Он думал о бумагах, от которых зависела его жизнь, но не только о них. Бежать в темноте значило разрознить свои силы, даже если им удастся пробить себе путь из этой долины. Без его командования туркмены неминуемо растеряются, и те, кто окажется в стороне от основного отряда, бессмысленно погибнут.

– Идем со мной, – в конце концов сказал он, и вазири последовал за ним туда, где возле тлеющих углей спали туркмены.

Когда он начал шептать, все они поднялись и сгрудились возле него, бросая подозрительные взгляды на вазири. В темноте О'Доннелл едва различал очертания ястребиных лиц. Звезд не было видно, все небо закрывали тучи. Стены каменного укрепления казались большим черным пятном, горы нависали над долиной сплошной черной массой. Вой ветра заглушал негромкие голоса.

– Замолчите и слушайте меня, – велел О'Доннелл. – Это Яр-Мухаммед, наш друг. Он честный человек. Нас предали. Афзал-хан – проклятый пес, который задумал убить нас и завладеть нашими лошадьми. Слушайте! В этом укреплении есть крытая соломой хижина. Я проберусь туда и подожгу солому. Когда вы увидите пламя и услышите мой выстрел, перелезайте через стену. Кто-то из вас погибнет, но на нашей стороне будет преимущество неожиданного нападения. Мы должны взять это укрепление и выстоять против тех, кто спустится в долину, когда взойдет луна. Это отчаянный план, но лучше него сейчас ничего не может быть.

– Басмилла! – забормотали туркмены, и он услышал лязг клинков, вынимаемых из ножен.

– Да, это работа для холодной стали, – сказал он. – Вы должны перелезть через стену и захватить патанцев врасплох. И пошлите человека к тем, кто остался в загоне с лошадьми. Смелее! На все воля Аллаха.

После этих слов он скользнул в темноту, сопровождаемый безмолвным Яр-Мухаммедом, как бесшумной тенью. О'Доннелл знал, что ему удалось изменить настроение туркменов: вместо покорности судьбе теперь в их сердцах жила ярость и жажда победы.

– Если я погибну, – прошептал О'Доннелл, – сможешь ли ты довести этих людей

обратно до Шахразара? Оркан Богатур наградит тебя.

– Да проглотит шайтан Оркана Богатура! – ответил Яр-Мухаммед. – Чего ради буду я заботиться об этих туркменских псах? Я рискую своей шкурой ради тебя, а вовсе не ради них.

О'Доннелл отдал вазири свое ружье. Почти ползком они добрались до южной стены укрепления. За стеной не было слышно ни звука и не мерцало ни единого огонька. О'Доннелл знал, что в кромешной тьме их невозможно увидеть, как бы внимательно ни вглядывались часовые в темноту. Беззвучно они с вазири дошли и до западной стены, которая никем не охранялась.

– Афзал-хан спит в башне, – прошептал Яр-Мухаммед, наклонясь к самому уху О'Доннелла. – Спит или притворяется, что спит. Все люди собрались возле восточной стены и пытаются разглядеть туркменов. Им было разрешено погасить костры, чтобы не вызвать подозрений.

– Тогда вперед, через стену, – прошептал О'Доннелл, поднимаясь и схватываясь руками за верх стены. Он перемахнул через стену почти бесшумно, с легким шорохом, похожим на шелест тамариска на ветру, и так же тихо вслед за ним перебрался через стену Яр-Мухаммед. О'Доннелл несколько мгновений постоял в тени стены, обдумывая каждый свой шаг, прежде чем сдвинуться с места.

Перед ним стояла темной горкой хижина, она была ближе к западной стене, чем ко всем остальным. Возле нее краснели угли остывавшего костра. В башне на северо-западном углу стены света не было.

Велев Яр-Мухаммеду оставаться возле стены, О'Доннелл направился туда, где тлели угли. Когда он подошел к ним ближе, он разглядел людей, спавших между хижиной и восточной стеной. Сперва ему показалось противоестественным, что эти хладнокровные убийцы мирно и безмятежно спали в такое время. Но тут же он понял, что ничего странного в этом не было. По первому слову хозяина они встанут и будут убивать, а пока он этого слова не произнес, они могли спать. И разве сам О'Доннелл никогда не спал и не ел на поле битвы среди трупов?

Часовые вдоль стены были едва различимы. Они не оборачивались; лежа неподвижно, словно каменные статуи, всматривались они в темноту, из которой кто-нибудь мог появиться. Среди углей лежала длинная наполовину сгоревшая обугленная хворостина, один ее конец мерцал красным светом. О'Доннелл изловчился и схватил ее. Яр Мухаммед невольно поежился возле стены. Ему было хорошо видно, как из темноты на мгновение протянулась рука к гаснущему костру, затем рука пропала, и к нему двинулась красная точка.

– Аллах! – прошептал вазири. – Здесь темнее, чем в преисподней!

– Тише! – раздался рядом с ним шепот О'Доннелла. – Приготовься, сейчас начнутся главные дела.

Он подул на кончик хворостины, и дерево разгорелось ярче.

– Предаюсь в руки Аллаха! – прошептал О'Доннелл и шагнул к хижине, протянув горевшую хворостину к ее соломенной крыше.

В следующее мгновение возле крыши метнулся язычок пламени, и в один миг огонь охватил сухую солому. В свете огромного костра можно было ясно разглядеть фигуры вскочивших на ноги людей. Часовые повернулись и замерли в изумлении.

О'Доннелл с воинственным криком нажал на курок своего пистолета.

Один из часовых свалился со стены, успев лишь нелепо взмахнуть ружьем. Остальные падали с криками, шатаясь, словно пьяные, под шквальным огнем О'Доннелла и Яр-Мухаммеда, который стрелял в своих недавних товарищей так, будто они были его заклятыми врагами.

Все это произошло в считанные секунды, и те бандиты, которые вскочили с земли при виде огня и звуках выстрелов, не могли увидеть за пламенем двух людей, которых к тому же скрывала тень от дальней стены. Но в следующий миг послышались другие звуки – топот ног и шорохи, сопровождавшие туркменов, перебиравшихся через стену.

Некоторые патанцы услышали эти звуки и тревожно вглядывались в темноту за горящей крышей хижины, но пламя делало окружающую тьму еще более непроглядной. Они не могли видеть неумолимо приближавшуюся к ним смерть.

Через несколько секунд над укреплением раздались крики ужаса. Из темноты на бандитов набросились туркмены. Их глаза горели ненавистью, а клинки рубили беспощадно. Они навалились на бандитов, словно волна, и дрались как безумные.

Разбуженные выстрелами и ошеломленные внезапностью нападения патанцы были обречены на поражение. Некоторые бежали, перебравшись через стену и не оказав даже ни малейшей попытки к сопротивлению, но оставшиеся в укреплении, крича и воя, как волки, отчаянно сопротивлялись. Горящая солома на крыше хижины придавала всей картине особенно жуткий вид. Туркменские шапки смешались с тюрбанами, повсюду звенела сталь, ятаганы отбивались от кривых сабель, и лилась кровь.

Разрядив пистолет, О'Доннелл подбежал к башне. Он ждал, что в любой момент оттуда мог появиться Афзал-хан. Однако в такие минуты человек теряет всякое представление о времени. Минута может показаться равной часу, а час способен пролететь, словно одно мгновение. На самом деле разъяренный афганец вышел из башни почти сразу же после того, как туркмены перебрались через стену. Может быть, он и в самом деле спал, может быть, его удержала осторожность. Ведь выстрелы могли обозначать, что его люди поднялись против него.

Так или иначе, но, разъяренный, как бык, он вышел с ружьем в руках. О'Доннелл метнулся к нему, однако афганец успел разглядеть, что его бандиты гибнут под бешеным натиском туркменов. Он понял, что схватка уже проиграна, и побежал к ближайшей стене.

О'Доннелл попытался стащить его назад со стены, но Афзал-хан, изловчившись, выстрелил. Американец почувствовал тяжелый удар в живот и упал на землю, не в силах вздохнуть. Афзал-хан с победным криком потряс ружьем и переметнулся через стену. Пуля, посланная ему вдогонку Яр-Мухаммедом, не нашла своей цели.

К О'Доннеллу через все укрепление подбежал вазири и, опустившись возле него на колени, силясь найти рану на его теле, запричитал:

– Ай-яй! Он убит! Мой друг и брат! Где можно найти второго такого? Убит пулей горца! Ай! Ай! Ай!

– Прекрати причитать, – выдохнул О'Доннелл, садясь на земле. – Я даже не ранен.

Яр-Мухаммед вскрикнул теперь уже от удивления.

– Но где же пуля, брат мой? Он стрелял в упор!

– Она попала в пряжку моего пояса, – проворчал О'Доннелл, ощупывая тяжелую золотую пряжку, которая от удара пули погнулась и сплющилась. – Клянусь Аллахом, она спасла меня. Это было похоже на удар кузнечного молота. Где Афзал-хан?

– Он бежал в темноте.

О'Доннелл поднялся и посмотрел на схватку. Она была почти окончена. Уцелевшие па-танцы перелезали через стену, преследуемые туркменами. Побеждая, туркмены были так же беспощадны, как и любые другие жители Востока. Все укрепление теперь напоминало бойню.

Хижина все еще ярко горела, и О'Доннелл был уверен, что ее содержимое сгорело дотла. Огонь, который дал туркменам преимущество, теперь становился источником опасности: из долины наверняка уже спешили к укреплению бандиты, и в ярком свете пламени они могли бы легко справиться с туркменами. Он побежал вперед, на ходу выкрикивая приказания и первым подавая пример действий.

Туркмены похватали все сосуды, какие только попадали под руку, даже шапки пошли в ход. Все дружно принялись носить воду из колодца и заливать огонь. О'Доннелл бросился в дверь хижины и начал выбрасывать из нее все подряд, в основном это были обгоревшие остатки еды, и затаптывать языки пламени ногами.

Работая так, как только способны работать люди в минуты смертельной опасности, туркмены сбили и потушили пламя, и укрепление вновь окутала темнота. Однако слабое мерцание над восточными горами указывало на то, что близок восход луны.

Перезарядив ружья, туркмены расположились вдоль стены и принялись вглядываться в темноту точно так же, как недавно это делали патанцы. Схватка унесла жизни семерых людей, их тела положили возле колодца рядом с ранеными. Тела убитых патанцев без лишних церемоний выбросили за стену.

О'Доннелл справедливо считал, что когда началась схватка, бандиты в долине еще и не думали двигаться к укреплению. Не двигались они и позже, так как не были уверены в том, что означал огонь и выстрелы. Но теперь они должны были быть на пути к укреплению, и Афзал-хан, должно быть, пытался соединиться с ними.

Ветер донес до туркменов отдаленные выкрики и звуки беспорядочной истеричной пальбы. Это могло означать только одно: люди Афзал-хана едва не пристрелили в долине его самого, приняв его в темноте за неприятеля. Луна, пробившаяся сквозь тучи, осветила людей возле восточных скал.

О'Доннелл даже разглядел огромного Афзал-хана и, выхватив ружье из рук туркмена, лежавшего рядом с ним, выстрелил. В зыбком лунном свете он промахнулся, но этот выстрел послужил сигналом к началу перестрелки для обеих сторон. Бандиты, укрываясь за скалами, стреляли по стене, выбивая из нее мелкие камешки, но не причиняя туркменам никакого вреда.

Определив местонахождение врагов, О'Доннелл почувствовал себя увереннее. Взяв в руки факел, он направился в башню, сопровождаемый верным Яр-Мухаммедом, как безмолвной черной тенью. В башне нашлось много всевозможной утвари: седла, одежда, одеяла, еда и оружие, но О'Доннелл не нашел того, что искал, хотя и перевернул все вверх дном. Яр-Мухаммед расположился возле двери с таким видом, словно ему не было никакого дела до того, что искал его друг.

В конце концов О'Доннелл отшвырнул ногой какую-то тряпку и, вытирая вспотевший лоб, подошел к вазири.

– Где подлый пес хранит эти бумаги?

– Бумаги, которые он взял у Ахмед-шаха? – уточнил Яр-Мухаммед. – Их он всегда носит в своем поясе. Он не может прочитать их, но уверен, что их можно дорого продать. Люди говорили, что Ахмед-шах забрал их у того феринги, который умер.

* * *

Над долиной Курука занимался рассвет. Солнце еще не успело подняться из-за гор и только окрасило их белые вершины огненно-красным цветом. Однако никому в долине не пришло в голову тратить время на то, чтобы полюбоваться красотами рассвета в горах. В скалах разносилось эхо выстрелов, и их дымки рассеивались в рассветном воздухе. Свинец ударялся в камни и злобно свистел в воздухе, а иногда глухой шлепок обозначал попадание пули в человеческое тело. Люди отчаянно ругались, многие богохульствовали, бандиты встречали рассвет проклятиями.

О'Доннелл лежал возле бойницы, вглядываясь в скалы, над которыми то тут, то там поднимались дымки от выстрелов. Ствол его ружья раскалился от постоянной стрельбы. В дюжине ярдов от стены прижималась к земле кучка бандитов в белых одеждах.

Едва небо чуть посветлело, бандиты Афзал-хана начали не переставая обстреливать укрепление из-за разрушенных скал в восточной части долины. Трижды они пытались выйти из-за скал и атаковать, но всякий раз шквальный огонь туркменов отбрасывал их назад. На стороне туркменов было преимущество позиции, да и оружие у них было гораздо лучше.

О'Доннелл разместил в башне пятерых лучших стрелков, остальные должны были удерживать стены. Для того чтобы приблизиться к укреплению, бандитам требовалось покинуть укрывавшие их скалы и пройти несколько сотен ярдов по открытому пространству. Пока все бандиты оставались за скалами на расстоянии ружейного выстрела от укрепления.

Патанцы понесли ощутимые потери во время трех своих вылазок. Мастерство их стрелков и качество их оружия во многом уступали воинскому искусству и оружию туркменов. Однако несколько шальных пуль, посланных бандитами, все же попали в стенные бойницы.

В нескольких ярдах от О'Доннелла в нелепой позе застыл туркменский стрелок, его голову пуля превратила в сплошное месиво из крови и мозгов.

Другой туркмен лежал возле обгоревшей хижины. Ему пуля разворотила живот, рана была тяжелой, и бедняге предстояла долгая мучительная агония, однако он мужественно переносил страдания, и с его губ не срывалось ни единого стона.

Третий туркмен с простреленной рукой был куда менее сдержан: его проклятия могли заледенить кровь самого шайтана.

О'Доннелл взглянул на башню и по голубоватым струйкам дыма, вылетавшим из бойниц, понял, что все пятеро его снайперов делают свое дело так, как надо. Их задача была посложнее, чем у тех туркменов, что обороняли стены, да и укрыты они были ненадежнее. Снова и снова они пресекали попытки бандитов подобраться к лошадям в каменном загоне. Загон находился ближе к укреплению, чем к скалам, и распростертые на земле тела бандитов указывали на то, что попытки подобраться к нему были тщетными.

О'Доннелл задумчиво покачал головой. У них было много еды, которую вытащили из горевшей хижины, на территории укрепления был колодец со свежей водой; у туркменов в руках было отличное оружие и добрый запас патронов. Однако долгой осады туркменам не выдержать.

Умер один из воинов, раненный в ночной схватке. Остался в живых сорок один человек из тех пятидесяти, что выехали с ним из Шахразара. Один из них умирал, полдюжины было ранено, у одного из раненых не было шансов выжить. А снаружи у Афзал-хана было сотни полторы бандитов.

Пока Афзал-хан не отваживался штурмовать стену. Но под непрестанным огнем бандитов силы туркменов будут таять, и если небольшой их горстке удастся пробиться и уйти из долины, то это будет чудом. Никакого определенного плана у О'Доннелла не было.

Внезапно стрельба из долины прекратилась, и над скалой на стволе ружья взвился белый флаг.

– Эгей, Али эль-Гази! – донеслось от скалы, и в этом крике легко было узнать голос Афзал-хана.

Яр-Мухаммед, ни на шаг не отступавший от О'Доннелла, дернул его за рукав.

– Это уловка! Не высовывай голову из-за стены, саиб. Афзал-хану нельзя верить.

– Не стреляй, Али эль-Гази! – выкрикнул голос Афзал-хана. – Я хочу говорить с тобой!

– Выходи! – крикнул О'Доннелл.

В тот же миг среди скал появилась могучая фигура. Несмотря на собственное вероломство, Афзал-хан не сомневался в порядочности человека, которого он принимал за курда.

Он даже поднял руки, чтобы показать, что в них ничего нет.

– Иди один! – крикнул О'Доннелл.

Кто-то из бандитов поднял ружье с белым флагом, так что его было хорошо видно из укрепления. Афзал-хан шел по долине с важностью султана. Позади него среди валунов замелькали тюрбаны.

О'Доннелл крикнул, чтобы он остановился, и в тот же миг туркмены прицелились. Афзал-хана это нимало не обескуражило, он остановился и стал ждать О'Доннелла. Через несколько минут они стояли друг перед другом; в долине уже совсем рассвело.

О'Доннелл ожидал услышать упрек в вероломстве – в конце концов, это он первым нанес удар, – но Афзал-хан был плохим дипломатом.

– Ты у меня в тисках, Али эль-Гази, – заявил он без всякого вступления. – Если бы не эта собака вазири, который маячит там за стеной, я бы еще ночью, когда взошла луна, перерезал тебе глотку. Вы все уже мертвецы, и я не хочу больше терять время. Я буду великодушен. В ознаменование моей победы вы отдадите мне либо своих лошадей, либо свое оружие. Ваши кони, впрочем, уже и так принадлежат мне, но если вы пожелаете, я их вам верну. Бросьте оружие и можете убираться из Курука на лошадях. Или, если это вас устраивает, уходите со своим оружием, но пешком. Ну, что ты на это ответишь?

О'Доннелл презрительно сплюнул в его сторону. Это был жест, типичный для настоящего курда.

– Неужели мы похожи на дураков, которых может обвести вокруг пальца рыжеусая собака? – спросил он. – Всем известно, что когда Афзал-хан сдержит слово, волки подружатся с ягнятами. Если мы поедем на лошадях без оружия, вы перережете нас в ущельях. Или перестреляете из-за скал, если мы пойдем пешком.

Ты лжешь, уверяя, что наши кони у тебя. Десяток твоих людей погибли, пытаясь подобраться к ним и захватить их для тебя. Ты лжешь, будто мы у тебя в тисках. Это ты в тисках! У вас нет ни пищи, ни воды; в долине нет второго колодца. У вас скоро закончатся патроны, и вам будет нечем стрелять, потому что все ваши запасы остались в башне, а она у нас в руках.

Афзал-хан зарычал, и О'Доннелл понял, что попал в точку.

– Если бы мы были беспомощны, ты не пытался бы сейчас обвести нас вокруг пальца, а попросту перерезал бы нам всем глотки, не выманивая нас в долину, – добавил О'Доннелл масла в огонь.

– Сыновья шестидесяти собак! – прорычал Афзал-хан. – Я сдеру с вас кожу заживо! Вы будете заперты здесь, пока все не сдохнете!

– Если мы не сможем выйти из укрепления, вы не сможете войти в него, – возразил О'Доннелл. – Более того, у тебя в конце концов останется лишь та горстка людей, которая сейчас разбросана по ущелью, и тогда с гор спустятся куруки, которые сейчас выжидают где-то в горах.

Перекосившаяся физиономия Афзал-хана говорила красноречивее всяких слов.

– Наш спор ничем нельзя закончить, кроме одного, – внезапно сказал О'Доннелл.

Увидев, что патанцы под защитой белого флага постепенно выходят из своих укрытий и приближаются, он повысил голос:

– Давай сразимся здесь на открытом месте один на один холодным оружием. Если победа будет за мной, мы спокойно и беспрепятственно уедем из Курука. Если победа окажется на твоей стороне, то пусть мои люди рассчитывают на твою милость.

– На волчью милость! – пробормотал Яр-Мухаммед.

О'Доннелл, внутренне напрягшись, ждал ответа афганца. То, что он предлагал, было, конечно, очень рискованно, но это был единственный для туркменов шанс выбраться из долины. Афзал-хан колебался. Он взглянул на своих людей, словно спрашивая у них, как ему поступить. Бандиты, все как один, угрюмо смотрели на него.

Было ясно, о чем они думали. Им надоела перестрелка, в которой преимущество оставалось за туркменами, и они хотели, чтобы Афзал-хан принял предложение О'Доннелла.

Их пугала перспектива возвращения куруков, запас патронов у них подходил к концу. В конце концов, если бы они лишились своего вожака, это значило бы только, что они лишились добычи, на которую рассчитывали. Аф-зал-хан, хоть и не отличался большим умом, но понял это.

– Я согласен, – проревел он, обнажая свою кривую саблю и отбрасывая ножны. Он взмахнул ею над головой: – Подходи, подходи и умри, ты, убийца неверных!

– Вели своим людям оставаться там, где стоят! – приказал О'Доннелл.

Услышав приказание, патанцы остановились, а над стеной поднялись головы туркменов, которые пристально наблюдали за происходившим, подняв ружейные стволы дулами вверх. Яр-Мухаммед не вышел из-за стены; он стоял возле нее, как бородатый горный дух, сжимая нож.

О'Доннелл не стал терять время. Держа в одной руке саблю, а в другой кинжал, он шагнул навстречу могучему афганцу. О'Доннелл был немного выше среднего роста, но Афзал-хан возвышался над ним по меньшей мере на полголовы. Мощные плечи и грудь афганца являли собой резкий контраст изящной фигуре мнимого курда; однако мышцы О'Доннелла были словно отлиты из стали. Его арабская сабля, хотя и не такая широкая и тяжелая, как кривая сабля Афзал-хана, была достаточно длинной, а ее лезвие было выковано из знаменитой дамасской стали, его невозможно было сломать.

Противники сошлись, и зазвенела сталь. Удары сыпались так быстро, что те, кто наблюдал за схваткой, едва успевали увидеть движение сабель, хотя все были искушенными воинами, давно привыкшими к оружию. Афзал-хан дико рычал, его глаза горели ненавистью, борода развевалась на ветру, а его сабля поднималась и опускалась с такой силой, что один его удар мог бы легко снести голову верблюда.

Но всякий раз кривая сабля афганца встречала на своем пути саблю О'Доннелла, который с легкостью и проворством отражал удары Афзал-хана, будто играя со смертью. Его сабля гнулась, но не ломалась, каждый раз распрямляясь, и, подобно жалу змеи, тянулась к груди Афзал-хана, к его горлу, отчего глаза афганца налились кровью бешенства.

Афзал-хан был опытным бойцом и обладал нечеловеческой силой. Но О'Доннелл вел себя мудро, все его движения были точно рассчитаны и экономны, и это давало ему преимущество. Он сохранял самообладание, и ему удавалось все время держать наступательную позицию, даже когда бычья сила Афзал-хана отбрасывала его назад. По его лицу текла кровь – одним из сильных ударов афганцу удалось ранить его в голову – однако его голубые глаза по-прежнему лучились.

Афзал-хан тоже был ранен. Острый конец клинка О'Доннелла задел его подбородок, и теперь кровь окрасила его бороду, что придавало ему совсем уж устрашающий вид. Он рычал и размахивал своей кривой саблей, и казалось, что его неистовый бешеный натиск в конце концов сломит сопротивление О'Доннелла, несмотря на все его мастерство и хладнокровие.

Наблюдавшие за схваткой туркмены и бандиты могли заметить, что О'Доннелл старался перейти к ближнему бою. Все ближе и ближе подступал он к афганцу, все опаснее казались удары кривой сабли Афзал-хана. Однако О'Доннелл сделал быстрое, едва уловимое движение рукой с кинжалом и снова отскочил на расстояние вытянутой руки. Снова он отражал бешеные удары кривой сабли, но теперь стальное лезвие его кинжала было окрашено в красный цвет, а по широкому поясу Афзал-хана текла струйка крови.

В глазах Афзал-хана, в том, как он рычал, были боль и отчаяние. Его движения теперь напоминали движения пьяного, однако он наносил удары с удвоенным безумством.