Апетс вытолкал стойко упиравшуюся деву на вольный воздух, вышвырнул вслед ей подгоревшее яство, затолкал все имущество, похищенное из института, в багажник Временной капсулы. Затащил туда же бесчувственного Костю. И отбыл восвояси.

Монография о пластичности психики неандертальцев вышла в свет в намеченные сроки. Директор подарил один экземплярчик с автографом Апетсу. Но великий сыщик, обиженный (с него, из гонорара, удержали за поврежденный биоманипулятор), похоже, нисколько не дорожил этим раритетом, изданным тиражом всего в 11 экземпляров. И при первом удобном случае обменял его на стереоиздание сказки об Иване-Царевиче, Кащее Бессмертном и Змее Горыныче. Он никогда не расстается с ней. Постоянно разглядывает украдкой картинки и бормочет сокрушенно:

— Совсем, совсем непохожим меня намалевали. Мазилы…

ИДИПОВ КОМПЛЕКС[2]

— Почему? Почему в Институте Физических Проблем, у наших соседей, — благодарности, дипломы, премии, открытия, какие-то эффекты, а у нас — ничего! О них и печать вспоминает, их и по телевидению показывают, а когда же о нас вспомнят?

Директор обвел суровым взглядом сотрудников. Те сидели тихо, работали мыслью. И только Иван Захарович Моденов, завкадрами, лысоватый мужчина неопределенного возраста, что-то чертил в записной книжке, да Агафья Агромадных, мэнээс, заинтересованно косилась в его блокнотик.

«В балду что ли играют? — расстроился директор. — Непорядок!» — и сказал:

— Вижу только один выход: раскрыть секреты соседей изнутри. Пошлем к ним надежных людей. Предлагаю Моденова и Агромадных.

Карандашик выпал из рук вздрогнувшего Моденова и покатился под скамью. А директор развил идею:

— Будете уволены временно и поступайте к ним на работу, в Институт Физических Проблем. На месяц. Если потребуется, продлим командировку. Но разузнайте все.

…Утром в понедельник «уволенные» встретились в просторном вестибюле института и едва узнали друг друга. Моденов позаимствовал у соседки рыжеватый парик, а Агромадных, отступив от своих пуританских принципов, неумело раскрасилась.

В отделе кадров их встретил ослепительно улыбающийся мужчина лет тридцати. Моденов затравленно огляделся, перенимая опыт. Да, куда уж было его кабинетику с унылой канцелярской мебелью, фанерными ящиками для личных карточек и пыльным фикусом, до этой красоты!

Мягкие кресла с высокими спинками, приятных тонов стены, керамические вазочки на полках. А в соседней комнате через приоткрытую дверь видна какая-то поблескивающая никелем аппаратура…

Между тем, жизнерадостный кадровик завладел их документами, сложил стопкой и утопил клавишу на пульте. Комнату, плавно нарастая, залил яркий свет. Где-то что-то зажужжало.

— На этих бланках напишите заявления и свои автобиографии. Забрав все бумаги, кадровик удалился в соседнюю комнату, но вскоре вернулся.

— Положите руки на эту панель. Очень хорошо, благодарю вас. Теперь по очереди прочтите несколько фраз из этой книжки. Любых. Вот микрофон, сюда, пожалуйста. Спасибо. Подождите несколько минут.

Кадровик пощелкал тумблерами на пульте, вмонтированном в стол, списал возникшее на табло цифры, снова защелкал переключателем. Застрекотала пишущая машинка, и из щели сбоку поползла белая лента. Кадровик быстро просмотрел ее и ласково улыбнулся.

— Вынужден вас огорчить. Принять на работу вас не можем.

— Как так? Вам же нужны работники моего профиля. Я знаю! Я объявление читал! — возмутился Моденов.

— Выяснилось, что вы не подходите нам по своим данным. Вот справка нашего ИДИПа — импульсно-дистанционного информатора-психографа: «Плохая память, замедленная адаптация к незнакомой обстановке, затруднен процесс принятия решений, отсутствует чувство нового. Нет перспектив роста, слабо развиты административные способности при непомерно раздутом самолюбии…»

Моденов побледнел.

— Вас мы тоже не можем принять. Мне не хотелось бы конкретизировать…

Но так как Агромадных настаивала, кадровик протянул ей справку: «Ограниченность мышления, эпигонство, жестокость к близким людям, стремление выдавать себя не за то, что есть на самом деле…» Она перестала читать и недоуменно подняла глаза на кадровика.

— К сожалению, вы не соответствуете нашим требованиям. Вы прирожденная домохозяйка, наука не для вас. На работе у вас всегда будет неодолимое желание вязать свитера и носки…

Откомандированные встали. Моденов зловеще прошипел:

— Клевета! Как вы смеете? Я этого так не оставлю!

— Это не я. Это — ИДИП. Он проанализировал ваши душевные и интеллектуальные свойства по почерку, рисунку линий на ладонях, походке, движениям, интонациям и тембру голоса и прочим данным… экстраполировал развитие ваших качеств в будущее и выдал ваши характеристики. А также ориентировочные ваши портреты через пятнадцать лет. Можете полюбоваться.

На перфоленте мелкими крестиками были выбиты два рисунка. Лысый мужчина с тенями на пол-лица и дородная оплывшая тетя. Иван Захарович потрогал парик (откуда догадались?) и осторожно забрал свои документы. Агромадных, поджав губы, тоже сгребла со стола свой паспорт и трудовую книжку. И они ушли…

…Внедрив ИДИП при подборе кадров, Моденов прослыл человеком деловым, творческим, не чурающимся рационализации. Институт теперь тоже имел дипломы, премии, благодарности и даже был открыт (скорее, приоткрыт) некий эффект. Однако ИДИПу Иван Захарович не доверял, хотя теперь ему не приходилось мучиться, принимая решения, получать выговоры за невыполненные по забывчивости поручения.

— Электронным мозгам свойственно заблуждаться! — постоянно говаривал он своей супруге. — Помнишь, как машина во мне ошиблась? Боюсь я этого ИДИПа, подведет как-нибудь, ох, подведет!

Его жена, бывшая Агромадных, дебелая женщина, давно оставившая науку, не отрываясь от вязания, делала пренебрежительную гримаску:

— Надоел ты со своим «идиповым комплексом»… Разумеется, подведет. Не знаю, как тебя, а вот мою душу он понять не смог!

ЦИВИЛИЗАЦИЯ ИККИ

Ик и Ки сразу после завтрака, воспользовавшись тем, что воспитательница журила озорного Ша, улизнули в заросли лепидодентронов. Ик выбрал большой черный камень с гладкой поверхностью и вопросительно уставился на Ки.

— Что сегодня будем рисовать? Та зачастила скороговоркой:

— Папа Пи открыл новую комету… дядя Фу трансплантировал сердце дедушке…

И Ик острым ножиком из прочнейшей стали начал процарапывать рисунок.

Кабрера повертел на ладони небольшой камешек. На двух гранях его были прочерчены тонкие линии, складывающиеся в замысловатый рисунок.

— Нет, Альварес, не более двух песо. Ты мне натаскал уже несколько тысяч таких камней. Говоришь, что откапываешь их в Андах… А может, ты их сам царапаешь?

И он подозрительно уставился на смуглого перуанца. Тот возмущенно что-то затараторил.

Оставшись один, Кабрера недоуменно пожал плечами:

— Если эти древние так много умели и знали, почему же поведали они об этом так коряво, царапая какие-то булыжники? Ведь на них, — он окинул взглядом полки, уставленные черными камнями, — полный набор фантастических изобретений и чудищ: от динозавров до трансплантации сердца!

Но никто не хочет верить в доисторические цивилизации!

А в это время пятилетний Кабрера-младший, высунув язык, неумело скреб на заднем дворе обломок песчаника перочинным ножичком, силясь изобразить старт космического корабля…

Ау, археологи будущего! Вы не останетесь без работы!..

САШЕНЬКА

— Сашенька, может тебе хочется полетать на махолете? Я видела сегодня в нашем Распределительном Пункте чудненькие модели! Двадцатилетний Сашенька брезгливо скривил губы:

— Не знаю…

Папа, считавший сына слишком взрослым для поучений, на этот раз решил принять участие в воспитательном процессе.

— Александр! Как разговариваешь с матерью? Ты можешь ей ответить по-человечески?

Сашенька лишь передернул плечиком:

— Не знаю…

Папа выключил «телик» и, нехотя приблизился к сыну, внимательно осмотрел его расслабленную фигуру, лежащую в шезлонге, взял за руку, нащупывая пульс, притронулся ко лбу.

— Покажи язык.

Александр лениво высунул кончик языка.

— Мать, по-моему, он болен!

— Может быть, ему дать таблетку улучшина?

— От его болезни нужны иные лекарства. Это же какой-то… живой труп! Ничего не хотеть и не мочь в двадцать лет! Это болезненное искажение в генетическом коде… Это все твоя бабушка по материнской линии виновата! Счастье нашего оболтуса, что его заболевание в наше время не смертельно. Мы в свеем Институте и не таких кретинов вылечивали. Александр! В последний раз спрашиваю, кем бы ты хотел быть?

Сашенька попытался изобразить гримаску недоумения, но папа рывком поднял его из шезлонга:

— Я покажу тебе «не знаю»! Отправлю в Институт, и будешь всю жизнь ремонтировать и настраивать мусороуборочных и очистительных роботов.

Мама тоненько всхлипнула. Засморкалась.

— Папочка! Он же у нас слабенький. И единственный!

— Тем более. Так кем ты хотел бы стать?

Напуганный Сашенька наконец выдавил из себя:

— Художником…

Перестройка Сашиной генной структуры заняла почти две недели. Программирование, кодирование, перфорация, настроечные и контрольные операции потребовали уймы времени. Прямо из Преобразующей Камеры Сашенька попал под наблюдение врачей. Наконец, пришел папа и с удивлением уставился на совершенно незнакомого сухощавого парня с обострившимися чертами лица и длинными нервными пальцами. Как привести этого юношу домой? Ведь мамочке нужен Сашенька и только Сашенька… Папа облегченно вздохнул только когда на вопрос доктора о самочувствии услышал такое знакомое и родное «не знаю». Он!

Осенью Сашеньку зачислили в Художественное Училище. Рисовал он отлично. В каждом штрихе рисунков и эскизов светила «божья искра» таланта, приобретенного в Преобразующей Камере. И только желания рисовать у Сашеньки не было. И заставить его было трудно. Он предпочитал валяться на диване, пропускал занятия и в конце концов был исключен «за непосещаемость».

Учеба сделала Сашеньку чуточку разговорчивее. Теперь, наряду со своим неизменным «не знаю», он иногда произносил и более длинные фразы:

— Не вижу цельных образов… Нету вдохновенья…

— Может ему сделаться врачом? — мечтала мама. Она была мнительна, постоянно советовалась с докторами, киберлекарями, знахарями, неумеренно употребляла какие-то мази, микстуры, таблетки.

— Сашенька нас будет лечить. Свой врач все-таки. Родной…

— Нет! — твердо сказал папа. — Никогда я не решусь доверить свою жизнь этому бездельнику. Мы загнемся раньше, чем он удосужится включить диагностический аппарат.

— Я… я… не прочь стать дегустатором, — сообщил Сашенька. — И учиться нет нужды, были бы способности…

На этот раз из Преобразующей Камеры вышел низенький упитанный субъект.

— Саня, ты ли это? — дрогнувшим голосом поинтересовалась мама.

— Не знаю…

— Значит ты! — облегченно вздохнул перепугавшийся было родитель.

Найти работу Сашеньке оказалось нелегко. Производство спиртных напитков было невелико.

А через несколько дней после начала сашиной трудовой деятельности папа и мама обнаружили Сашеньку дома в шезлонге. Перец ним выстроилась шеренга бутылок с пестрыми этикетками. Уровень жидкости во многих сосудах был заметно понижен.

— Что ты делаешь, Сашенька? — ужаснулась мама.

— Взял работу на дом…

Папа могучим пинком разметал стеклянный частокол:

— Завтра, завтра же к мусороуборщику!

Теперь вы догадываетесь, почему такая грязища в папином Институте?

СИНДРОМ БРУСНИЦЫНОЙ

Первой приметила признаки загадочного заболевания у членов экипажа «Стрельца» биохимик Брусницына. Равнодушие и сонливость, замутившиеся глаза и нездоровая полнота наблюдались уже у многих астронавтов. Арина поспешила доложить о замеченных симптомах капитану Турсину:

— Кажется, капитан, мы заполучили на Этрее серьезную хворобу… Капитан встревожился.

— Вирус? Микроб? Мы сможем продолжить наш путь к Земле?

— Скорее всего наше положение не настолько опасно, чтобы откладывать возвращение на Землю. Полагаю, болезнь является следствием накопления у членов экипажа избыточной информации в результате многомесячных исследований на Этрее. Было получено столько нового, что организмы отреагировали на перегрузки мозга торможением жизненных процессов. Возможна даже летаргия! Необходимо часть информации срочно законсервировать!

Брусницына несколько дней самозабвенно трудилась на синтезаторе: нужно было торопиться, так как некоторых, в том числе штурмана Головина уже с трудом удавалось добудиться к обеду. Наконец, препарат, гордо названный Брусниныной склерозином, был готов. Арина, как истинный эскулап опробовала его на себе и уже на второй день ничего не помнила из академического курса биохимии. После эксперимента она принялась лечить остальных, добавляя необходимую дозу лекарства в любимый всеми компот.

Вскоре все участники экспедиции порозовели, приободрились, выглядели веселыми и жизнерадостными. И только кибернетик Везунок вдруг загрустил. На расспросы Арины он признался:

— Что-то Корабельный Мозг с ответами задерживается. Не провалиться бы нам в какую-нибудь Черную дыру…

— Чепуха! — попыталась приободрить его Брусницына. — У него такой же Синдром Избыточной Информации, как и у остальных. Мой тебе совет: отключи у него часть блоков, например, с материалами работ на Этрее…

Везунок покраснел.

— Я, кажется, забыл, как это делается.

Брусницына помчалась к капитану. Капитан Турсин задумчиво вышагивал по своей каюте.

— Капитан! Везунок разучился работать с Мозгом! Капитан выслушал аринину тираду и ответил, как всегда, уверенно и спокойно.

— Это, конечно, некстати. Кстати, вы не помните куда мы летим? И сколько еще будет продолжаться действие вашего склерозина?

— Какого склерозина? — удивилась Брусницына. — Я что-то не припомню такого препарата в нашей аптечке.

ЧИСТОЕ ОЗЕРО ДЕТСТВА