А здесь, в Карелии, директор новейшего, только что построенного комплекса, о котором я расскажу ниже, Владимир Бакуров поведал историю такого же набега МВД, когда без объяснения причин в его кабинет вошли офицеры милиции и предложили освободить кабинет. Для чего? Для того, чтобы здесь, в директорском кресле, вести допрос его подчиненных. Они жаждали порулить предприятием. Так уже было в бериевский период, когда экономикой, по сути, руководило Министерство внутренних дел. Люди в Карелии в панике. Вспоминают 37-й год. И не безосновательно, как видно.

ЕЩЕ РАЗ ПРО НАВОЗ

Но оторвем наконец глаза от чтения протоколов, отбросим груз вселенского скандала с души, вздохнем всей грудью и проедемся по золотоосенним дорогам Карелии в Мегрегу. Туда, где действительно в чистом поле встало чудо современной сельскохозяйственной технологии. Тот самый животноводческий комплекс на 800 голов.

На проходной оденем стерильный халат и последуем за Владимиром Бакуровым, отставным офицером-десантником, прекрасным хозяйственником, энергичным, обаятельным человеком.

Великолепные помещения из нержавеющего металла, наподобие авиационных ангаров. Стометровые ряды окон одновременно с пульта сдвигаются вверх-вниз в зависимости от температуры. Два "ангара" для отдыха и кормежки. Здесь травяная подстилка под бок коровам, чесалки, поилки. Никакой привязи. Хочешь, милка, гуляй, хочешь — ложись спать. А на дойку — по коридору в специальное, стерильное помещение тоже вольным коровьим ходом.

У каждой рогатой головы на шее электронный чип. А в компьютере за стеклом можно узнать, сколько она съела сегодня, выпила и дала молока. После чего вносятся коррективы в ее содержание.

Навозоудаление и кормораздача — самое сложное в животноводстве, особенно в комплексах таких масштабов. В старых советских коровниках доярки вручную таскают тачки с кормом. Навозом переполнены были ямы на задках ферм. Зловонная жижа разливалась по территории, делая её непроходимой. А что здесь? Сток. Приямок. Мощный насос, и по трубопроводу эта масса ценного биологического материала уносится в огромную металлическую емкость. Такие бывают в нефтехранилищах. Мечта Бакурова — накрыть ёмкость колпаком, собирать газ и с помощью его вращать электрогенератор. Своей энергии хватит на всё обслуживание комплекса. И я верю, у него это получится. Чудо произойдёт. Если, конечно, перестанут творить чудеса излишне бдительные милицейские чины, когда у человека просто кончится терпение, и он пошлет всё подальше.

А заготовка кормов? Я всё думал, как же шведы и финны, живущие под таким же пасмурным, дождливым небом, умудрялись досыта кормить свой скот. Как сено сушили? Оказалось, сено и сенокос — это понятия отжившие. Теперь в любую погоду заготовляют зеленую массу, и опять же не в силосные ямы её укладывают, не в траншеи, засыпая песком и землей для консервации, а набивают в гигантские полиэтиленовые рукава в два человеческих роста. И такие кишки укладывают на асфальтовые площадки рядом с коровниками. Нет, не зря каждому посетителю комплекса положен стерильный халат.

Начиная здесь директором полтора года назад, Бакуров на старой, разбитой "Волге" сам за рулем по два раза в день мотался до Петрозаводска — столько было согласований, таков был темп жизни. По 600 километров в день. Недаром не выдержало сердце у его предшественника. Вот и "Волга" развалилась. Он купил себе недорогую иномарку, рабочую лошадку. И это тоже вызвало подозрение у "надзорных". Они ведь сориентированы на "расхищение и коррупцию". Отремонтировал Бакуров запущенную контору — а как же иначе принимать иностранцев и вести совещания с фирмачами из Лаваля, где у каждого монтажника ботинки начищены и белые рубашки каждый день? Элементарные нормы гостеприимства. Ан нет. Опять впаивают тебе "расхищение".

В конторе Бакуров организовал небольшой музей. Сорок лет совхозу. Смотришь на лица людей семидесятых годов, и понимаешь, что они из другой эпохи. Так же когда-то смотрел на дореволюционные снимки. Вот вереница лошадей, запряженных в волокуши, тянет корм к ферме. Это тридцать лет назад. А вот блестящий "Кировец" везёт зелёную массу в контейнере к упаковочному агрегату сегодняшней Мегреги. Главный интерьер конторы как раз и составляют такие исторические снимки. Всё сделано с большой любовью к людям. И прежде всего сам животноводческий комплекс. Говорят, привозили на новый комплекс одну ударницу-доярку, орденоноску. Она попросилась "перед смертью" поглядеть, как нынче "бабы робят". И на колени пала, стала поклоны отбивать в честь тех, кто создал эти хоромы. Плакала от радости. Такова народная, не чекистская, оценка сделанного и тех, кто жизнь на это кладет.

РЫБАК И ОЗЕРО

В Онежское озеро, на карте, Скандинавия словно бы пальцы свои скальные запустила. И между этими "пальцами" — шхеры, заводи с зеленоватыми скальными берегами — такие удобные для устройства рыбоводческих садков. Едем по озеру, нет, по-морскому, идем, на корабле с тракторным мотором и низкой осадкой. Шаг с борта — и на мостки садка, внутри которого "кипит" форелевое стадо.

За рулем, нет, за штурвалом, конечно же, сам хозяин этих шхер — Николай Федоренко. Тоже типичный народный деятель чисто славянского типа. Неугомонный, громкоголосый, с юмором. Начинал здесь обычным рыбаком. Так шутят о его фантастической работоспособности: "Федоренко с братом всю рыбу выловил в озере. Потому ничего и не оставалось ему, как за рыбоводство взяться".

Форель в садках — это прекрасно. Но еще замечательнее — плавучий дом семьи Федоренко. А где жить иначе? Землю на берегу не дают. Покупает он трубы полтора метра в диаметре. Заваривает с торца. Получается плот. На нем — настил. И дом из бруса с центральным отоплением и газовой плитой в кухне.

Пьем чай у раскрытого окна. Под окном — плещется форель. Под действием ее плавников ходит бурунами вода озера. Солнце слепит на водной глади.

Николай возмущается:

— Кому это в голову пришло завозить к нам в Россию форель из Чили! Как масло из Австралии. С норвежцами мы успешно конкурировали. И вдруг — такая напасть. Чили! Сейчас я могу свою рыбу продать только за себестоимость и ниже. Разоряюсь! Конечно, в Чили — там тепло круглый год. Она растет быстрее и дешевле выходит. Но ведь как в качестве теряет при перевозке! Да и откуда знать, чем ее там кормят. Кто защитит нас, отечественных производителей? Не для этого ли существует государство? Не для этого ли мы налоги платим, чтобы нас оградили от экономического давления извне?..

Все эти годы, восемь лет, я рыбу сдавал с икрой. Привожу переработчикам десять тонн. А мне говорят — заплатим только за три. Остальное — икра. Потроха. Невыгодно с икрой продавать или непотрошенную. Да подавай еще теперь вам, горожанам, и филированную. Без костей. В примитивных условиях потрошить — санитария нарушается, экология. Вот и решил построить перерабатывающий заводик по всем санитарным стандартам. Нужно только, чтобы давали кредиты под планируемое строительство. Будет у меня и шоковая заморозка, и глазировка — чтобы при перевозке не окислялась. Озоновая обработка, самая современная…

Но главное сейчас — чилийские поставки. Откуда они взялись! В прошлом году я своей форели зимой едва 50 тонн распихал. Уже Новый год прошел, а у меня еще 150 рыбы сидит в садках. Ужас! Ведь весной она вся сдохнет. Ее икра разопрет, она на дно ляжет и конец.

Потому если в скором времени не введут таможенные пошлины на чилийскую рыбу, мы даже по себестоимости не сможем продать свою. Пять хозяйств уже закрылось. У меня убытков около четырех миллионов…

Обратно мы шли с баржой на буксире. На берегу ждал грузовик с кормом. Рабочие приступили к погрузке. Мы распрощались с Николаем Федоренко в тревожном настроении.

ЭПИЛОГ

Перед отходом поезда на Москву зашел попрощаться в минсельхоз. И здесь стал свидетелем продолжения детективного сериала с наездами и запугиванием министра. Вот сотрудники только что записали телефонный разговор. Позвонили "лоббисты" той самой питерской фирмы, которая пытается захватить чрезмерно большой кусок побережья Ладоги. Пленочку оставят в министерстве как вещдок, предъявят куда надо как неоспоримое свидетельство "подковерной деятельности" тех структур в республике, которым на самом деле поручено с такой деятельностью бороться.

Москва — Петрозаводск — Москва

Фёдор Гиренок КОД ИСТИНЫ

Различение наук о природе и наук о культуре воспринималось когда-то как эпохальное событие, как интеллектуальный подвиг ученых. Возможно, что так оно и было. Но время шло, ореол подвижничества в социальных науках испарялся, и то, чем еще недавно восхищались, незаметно превращалось в околонаучную рухлядь, в банальность и маловразумительные рассуждения.

Постепенно методологам науки удалось превратить некогда блистательные имена, такие, как Виндельбанд, Риккерт, Дильтей, Брентано, в некий фиговый листок, которым прикрываются самые интимные места социальных и гуманитарных наук. И особенно вопрос о статусе их научности.

Обо всем этом не стоило бы заводить разговор, если бы не находились еще Дон Кихоты, которые пытаются сорвать фиговые листки социального познания, чтобы обнажить истину и показать ее миру. К таким Дон Кихотам, на мой взгляд, относится Юрий Качанов, написавший книгу "Эпистемология социальной науки".

Во время чтения этой книги мне на ум спадала одна и та же мысль: а не дурят ли нас эпистемологи социальных наук? Не создают ли они сами вербальные пирамиды? Не хотят ли они статус науки тому, что наукой не является? Не пытаются ли они одни фиговые листки незаметно поменять на другие? И вот к какому выводу я пришел. Эпистемология социальных наук — это греза начинающего социолога, его соблазняющий самообман. И вот почему я так думаю.

ЭПИСТЕМА

Книгу Качанова я стал читать не с конца, как советовал автор, а с начала, с предисловия. В предисловии же все нити ведут к эпистеме — к концепту, придуманному Фуко. Поскольку меня интересует Качанов, а не Фуко, постольку я принимаю Фуко в изложении Качанова.

Итак, что такое эпистема и зачем она нам нужна. Все дело в том, говорит Качанов, что она, эпистема, науку-то как раз и делает; не будет ее, не будет и социальных наук, без эпистемы никак нельзя, без нее даже Шюц не получится.

Эпистема, разъясняет нам Качанов, — это "дискурсивное поле, в рамках которого вырабатываются научные представления". Но не нужно думать, что после этих слов нам покажут как тех, кто вырабатывает эти представления, так и сами эти представления. Ничего подобного Качанов не делает. Вместо этого он монотонно будет убеждать нас в том, что эпистема — это не что иное, как базовый код социальной науки. Но позвольте, если это код, то это не поле, в котором вырабатывают научные представления. Их вырабатывают там, где нет никакого кода. Код не требует субъектности, к нему не применимо слово "вырабатывать". Код может себя только обнаруживать, осуществлять, показывать. Всё это, согласно Качанову, означает лишь, что в те времена, когда социологии еще не было, код её уже был. Он лишь ждал подходящего случая, чтобы заявить о себе.

Помимо этого, рассказывает нам эпистемолог Качанов, эпистема представляет собой социальную структуру, существующую прежде всех других структур. Я понимаю, что есть структуры и структуры. Я также понимаю, что кролик и его оплодотворенная яйцеклетка — это разные структуры, что между ними дистанция огромного размера, потому что одна из них действительно структура, а другая — это, как сказал бы Делез, тело без органов. Но я не понимаю, почему Качанов код, или тело без органов, называет кроликом, то есть социальной структурой. Более того, эпистема представляется Качановым как особая структура. Особенность ее состоит в том, что она дискурсивна. А это значит, что мы имеем в ней не просто последовательность суждений, а такую последовательность, которая социально обусловлена. Получается парадокс: с одной стороны, эпистема — это код социальности, а с другой стороны — это то, что этой социальностью обусловлено.

Приведу пример. Я считаю, что красивыми могут быть только здоровые толстоногие и розовощекие девушки с короткими пальцами сильных рук. Это моё суждение социально обусловлено — я живу в деревне. Но неясно, почему я должен считать это суждение научным, почему научными нельзя считать те суждения, которые как раз социально не обусловлены. Ведь социально обусловленные суждения — это докса, мнение. Ответ на эти вопросы прост: в социологии нет социально необусловленных суждений, и задача Качанова состоит в том, чтобы, несмотря ни на что, социологию отнести к наукам. Мне же остается лишь напомнить, что если эпистема — это все-таки код, то она не может быть социально обусловлена. Если же она обусловлена, то это и не код, и не структура, по законам которой конституируются все другие структуры. Но тогда это мнение улицы, которому Качанов хочет придать статус научности, ибо, если я правильно понял эпистемологию, научным, по Качанову, является любое суждение из научного производства дискурса. Иными словами, все, что скажет социолог, — это и есть наука. Социолог, в изложении Качанова, предстает в качестве психоаналитика, задача которого состоит в том, чтобы навязать нам свои комплексы, то есть дискурсы.

Конечно, эпистемологу многое можно простить, в конце концов, эпистема — это только эпистема. А вот, например, Фуко — это все-таки Фуко. У него, как и у Маркса, есть "исходная клеточка исследований". У Маркса она называется товаром, у Фуко — эпистемой. Маркс выделяет особый товар — рабочую силу. Фуко выделяет особый дискурс — код. Маркс извлекает из своей клеточки схему буржуазного общества. Фуко извлекает из дискурса социальный порядок.

Но Качанов — это не Фуко. Нет, Качанов идет дальше Фуко и глубже Маркса. У него в эпистеме спрятан глубинный уровень социологического знания. Для того чтобы достичь этого уровня, нужно быть делосским ныряльщиком. Нырнёт социолог в пучину эпистемы — и любуется её порядком, но, когда вынырнет, у него с собой никаких новых знаний не оказывается, и рассказать ему нам нечего. Поэтому главный тезис Качанова звучит так: социология существует не для профанов, а для социологов. Пока живо племя социологов, будет жив и ученый дискурс о социальной действительности, будет жива эпистема. А поскольку все эти социологические дискурсы разные, постольку социологом может быть лишь тот, кто удерживает эти различия.

СУБЪЕКТИВНОСТЬ

Качанов пишет: "Использование понятия "эпистема" предполагает, что субъективность и интенциональность выступают функциями социальных структур (общественных отношений, практических схем и т.д.), а не как нечто первичное". Если бы субъективность выступала как нечто первичное, то мы бы имели дело с антропологической реальностью, которая всегда противостоит социальной реальности. Но Качанов не антрополог, а социолог. Он отправляет антропологическую реальность в ссылку, на периферию. Антропологическая стихия обозначается в социологии словом "девиация". Социологи с завидной постоянностью пытаются поставить ее под контроль и сделать производной от социальных структур. Вот и Качанов репрессирует человека, отнимая у него субъективность и передавая ее социуму. Субъективность — это для него не качество человека, а функция социальных структур. Таковы требования к человеку современной социальной эпистемологии. Но если это так, то тогда Качанову нужно признать, что верит в Бога не человек, а некое социальное отношение, что вера вообще — это не антропологическая проблема, а социальная. А это значит, что не я верю, а верит то отношение, в которое я как покупатель вступаю по отношению к продавцу, то есть верит некое ролевое социальное отношение. Это не я, а социальная структура обладает субъективирующим мышлением, любуясь цветами и наслаждаясь их ароматом. Она же страшится смерти, экзистирует и видит сны.

Приписав субъективность бессубъектным структурам, социальная эпистемология заставляет социальные отношения выполнять функции трансцендентального субъекта. Но, устраняя субъект-объектный дуализм, эпистемологии нужно радикально пересмотреть весь состав как субстанциалистских, так и реляционных понятий. И, прежде всего, ей нужно ввести представление о беспредметной социологии и неинтенциональном сознании. Но этого-то как раз Качанов и не делает. Тем самым эпистемолог, выходя за пределы субъект-объектных отношений, сам того не ведая, попадает в пространство нейтрального опыта или, что то же самое, в пространство мистерии и социальной алхимии. Следовательно, ему нужно научиться говорить на языке, по крайней мере, тождества субстанций и субъекта, на котором любая теория оказывается практикой, а не знанием-репрезентацией.

Я должен признаться, что мне очень нравится мысль Качанова о том, что социальное знание выступает как знание различий между дискурсами социологов. Замечу лишь, что знание различий — это не научное знание. Это не то знание, которым удерживается различие между знанием и заблуждением. Поэтому я хочу напомнить эпистемологам, что после расставания с субъектом возникает нужда не в событии истины, а в беспредметном эффекте; не в объективированном знании, а в действии внутри самой социальной реальности.

ИСТИНА

Рассуждения Качанова об истине социальных наук противоречивы. Вместо того, чтобы отказаться от употребления этого слова, он придумывает разные метафоры, которые имеют скорее литературный смысл, нежели философский. Вот Качанов говорит об открытости социальной истины. Но истина-алетейя имеет смысл лишь в присутствии истины-мистерии. Между тем, эпистемология Качанова игнорирует сам факт ее присутствия. "Докса, — пишет Качанов, — участвует в стихийном воспроизведении социального порядка, а социологическая истина — хотя бы потенциально! — может служить условием его трансформации". То есть Качанов превращает социолога в революционера. Но в том-то и дело, что революционером является не социолог, а истина. Любая истина революционна, то есть антисоциальна и антикультурна. Но вот если добавить к истине прилагательное, то это прилагательное изменит смысл истины. Социологическая истина — это истина, поставленная на службу социуму. Не потому ли Качанов трактует истину как-то по-пролетарски, как встречу "производства социологического дискурса" с социальной действительностью. Само выражение "производство социологического дискурса" звучит пародийно, неуклюже, как будто это фабрика по производству истины. При этом Качанов уверяет нас, что событие социологической истины имеет в себе основания, потому что оно детерминировано внешними отношениями. Что, конечно же, смешно. Потому что оно либо детерминировано, либо имеет в себе основания и никакой псевдодиалектики здесь быть не может. Равно как истина не может быть избыточной только лишь потому, что она не сформирована целиком и полностью социальными структурами. Если она сформирована хотя бы отчасти, то эта часть лишает любую истину полноты и избыточности.

РЕЗЮМЕ

Завершив чтение "Эпистемилогии социальных наук" Ю. Качанова, я понял, что самое ценное в этой книге содержится в послесловии. Я согласен с Качановым, что в русской социологии нет места социальной истине, но в отличие от Качанова я думаю, что ей нет места и во всякой социологии. Я согласен, что если социологи и могут что-то делать, так это мыслить, но мыслить и знать — это разные вещи. В социологии знания не сопряжены с мыслью, а мысль — со знанием. Самое интересное состоит в том, что социология в России даже мыслить не умеет. Мы умеем только более или менее талантливо пересказывать чужие мысли, но это-то и обидно.

Послесловие Ю. Качанова к книге "Эпистемология социальной науки" ценно тем, что оно действительно срывает фиговые листки со всего корпуса социальных, как, впрочем, и гуманитарных наук. Поэтому я говорю: не читайте книгу Качанова с начала. Читайте её с конца. Не читайте его эпистемологию. Читайте сразу же его послесловие.

Елена Антонова НА СВЕТЛОЙ НОТЕ

В последнюю декаду сентября на сцене Большого зала Московской консерватории Российский национальный оркестр под управлением Михаила Плетнева (хорошо, что на сей раз РНО предпочел этот прославленный зал) с перерывом всего в пять дней сыграл два монографических концерта двух внешне сильно разнящихся композиторов — Николая Андреевича Римского-Корсакова и Франца Шуберта. Не знаю, было ли это сделано Плетневым намеренно (кажется, необдуманных поступков за ним нет), но концерты явно показали, что, несмотря на большую разницу во времени и месте жизни, мировосприятии, опыте славянофила Римского-Корсакова и чисто немецкого разлива романтика Шуберта, объединяет их нечто куда более существенное. Начать хотя бы с того, что оба они — мелодисты, для которых неиссякаемым источником творчества всегда были песни родного народа, что и принесло им статус знаковых композиторов русской и немецкой классической музыки. Да и перипетии их жизней, олицетворявших собой лучшие образцы русского и немецкого характеров вкупе с их достоинствами и недостатками, внутренне схожи. Искренние, честные, неподкупные, непрактичные бессребреники — оба они немало неудобств доставляли не только себе, но и близким людям. Эти качества косвенно отражает и сочиненная ими музыка, в которой нет места сухому расчету, но которая поэтична, красочна, тяготеет к сказочности и фантастическим картинам. Жаль, что в наше "деловое" время такие характеры и такая музыка в силу малой их востребованности не имеют развития и мельчают. Концерты Плетнева сотоварищи тем и хороши, что нередко являются катализаторами подобных нетривиальных мыслей.

На первом вечере, посвященном музыкальным картинам и отрывкам из опер Римского-Корсакова, композитор предстал перед нами во всем блеске своего симфонизма. Да это и немудрено. Ведь начинал он как успешный симфонист, на чьем счету три крупные симфонии, две увертюры, Симфониетта, Прелюдия, Сюита "Шехерезада", не говоря уж об инструментальных концертах. Осуществив в конце минувшей весны концертную постановку оперы "Майская ночь", Плетнев был, по-видимому, так захвачен ее музыкой, что ему было жаль прерывать сотворчество с этим недюжинным сочинителем. И это хорошо! Иначе не испытать бы нам того наслаждения, которое в тот вечер выпало на нашу долю. Не услышать бы известной симфонической картины "Сеча при Керженце" из оперы "Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии", которая в противовес расхожим ее трактовкам прозвучала не слишком громко, но в устрашающе быстром темпе, что, имитируя набег легкой татарской конницы, вызвало впечатление необоримого рока. Не услышать бы симфонической картины из III акта оперы-балета "Млада" "Ночь на горе Триглаве", удивительной по содержанию и исполнению. Эта опера, посвященная жизни и языческим верованиям западных полабских славян, из-за тяжеловесности сюжета давно снята с репертуара всех оперных театров, да и музыку ее исполняют крайне редко. А между тем эта картина, где в фантастически дивную ночь праздника Купалы танцующие тени усопших уступают место шабашу нечистой силы и злых богов с Чернобогом во главе, чьи козни прекращает лишь крик петуха, по мастерству музыкальной живописи и передаче ее оркестром потрясла зал в буквальном смысле этого слова.

Тон второму отделению концерта задала солнечная и веселая музыка русских сказок. Сюита из оперы "Снегурочка" с ее весенними плясками птиц, скоморохов и даже царя Берендея зарядила публику весенним настроением. А потом Три чуда из оперы "Сказка о царе Салтане" подняли градус настроя еще выше, так что сыгранный на бис "Полет шмеля" ничего к этому добавить уже не мог. Остается только помечтать, чтобы ту же программу РНО как-то исполнил и для западной публики. Может, тогда она лучше бы поняла и "загадочный" русский характер, и русский менталитет.

Следующий концерт был посвящен музыке одного из самых песенных, светлых и трагичных композиторов Западной Европы — Шуберта. Плетнев остался верен самому себе и здесь, соединив в I отделении вместе с редко исполняемой Увертюрой к пьесе "Розамунда" широко известную Восьмую (неоконченную) си-минорную симфонию, состоящую всего из двух частей. Этот шедевр зрелого (25-летнего!) музыканта, который тот не захотел завершить и довести до привычной 4-х частной формы, редко удается услышать, не ощущая некоего смутного неудовлетворения. Дело в том, что обладающий редкостным музыкальным чутьем романтик Шуберт так построил это сочинение, что мелодичные песенные начала тем первой и второй частей, перекликаясь друг с другом, оппонируя друг другу, создают то совершенство архитектоники, ту завершенность чувств, мысли и формы, которые и величают гармонией и красотой. Эта симфония-исповедь Шуберта безбрежно трагична, но и светла одновременно. Она подобна жизни, где одна из главных ролей отведена целомудренной сдержанности. Именно так, бережно и тактично, ни на йоту не изменяя авторскому замыслу, прозвучала для меня эта симфония в исполнении оркестра под управлением Плетнева. Это было исполнение, которое можно считать конгениальным.

Сообразуясь с собственным чувством построения программы, Плетнев и на этот раз завершил концерт на более светлой ноте, сыграв редко исполняемую Симфонию N5 в 4-х частях, которая была создана 19-летним композитором. Написанная в моцартовском стиле, что так бесило его учителя Сальери, симфония так и искрится полнотой жизни, непосредственностью и радостью творчества, естественными состояниями духа юного гения. Чувство меры и такт позволили исполнителям и здесь не переусердствовать ни в чем и сыграть так, что сами собой в памяти всплыли слова незабвенного нашего Пушкина: "Из наслаждений жизни одной любви музыка уступает, но и любовь — мелодия!"

Владимир Бондаренко ЗАМЕТКИ ЗОИЛА

Владимир Сорокин со своим новым романом "Сахарный кремль" будто подгадал к началу осетинских событий и резко отрицательной реакции всего западного мира на поведение России. Псевдопатриотическое руководство, состоящее из чекистов, полная международная изоляция, плавное соединение чекистов, патриотов и Светлого Праздника Рождества Христова, некая православная опричнина, постепенная китаизация населения — что это, как не современная Россия?

"Растёт, растёт Стена Великая, отгораживает Россию от врагов внешних. А внутренних — опричники государевы на куски рвут. Ведь за Стеною Великой — киберпанки окаянные, которые газ наш незаконно сосут, католики лицемерные, протестанты бессовестные, буддисты безумные, мусульмане злобные и просто безбожники растленные, сатанисты, которые под музыку проклятую на площадях трясутся, наркомы отмороженные, содомиты ненасытные,.. оборотни зловещие, плутократы алчные…" и так далее. И не понять, как автор сам к такому государственному устройству относится: может, мечтает о нём. Конечно, ирония проглядывает, но, скорее, не к идее православно-чекистской, а по отношению к героям, которые (как и в жизни нашей ) сплошь циники и лицемеры, псевдопатриоты и псевдогосударственники, псевдохристиане и псевдоморалисты. Все они после официальных мероприятий радостно занимаются и содомитством, и наркоманией, и всеми другими грехами. Вроде бы хорошо : разоблачается фальшивая псевдогосударственность, но и разоблачение это сорокинское, увы, тоже фальшивое.

Не получилось у Владимира Сорокина ни утопии, ни антиутопии — сплошь растянувшийся фельетон на путинское правление. Честно скажу, первую часть этой государевой эпопеи "День опричника" мне было гораздо интереснее читать. "Сахарный кремль" — это уже автопародия на самого себя. Страшно сказать, но, думаю, писатель Сорокин: негодяй, развратник, эпатажник, бунтарь эстетический — закончился. Его нынешняя вполне, насколько я знаю, благополучная буржуазная жизнь его и раздавила. Все нынешние страсти и скандалы, даже вся вымученная эротика — такие же псевдо, как и описываемое им государственное правление. Он сам — один из своих присыпанных сахарком вонючих героев.

Даже объем романа фальшивый. Как красотка с надутыми силиконом грудями. Вот и весь роман "Сахарный кремль" — силиконовый, будто после операции хирурга-косметолога. Всего 18 печатных листов, а издали аж на 350 страницах большого формата. Между печатными строчками можно целые письма писать — для детей, что ли, пятилетних постаралась "Астрель", или для подслеповатых стариков, чтобы различали без лупы крупные буквы? Истинный объём романа в два раза меньше. Вот и действие романа тоже раздуто, ибо его на самом деле и нет. Это мог быть острый газетный фельетон о псевдопатриотизме господ Познеров и Швыдких, Кудриных и Чубайсов, которые днём ищут членов антирусской секты, а вечером сладострастно эту Русь ненавидят. На пять страниц, не более.

Думаю, своим романом Владимир Сорокин окончательно разочаровал всех своих былых поклонников. Когда-то он был и на самом деле талантливым имитатором, пересмешником — сейчас даже себя имитировать не в состоянии.

Пожалуй, самое интересное в романе — это два эпиграфа, выдающие замысел романа, тайную мечту Сорокина объединить утопию и антиутопию вместе.

С одной стороны листа великолепное и восторженное хлебниковское : "Русь, ты вся поцелуй на морозе! Синеют ночные дорози". С другой стороны — потаенно-русофобское признание маркиза де Кюстина из книги "Россия в 1839 году" : "Но сколько произвола таится в этой тишине, которая так влечет и завораживает! Сколько насилия! Сколь обманчив этот покой!"

Об этом и хотелось написать Сорокину: сразу о поцелуе на морозе и об обманчивости покоя. О влечении и завораживании самого автора этой обманчивой Россией, и о произволе, таящемся в тишине покоя. Блестящие эпиграфы, блестящий замысел. Не получилось. А жаль. Получился на самом деле "сахарный Кремль", то есть не подлинный, со всеми страстями и напастями, а для детей, поддельный, из сахарного порошка. Вот и страсти все, и эротика, и даже ненависть в романе какая-то сахарная. Действия нет, характеров нет, героев (добрых ли, злых) нет, любви тоже нет. Пудра какая-то липкая. Даже его звуковые и ритмические словесные повторы, явно заимствованные из ритуала шаманов, утратили свежесть, и не способны ввести в транс, в экстаз. Имитация фальшивого оргазма. Так фальшиво изображает страсть поношенная проститутка, давно уже ничего не испытывающая от любовного процесса, лишь умело постанывающая, дабы растрясти кошелёк клиента.

Вот и пришлось оживлять текст пародиями на своих соперников в мире литературы и культуры. Вставлять знакомые всем читателям фигуры политиков. (Кстати, кто их узнает лет через десять-двадцать? Сорокин осознанно пишет однодневку, лишь бы читатель съел). Но и пародии крайне плоские, не чета нефёдовским: "Мелькает какой-то Пургенян, как говорят, известный надуватель щек и испускатель ветров государственных, бьют друг друга воблой по лбу двое дутиков, Зюга и Жиря, шелестит картами краплеными околоточный Грызло, цедят квасок с газом цирковые, разгибатель подков Медведко и темный фокусник Пу И Тин… С воплями-завываниями вбегает в кабак Пархановна, известная кликуша московская… Встает Пархановна посреди кабака, крестится двумя руками и кричит что есть мочи:

— Шестая империя!! Шестая империя!!!"

И так далее. Ни на шестнадцатую полосу "Литературки", ни на фестиваль "Русский смех" никак не годится. Лишен начисто Владимир Сорокин чувства юмора.

На мой взгляд, всё творчество Сорокина — это попытка создания слоёного торта. Нижние слои полностью из дерьма, сверху попытка подсахарить, залепить глазурью, придать серьёзность всей конструкции, создать нечто, наподобие замятинского "Мы" или ремизовских сказов о России. Но субстанция в нижних слоях торта больно жидка, растекается, сахарок ломается, глазурь трескается, и вся конструкция рушится. Вот и будут его держать, как имитатора России, западные издатели, будут поддерживать цирковые Медведко и Пу И Тин, как бы подтверждая нашу свободу слова. Он даже во враги всамделишные не годится. В ерофеевском "Свете дьявола" есть хоть с чем и о чем поспорить. А писатель Сорокин — это как новый прокремлевский Союз правых сил и другие мнимо-оппозиционные партии думские: демонстрирует то, чего нет. Уверен, читатель, даже самый преданный, от Владимира Сорокина отвернется. Уже отворачивается. Ни Немзеру, ни Курицыну, ни Данилкину этот дурно попахивающий сахарок не приглянулся. Нам тоже.

Вадим Момотов АПОСТРОФ

Иван Беляев. Судьбы земщины и выборного начала на Руси (Пути русского имперского сознания). — М.: Москва, 2008, 168 с.

Труд известного русского историка, несомненно, является сегодня актуальным произведением, хотя и описывает давние события становления земского строя на Руси. Работа была написана по заказу великой княгини Елены Павловны как исследование о началах, становлении, развитии земских представительских учреждений в России. Шел 1864 год, продолжалась эпоха "Великих реформ", разгорались споры и дебаты. Идеи профессора Беляева по своей направленности созвучны духу славянофильства, и это не случайно: он был учеником Погодина, поддерживал взгляды Киреевского, Хомякова, Самарина — идеологов русского славянофильства, апологетов общинного строя.

В своей работе историк рассматривает два властных начала: княжескую власть и власть выборную, вечевую и земскую. Так, он показывает самостоятельность выборных представительств относительно княжеской власти, но вместе с тем обращает внимание читателя как на взаимодействие, так и на "параллельность" существования этих начал, а зачастую и на открытую конфронтацию между ними. Ученый показывает изменения, которые происходили с течением времени в структуре и организации земств, начиная с древнейшей эпохи первых русских князей до середины девятнадцатого века. Через всю книгу незримо проходит мысль о том, что земская власть имела силу лишь тогда, когда ослабевала власть верховная, будь она властью княжеской или царской. Наглядным примером здесь являются усобицы и смуты, периоды междуцарствия, во времена которых властям предержащим приходилось обращаться к народу. И, наоборот, с укреплением вертикали власть отказывалась от защиты интересов своих "избирателей" в пользу интересов власти абстрактной, с гордым названием "государственная".

Противопоставляя новгородскую демократию, где всё управление держалось на выборных началах, строю московского государства, Беляев отмечает несостоятельность попыток Ивана III стать правителем Новгорода, не нарушая древних новгородских порядков. Как известно, следствием этого было полное уничтожение этих вековых порядков, а также превращение Новгорода в обычную провинцию, подчиненную Москве. Вместе с тем автор указывает на одно важное обстоятельство: "Единодержавие московских государей, начиная с великого князя Ивана III не изменило зараз весь общественный строй на Руси…старое заменялось новым большею частью не по распоряжению верховной власти, не насилием, а естественным требованием жизни". Правители Руси усиливали власть единоличную для централизации государства. А для этого приходилось вести борьбу с боярской верхушкой и, следовательно, нужна была поддержка со стороны земства.

Иван IV в 1549 году собирает Земский собор, на котором представлены выборные люди от всех сословий. Только с помощью земств, по мнению автора, царской власти удалось уничтожить все старые исторические права бояр как держателей земли русской. А с прошествием времени подавить смуту и изгнать иностранных интервентов. Особенно им подчеркивается роль мер, принятых Иваном Грозным с целью усиления земств после Земского собора. В частности, речь идет об уставных грамотах, предоставляющих местным земствам право управляться выборными старостами, которые заменяли наместников, а также о составлении нового Судебника, ограждавшего земщины от своеволия наместников.

Петр I, начиная реформы, допускал представителей областной земщины к делам администрации, но постепенно начал отстранять земцев от дел местного самоуправления, передав власть под надзор военного начальства. А это, в свою очередь, привело к разделению русского общества на поклонников и противников реформ. Не улучшилось состояние земских органов и после смерти Петра Великого, когда были сведены на нет все принципы самоуправления среди нижних слоев населения: "Народ, выданный отделившимся от него высшим обществом на жертву администрации и отданный администрацией в крепость высшему обществу, потерял всякую возможность заявлять о своих нуждах и оборонять свои права законным порядком".

Как известно, такой порядок вещей просуществовал практически без изменений до второй половины 19 века. Как сын своего времени, Беляев рассматривал крестьянскую реформу 1861 года как шаг к сближению между сословиями, как предвестницу великих перемен в общественном строе государства. Но еще более прогрессивной реформой, которая, по его мнению, могла бы сблизить сословия, должна была стать земская реформа 1864 года. И хотя согласно Положению о губернских и уездных земствах их роль сводилась более к хозяйственной, благотворительной и просветительской деятельности, автор искренне верит, что это должно стать чем-то большим: стать той силою, которая сплотит государство и утвердит в нем принципы народной демократии. Насколько (не) сбылись чаяния профессора, пришлось увидеть уже его потомкам. Сам Иван Беляев в конце данной работы выражает поразительный исторический оптимизм: "Какие бы неудачи на первых порах не встретили настоящий институт, но его вынесет сродство с древним историческим институтом земщины на Руси, это сродство поможет укорениться ему в русском народе и принести обильные плоды на благо русской земли…теперь чреда обществу правильно исполнить свои обязанности". К сожалению, эти слова выдающегося историка не утратили своей актуальности и сегодня.

СОЗИДАЮЩИЙ К 70-летию Саввы Васильевича Ямщикова

Несгибаемого подвижника русской культуры, известного реставратора и публициста поздравляют в день юбилея его друзья, соратники, единомышленники

Александр ПРОХАНОВ, главный редактор газеты «Завтра»

Дорогой Савва! Помнишь, как нежно и белоснежно отражается Мирожский монастырь в синей Великой? А помнишь ли Никольскую церковь в Устье, где у воды дремлют старые лодки? На одной из таких уплыли в безбрежное озеро все наши друзья невозвратно. А помнишь сверкающую реку Великую, её горячие белые отмели и дивную церковь в том месте, где родилась княгиня Ольга? А помнишь ли, как пьяно пахли яблоки в игуменском доме у настоятеля Алипия в Псково-Печерском монастыре? А помнишь, как наши друзья-кузнецы во главе с могучим Всеволодом Петровичем ковали огненное железо, и гром молотков раздавался вокруг огромной каменной звонницы? А помнишь очаровательного и деятельного, умного и стоического Гейченко, который с приколотым пустым рукавом водил нас на городище Воронич? Какие там сияли ночные звездные небеса! А помнишь Творогова с пепельно-седыми волосами — смешливого и мудрого — этого великого знатока летописей, который сначала расцвел в Пскове в Поганкиных палатах, а потом и угас там, как светоч.

Я знаю и люблю тебя, как певца Пскова, как последнего из псковских моих друзей, который волею судеб сохранен в нынешнем времени и является для меня человеком-памятником. Памятником периода русского псковского ренессанса. Памятником времени, когда были мы с тобой молоды и радостны, были счастливыми гуляками и очарованными странниками, исповедующими русские красоту, любовь и бесконечность. Столько утрат мы понесли с тех пор, столько разочарований, столько горечи испытали! И ты из весельчака, бражника превратился в подвижника и светоча, испытав на своем веку массу несчастий, неудач и бед. Но испытания не сломили тебя, а сделали из тебя опору и оплот сегодняшнего Русского мира.

Ты — знаток и спаситель множества икон, которые сияют теперь в церковных иконостасах и украшают стены русских музеев. Икон, которые, не будь тебя, могли бы сгореть в пламени или сгнить в затопленных подвалах. Ты — знаток русских усадеб, дворянских портретов. Ты хранитель удивительного, неведомого столицам усадебного земского уклада. Его искусства и красоты. Ты — охранитель русских церквей, и старинных ансамблей. Ты заслоняешь их своим большим телом от стенобитных орудий, которые сегодня по-прежнему дробят и перемалывают отечественную древность.

Ты — один из немногих оставшихся стоять столпов классической русской культуры, без которой немыслимы ни великая страна, ни великая вера, ни великое искусство!

В твой юбилей, когда ты окружен друзьями, окружен известностью и славой, я обнимаю тебя, целую тебя в твой большой горячий бронзовый лоб и желаю тебе прожить еще много-много лет. А когда ты исчезнешь, превратись, дорогой мой друг Савва Васильевич, в каменную Покровскую башню. А я тогда превращусь в белую Покровскую церковь, чтобы и после смерти мы были с тобой рядом… На берегу нашей любимой псковской реки.

Валентин РАСПУТИН, писатель

Савву Ямщикова представлять не надо. У него есть и громкие звания, добытые за десятилетия работы в реставрационном искусстве, и огромный авторитет знатока русской древности и русской культуры, и чистая тога гражданина своего Отечества, не пострадавшая ни за советские, ни за "демократические" времена.

Василий ЛИВАНОВ, народный артист России

Савва Ямщиков верит в чудо преображения души через подлинное искусство. И эта искренняя вера в чудо привела его к подлинной христианской вере…

Мчится Русь — гоголевская тройка. И если конями правят такие, как Ямщиков, то не доехать подлецам Чичиковым до их мошеннического "рая". Вывалит их ямщик на крутом повороте в колёсную грязь или в придорожный сугроб и не оглянется.

Игорь ЗОЛОТУССКИЙ, писатель, критик