был богат. И еще по меркам какой-нибудь Гвинеи-Биссау. Там бы он был важной птицей, ходил с золотым кольцом в ноздре.

Я закрутил гайки. Уверен, что это не единственный тайник. Должны быть на даче и в огородах бабулек, мамаш Петькиных родителей. Мне на первый раз хватит. Этого мало за неполный год отсидки, но есть смягчающее обстоятельство: подтолкнули меня на путь истинный. Я завернул добычу в газету и положил в хозяйский пакет украшенный чахоточной красоткой. Чем проще выглядит, тем меньше внимания привлекает.

— Пошли, — позвал я Иру.

Она стояла перед открытым шкафом и рассматривала шубы, лисью и седую норковую. В глазах было столько азарта, сколько у анархиста-беспредельщика при виде связанного мусора. Размер не ее, наверное, хочет их в клочья порвать. Дитя, али не разумеешь, яко вся сия внешняя блядь ничто же суть, но токмо прелесть, и тля, и погуба?!

— Оставь их. Я с ними светиться не собираюсь.

— Нет.

— Сваливаем! — потребовал я.

— Нет! — повторила она, тупо глядя на шубы. — Их тоже возьмем.

Если хочешь ты носить шапочку из зайца, полезай ко мне на хуй и царапай яйца. Все остальное пресекается на корню. Я закрыл шкаф, обхватил Иришку за талию и понес на выход. Она отбивалась так, будто от хуя оттаскивал. Подтолкнуть к воровству — не проблема, остановить — это да!

Мой миленок от тоски Сломал хуем три доски — Крепнет, крепнет год от года Мощь советского народа!

Состояние, в котором я находился после второй ходки, можно охарактеризовать одним словом — похуизм. Зоны не боялся, а работать не собирался. Работа — не хуй, стояла, стоит и стоять будет. Я ее не трогал, не самый ебанутый. Куда не посмотришь, один рубит, а семеро в хуй трубят. И во всем остальном бардак полнейший, с зоной не сравнить, там порядка намного больше. На зоне даже мат — редкость. Каждый знает свое место и ведет себя соответственно, за слова отвечает.

Кореша снабдили меня адресами наводчиков. Я бомбанул несколько хат и поехал в Крым оттягиваться. Там я действительно отдыхал. Брал бабу белую да вина красного и ебал по-черному — пустился в блудную.

Кончился сезон и я поехал в гастроли по стране. В некоторых городах тормозился на день-два. Поставлю хату и дальше подамся. В других задерживался на недельку-две, если находил подпольную секцию каратэ, в которой было чему поучиться. У мусоров я проходил под прозвищем Книжник. За то, что прихватывал интересные книги. На одной хате была такая знатная библиотека, что я чуть не засыпался, еле успел унести ноги до прихода хозяев и ничего, кроме книг, не взял. А потом мне вдруг стало скучно. Зачем воровать, если и так башлей больше, чем мне надо?! Пил я в меру, проигрывать в карты не умел, редко получалось, бабы сами на хуй прыгали — на что еще тратить?! Но я-таки нашел — подсел на иглу.

Дурь я и раньше шмалил, а кололся всего раз на зоне. Решил попробовать. Разочаровался, потому что ожидал большего. А тут заскочил в Толстожопинск, заглянул к Чичерину. Он угостил колесами, потом предложил уколоться за компанию — и покатились яйца с горки, а хозяин под гор у . Не скажу, чтоб кайф был супер, но жизнь становится намного проще. Ходишь себе, почесываешься, и так тебе все по облому, так полон самим собой, легкостью собственного бытия, что лучше не придумаешь. Но хорошо — это хорошо, а слишком хорошо — это уже хуево. К этой простой мысли я пришел не сразу, по облому было извилины напрягать. Я забросил спорт, баб, карты. Кроме наркоты меня ничего не интересовало, а на нее денег хватало. Гонят это все в газетах, что наркомы ради дозы идут на преступление. Придурки жизни, осколки жопы — да. Такие и за стакан вина глотку перережут. В те времена любителей было мало, мак и конопля где только ни росли, не ленись собирать. Чичерин каждое лето запасал целые стога маковой соломки, на следующий год оставалось. Частенько я у него на шару кололся. Приду утром, когда он для себя готовит, уколемся втроем — я, он и Кобыла, и потопал к себе. Шагаешь по улице, вокруг людишки суетятся, дерутся за кусок колбасы, а ты живешь эпохою, тебе заботы похую. Гостил я на даче у Шлемы. И ему хорошо — сторож бесплатный. Накидаю березовых дров в камин и сижу смотрю часами, как они горят, как бьется пламя.

Зима пролетела незаметно, не помню даже, холодная была или нет. В начале марта вышел я утром из дому поссать на мороз. День был солнечный, снег под деревьями отливал голубизной и воздух пах весной. И все это мимо, мимо…

Я подгреб к краю крыльца, достал из ширинки сморщенный хуек. Лучше нет красоты, чем поссать с высоты. Желтая струя пробила скважину в снегу. Я стряхнул с хуя последние капли. Сколько ни ссы, а хоть капля, но в трусы, Спрятал его в трусы и попытался вспомнить, когда последний раз ебался. Не ночует хуй в пизде, значит, скоро быть беде. Я постоял на крыльце, переминаясь с ноги на ногу. Привычка ходить босиком — все, что осталось от занятий каратэ. Хватит, решил я, подурковали — пора и честь знать. С этого дня ни капли в вену, ни сантиметра в жопу.

Решить было легко, а выполнить… Ломка — это не просто боль и даже не боль вовсе, это высшая степень желания. Я хотел уколоться, меня словно подталкивали к химке, которую я зашвырнул с крыльца в сад. Или стоит пройтись к Чичерину — и покой. Необъяснимая тревога сменялась вспышками гнева. Я метался по даче, круша старую мебель, но боли не ощущал. Когда стало совсем невмоготу, сделал горячий укол. Тело полыхнуло от внутреннего огня, покрылось ядреным потом. От меня так сильно завоняло псиной, что самому стало противно. А говорят, своя пизда не воняет. Минут пятнадцать я балбел, затем все началось с еще большей силой. Я в одних трусах выбежал во двор, упал в снег. Я катался по нему, колючему и скользкому, и казалось, что снег шкварчал и таял подо мной, как под раскаленным железом. Снеготерапией занимался до тех пор, пока не ощутил холод. Зашел в дом — опять заколотило меня. Вернулся в снег. И так несколько раз. К ночи полегчало, я забылся в тревожном сне, в котором пытался уколоться и просыпался от страха. Где была явь, а где сон — не разобрать. Главное, что ни во сне, ни наяву не ширнулся. Была ли это сила воли — не знаю. Считаю, что просто упрямство. Если решил, то расшибусь, но добьюсь своего.

Три дня я не высовывался из дачи, боялся неведомо чего или кого. Я ходил по комнатам, собирал обломки погромленной мебели, а потом сидел у камина, смотрел, как они горят, боясь оглянуться. Позади было что-то жуткое, я ощущал это что-то затылком. Чувствуют хуй в жопе, все остальное — ощущают. Справиться с жутью у меня не хватало сил. Дряблые, словно разрыхленные, мышцы разучились распирать шкуру, не способны были поднять что-либо тяжелее ложки. Но и жрать не хотелось абсолютно, только воду хлебал ведрами.

На пятый день я с утра позанимался два часа и пошел к Шлеме. Его жена охнула, увидев меня. Потом рассказывала, что я настолько с лица спал, что щеки к зубам прилипли. Она посадила меня за стол и налила полную тарелку хохляцкого борща, в котором ложка стоит, как хуй, и от которого хуй стоит, как ложка. Я наебнул одну тарелку, вторую. Нацеливался на третью, но хозяйка подсунула мне вареники с творогом и с картошкой. Света смотрела на меня, как на людоеда. Мама подкладывала мне и наставляла ее:

— Видишь, как дядя кушает? И ты так должна, а то не вырастешь!

Девочка представила, какой дылдой вымахает, и вовсе перестала есть. Она возила ложкой в тарелке и пялилась на меня черными глазенками из-под низкой челочки. Казалось, она сейчас произнесет удивленно: «Вот так хуй — не стоит, а красный!» Промолчала — и на том спасибо.

Прибежал на обед Шлема, и я сказал ему:

— Нужна хата. Срочно.

— Хорошего ничего нет, так — мелочевка.

— Давай любую. Хватит хуйней маяться!

— Правильно, пора за дело браться. Что проебано ворохами, не соберешь крохами. Твоих денег уже не осталось, — сообщил Шлема, надеясь, что наркота отшибла у меня память.

— Наебешь, когда срать сяду, не раньше и не позже, — остановил я его. — Говори адрес.

Хозяева до вечера были на работе, и я сразу пошел к ним в гости. Часа через три вернулся к Шлеме с барахлом. По пути заглянул в магазин и купил большого лопоухого Чебурашку. Подарил его Свете. Задроченная учителями спецшколы с английским уклоном и музшколы, образцово-показательная еврейская девочка закусила нижнюю губу, чтобы не зареветь от счастья, и убежала в свою комнату, позабыв сказать спасибо. Я сбагрил барахло Шлеме по дешевке и поскакал рысачить по стране советов, воруя ради самого процесса.

Милка—милка, ясный свет, Скажи, любишь али нет? Если любишь хоть немножко, Покажи пизду в окошко!

Я никогда не объяснялся в любви и не делал предложения. Мне и так давали. Еще в юности решил приберечь эти слова для единственной. С годами сложилось впечатление, что так никому их и не скажу.

Иришкин в последнее время была не просто шелковая, прямо стелилась передо мной. Задержка у нее затянулась на три недели, о чем напоминает мне при каждом удобном случае. К гинекологу идти боится, потому что тогда придется поставить меня перед выбором, а она не уверена, что сделаю правильный. Я с легким презрением наблюдаю за ее маневрами. Как это унизительно — быть бабой!

Живот у нее пока не вырос, на курорт можно везти. Подыскивать другую лень да и привык я к ней. Старею, наверное.

— Сессию сдала? — спросил я однажды утром, когда она, встав сосрання, намыливалась в университет.

— Один экзамен остался, — молвила Ира, подкрашивая губы неяркой помадой. — Ох и зануда! Такой молодой, а такой вредный!

— Преподаватель?