Они репетировали место в пьесе, где Френгиз выбегает на сцену со словами: «Я родная дочь этой сцены!»

Образ юной, нежной Френгиз в трактовке Бехиджи, женщины довольно неповоротливой, толстоногой, с грубоватым лицом, всегда всклокоченной головой и в неизменно перекрученных чулках, получался более чем странным, однако Кябирлинский остался доволен ее исполнением.

— Браво, дочь моя! — похвалил ее. — Отлично! — Затем, обращаясь ко всем, добавил: — Искусство — значит гореть, кипеть, создавать! Тут требуется творчество, талант. И еще температура. Жар!.. При температуре тридцать шесть и шесть искусства не создашь. Ты должен пылать, кипеть, созидать. Художник должен принести себя в жертву сцене, он должен сгореть, превратиться в пепел, чтобы зритель поверил в образ, который он создает. Известно ли вам, что сказал Константин Сергеевич Станиславский?

Сторож Салман-киши посмотрел вопросительно на Мухтара. Роза опередила всех:

— Моя жизнь в искусстве! Кябирлинский согласно кивнул:

— Правильно! Этим самым он хотел сказать, уважаемый Салман-киши, что если не будет искусства, театра, то ему и жизнь не нужна. Ты понял, дорогой Салман-киши?

Салман-киши часто закивал головой.

Кябирлинский продолжал:

— Искусство, сцена, актер!.. Великие слова. Жизнь проходит, искусство остается! Ты слышишь меня, Бехиджа, доченька?.. Когда ты произносишь фразу: «Я родная дочь этой сцены!» — весь зал должен содрогнуться.

Кябирлинский умолк, задумался, снова заговорил:

— Я хорошо помню то время, вы его не знаете. Покойный Джафар Джабарлы написал все точно как было. Сейчас, слава аллаху, на каждую роль набрасываются десять артисток, а тогда мы не могли найти даже одну. Нам самим приходилось играть женские роли. Лично я сам столько раз играл Френгиз, Гюльтекин, Хумар…

Роза прыснула:

— Вы — Френгиз?! Кябирлинский тоже улыбнулся:

— Да, да, случалось и такое. Помню, мой двоюродный брат был бандитом, скрывался в горах, так он пригрозил: «Передайте этому своднику, если он еще раз наденет юбку и выйдет женщиной кривляться на сцену, я прикончу и его, и всех его артистов…» Нам пришлось бежать из деревни ночью, тайком, в фаэтоне. Да, были денечки!

— А вы не боялись, Фейзулла Худавердиевич? — спросила Роза.

— Ах, милая, до страха ли нам было? Мы тогда не думали ни о деньгах, ни о славе, ни о всяких там званиях. Ездили из селения в селение, играли различные пьесы: «Шач-дан-бек», «Лекарь поневоле», «Из, — под дождя — да под ливеень», «Наш постоялец покончил с собой». Мы хотели пробудить народ, открыть людям глаза… — Он вздохнул, — Да, верно говорят: что было, то прошло.

Послышался храп. Сторож Салман-киши сидя задремал. Мухтар подтолкнул его локтем, разбудил.

Фейзулла кашлянул, прочищая горло:

— Хорошо, продолжаем репетицию.

Он поднялся со стула, напрягся, побагровел, жилы на его лбу вздулись, глаза налились кровью. Обернулся к Бехидже, воскликнул:

— О, Френгиз, это ты?! Или мне снится сон?.. Ох, змея!.. Скорпион!.. О!.. Однако… Кто привел ее ко мне?!

Бехиджа растерялась, вздрогнула. По телу ее побежали мурашки. Втянула голову в плечи, затем неожиданно расплакалась.

Домой Фейзулла добрался только в полночь. Двор был погружен во тьму. Все уже спали. Он осторожно поднялся по железной лестнице, открыл ключом дверь, прошел в комнату.

Хаджар не спала. Спросила:

— Чего крадешься? Порхаешь, будто птица ночная. Фейзулла удивился:

— А в чем дело?

— В чем дело, в чем дело… Нечего дурачком прикидываться! Думаешь, не знаю, почему так осторожно ходишь? Боишься, лестница греметь будет.

— Ну да. Ведь соседи спят.

— О соседях беспокоишься?! Кто тебе поверит? Ты заботишься, как бы от шума не проснулась твоя краля. Не хочешь тревожить сладкий сон своей Ягут-ханум?

Ягут-ханум была их соседка, молодая красивая женщина, жила на третьем этаже. Она совсем недавно переехала в их дом. Кябирлинский видел ее всего несколько раз. На днях она поднималась по лестнице с ведром воды и повстречалась с Фейзуллой. Он взял у нее ведро и донес до третьего этажа. Хаджар, видевшая все это, до сих пор не могла простить мужу его галантность.

— О жене, о сыне не беспокоится, — ворчала она, — а сон этой вертихвостки бережет!..

— Не болтай глупости. Ты знаешь, я всегда так поднимаюсь, когда прихожу поздно. Зачем тревожить соседей?

— Когда прихожу поздно! — передразнила Хаджар.

— Интересно знать, почему ты являешься поздно? Где шляешься?

— Я работал. Не кутил, не развлекался…

Хаджар еще долго ворчала. Фейзулла лег, натянул на голову одеяло. Он сразу же заснул и почему-то увидел во сне Константина Сергеевича Станиславского.

Рано утром Фейзулла ушел в театр, на этот день был назначен общественный просмотр их нового спектакля. Эльдар тоже отправился на работу. Хаджар осталась дома одна.

Вскоре к ней заглянула Ана-ханум.

— Доброе утро, баджи, ты, я вижу, стираешь? Я тоже хотела взяться за стирку, да воду прозевала, опять ье идет из крана, проклятая! Что у тебя хорошего? Как дела?

— Да так, понемножку.

Ана-ханум села на стул, начала обмахиваться.

— Ох, жарко… Вчера видела твоего по телевизору, опя, он, бедняжка, не произнес ни слова, даже рта не раскрыл. Объясни мне, Хаджар-баджи, почему он все время молчит?

— Не знаю, дорогая Ана-ханум. Такая уж у них профессия, им не обязательно говорить. В том-то и весь секрет, чтобы создать роль ничего не говоря глазами, лицом, жестами. Неопытный, какой-нибудь там мальчишка, не сыграет тебе такую роль. Тут нужен опыт, умение. Всегда, когда бывают подобные роли, приглашают моего мужа. Уверены, уж он-то справится. Знают, у него большой опыт…

— Ах, вот как?.. А то я думаю, почему он, бедняжка, всегда стоит и молчит. Ни словечком не обмолвится.

Хаджар вынула из корыта простыню, начала выжимать. Обернулась к соседке:

— Хочу я тебя затруднить, Ана-ханум. Помоги мне, берись за тот конец.

Женщины принялись крутить в разные стороны свернутую жгутом простыню.

Хаджар сказала:

— Его часто вызывают на телевизор. И в кино вызывают. Только он не всегда соглашается. Ведь человек должен иметь совесть. Если бы Фейзулла был таким же пройдохой, как другие, он бы уже давно получил и звание и квартиру.

— Вот и я так думаю. Сегодня утром забегала дочь, сказала: на днях в театре дяди Фейзуллы пойдет новый спектакль; говорят, потрясающая вещь; люди из-за билетов головы пробивают друг другу. «Попроси, — говорит, — дядю Фейзуллу, пусть и нам достанет билет». Я сказала ей то же, что и ты сейчас мне. Говорю: «Дядя Фейзулла очень скромный человек, не из тех, кто будет руганью добывать билеты, если бы он мог достать — прежде всего достал бы для Хаджар-ханум, она, бедненькая, днями сидит дома, никуда не выходит».

Хаджар почувствовала, что краснеет. Нагнулась к полу, делая вид, будто ищет что-то.

— Я не очень-то люблю театр. В молодости смотрела столько спектаклей, что теперь мне хватит на всю жизнь. А захотелось бы — пошла. Он мне всегда достанет билет. Каждый вечер могла бы ходить… Дай мне тот таз, если нетрудно. Вот спасибо… Нет, я люблю телевизор. Сидишь себе и смотришь в свое удовольствие!

— Нет, не говори, театр — тоже неплохо. В телевизор ты сама смотришь, а в театре… и ты смотришь, — она подмигнула Хаджар, улыбнулась, — и на тебя смотрят… Разве не так, — Хаджар-баджи? Ты наряжаешься в какое-нибудь красивое платье, надеваешь серьги, кольца и другое, что у тебя есть, и появляешься на людях. Только не подумай ничего такого, Хаджар-баджи, я не прошу билеты. Если мне будет надо, скажу племяннику, он из-под земли достанет. Я просто так сказала, к слову пришлось… Иду на базар. Если что нужно — куплю. Вчера были отличные лущеные орехи. Взяла пять кило. А то потом, перед праздником, не найдешь. Так говори, может, что надо?

— Нет, нет, спасибо. Я ходила утром на базар.

Обсуждение спектакля проходило оживленно. Почти все выступающие хвалили постановку, давали высокую оценку, отмечали мелкие недостатки.

Кябирликский и другие актеры, разгримированные, переодетые, сидели группой в партере.

Под конец слово взял молодой человек в очках. Фейзулла впервые видел его. Аликрам шепнул ему, что это театральный критик, учился в Москве, недавно приехал, к тому же сын известного человека.

Кябирлинский отозвался также шепотом:

— Молодчина какой!.. Честное слово, когда вижу таких ребят, мое сердце наполняется гордостью. Смотри, как говорит! Соловей!.. Такие юноши — надежда народа.

Молодой критик говорил:

— …Я хотел бы коснуться еще одного вопроса — вопроса о пнях. Он сделал в этом месте паузу.

Сидящие в зале задвигались, зашептались: «Что?.. Что он сказал?.. Кого он имеет в виду? Что такое?.. Пни?..»

Молодой критик не без некоторого самодовольства ждал, когда все успокоятся, нарочно затянул паузу, дабы предельно заинтриговать присутствующих. Продолжал:

— Да, да, мне хотелось бы сказать несколько слов о пнях. Я имею в виду те самые пни, которые стоят на пути нашего развития, нашего прогресса, мешая нам продвигаться вперед. Извините, я говорю немного резко, остро, но ведь нам рано или поздно надо покончить с этой проблемой. — Он налил в стакан воды из графина, сделал несколько глотков, продолжал спокойно: — Мы жалеем отдельных людей, но не жалеем нашего искусства. Мы проявляем заботу об отдельных лицах, но не заботимся о нашей сцене. Мы уважаем наших отдельных ветеранов, — слово «ветеранов» он произнес с явной иронией, — да, да, мы уважаем отдельных наших ветеранов, но не относимся с уважением к нашей работе, к нашей профессии.

Он опять сделал паузу, интригуя слушающих.

У некоторых задрожали поджилки: «На кого он намекает?.. Интересно, будет ли называть конкретные имена?.. Или обойдется общими фразами?» Если он говорит вообще — отвлеченно, абстрактно, то все согласятся с его разумными мыслями, все присоединятся к его точке зрения, все будут громко аплодировать.

Молодой критик снова заговорил:

— Вот, к примеру, возьмем сегодняшний спектакль. Современная, со вкусом сделанная постановка. Чувствуется благотворное влияние театра Брехта. Работа режиссера и художника достойна всяческих похвал. Джавад Джаббаров создает запоминающийся образ. Но вот какой-то один актер своей грубой, несуразной игрой портит весь ансамбль, портит все впечатление… Я имею в виду… Э-э-э… — он заглянул в листок, который держал в руке. — Я имею в виду Кябирлинского. Мне помнится, Сиявуш-муаллим, он произносит в пьесе всего три фразы… Э-э-э… «Вот старик, вот ночь, вот огонь…» Кажется, так?

Сиявуш устало поднял голову:

— Да.

— Так вот… Он произносит эти слова так, в такой манере, таким голосом, что зритель недоумевает: как, каким образом, откуда этот человек попал на сцену? И второй вопрос, товарищи: как и когда он и подобные ему покинут нашу сцену? Да, да, товарищи, я спрашиваю, когда они покинут сцену и уйдут на законный и давно ими заслуженный отдых?

Последние слова — «заслуженный отдых» — вызвали в зале смех.

Критик, в свою очередь, чуть улыбнувшись, продолжал:

— Это не пустяковый вопрос. Сегодня я разговаривал об этом с товарищем Сиявушем. Он говорит: «Жалко. Как я выброшу человека на улицу?» Товарищ Сиявуш, вам жалко одного человека, а театр, искусство, наконец, зрителя вам не жалко?.. Вы знаете, как это называется?.. Название этому — мелкий гуманизм.

Сиявуш бросил с места:

— А какой крупный?

— Да, да, мелкий гуманизм, — сказал критик. — Я бы еще добавил — буржуазный гуманизм.

— Вот станешь директором — и выгонишь сам, — снова подал реплику Сиявуш.

Кто-то в зале засмеялся.

Молодой критик немного смутился, однако тотчас взял себя в руки, сказал твердо:

— Нет, либерализм нам не нужен! — и сел на свое место. Председательствующий подвел итоги:

— Итак, мы принимаем спектакль. Что же касается указанных недостатков, товарищи поработают и исправят их.

Все в зале начали аплодировать, поднялись с мест.

Каждый считал своим долгом подойти и поздравить Сиявуша, Джавада, художника.

Аликрам сказал Фейзулле:

— Ну, видал?.. Вот тебе и надежда народа! Кябирлинский попросил:

— Дай папироску.

— Ты ведь не куришь.

— Курю… иногда.

Они вышли из зала и расстались.

В фойе молодой критик, Сиявуш и художник горячо спорили о чем-то. Кябирлинский прислонился к колонне и смотрел. Он не слышал их слов, но чувствовал, разговор у них нешуточный. Он смотрел на них и невольно испытывал удовольствие: все трое были пригожи, молоды, красивы, по моде одеты, они были талантливы, умны, образованны, у каждого впереди была целая жизнь, каждого из них ждала слава.

Вдруг художник сказал что-то, и все трое громко захохотали. У всех разом исправилось настроение. Критик дружески хлопнул Сиявуша по плечу и отошел, поздоровался с кем-то на ходу, кому-то помахал рукой, кому-то улыбнулся и упругими шагами начал быстро спускаться по лестнице.

Неожиданно для себя Кябирлинский последовал за молодым человеком, подошел к нему в нижнем фойе, сказал:

— Здравствуйте. Извините, мы не знакомы, но ваше выступление очень понравилось мне. Поздравляю… Молодой критик кивнул:

— Большое спасибо, — повернулся, чтобы уйти. Фейзулла остановил его:

— Но мне хотелось бы сказать вам кое-что.

— Что именно?

— Вы считаете, Кябирлинского нужно прогнать из театра…

— Да. Или я не прав?

— Но что тогда будет?..