Побежали дальше. Незнакомая девочка Соня (она жила на другом конце поселка, была старше нас, и знакомиться с нами ей было совершенно незачем) несколько раз объехала вокруг нас на своем велосипеде. Он у нее как лошадь. Гордая амазонка, она сидела верхом, вполоборота. Поправила челку, уехала, вернулась с двумя велосипедистами. Три велосипедиста сопровождали нас в молчаливом эскорте.

Пробегая между дачами, увидели двух молодых нарядных женщин. Они качались в гамаках, рядом с каждой в гамаке сидел ребенок, у одной — мальчик, у другой — девочка, наши ровесники. Дамы тоже увидели нас.

— Что же это ваши родители не сообщили о карнавале? Мы бы тоже приготовили своим ребятам костюмы! — протянула одна дачница.

Тут Аллочка споткнулась, упала и заплакала. Маленькая еще была!

— Вон ребенок плачет, — зевнула другая. — Не стоит связываться. Кто знает, какие дети. Может, заразные.

С ВАМИ БУДУ ЖИТЬ!

После обеда мы сидели на чьем-то заборе по дороге к станции и ждали папу или маму, кто приедет. Забор был очень высокий, сидеть на нем удобно, страшно и спокойно. Удобно потому, что видна вся дорога и наверняка не пропустишь никого, даже не очень знакомого, разглядишь и узнаешь. Страшно — еще бы! — с такой высоты люди кажутся по росту если не воробьями, то воронами. А спокойно потому, что нам давно ясно: на даче никто не живет, из темных глубин сада не покажется кто-то сердитый, не крикнет на тебя сердитым голосом и не прогонит. Это блаженство, когда в тылу спокойно!

Сидим мы на заборе — все, к кому должны приехать, и к кому никто не приедет, и ждем, встречаем, нам и в голову не приходит, что ждать можно, а встречать еще слишком рано. Обычно на дороге видимо-невидимо тетенек и дяденек, нагруженных сумками, пакетами, а в этот час — пустая желтая дорога и неподвижный жаркий воздух стоит над ней. Мы в тени огромных елей слушаем, как гудят электрички на станции.

— Наверное, сегодня такой день, что никто не приедет, — решаем мы.

И видим на дороге Светлану, нашу старшую сестру. Не одну, а с велосипедом. Дома у нас велосипеда не было, это точно. Поэтому мы не сразу верим, что это Светлана, и ждем. Вот она рядом. Конечно, Светлана! Вид у нее хмурый и независимый, а огромный велосипед весь увешан свертками. Мы все в восторге сваливаемся на дорогу. Светлану это ничуть не удивляет. Она быстро стаскивает с велосипеда свертки — а они привязаны везде, даже на седле, сует их нам, сажает всех на велосипед, двоих на раму, двоих на седло. Ленька устраивается на ободе переднего колеса. Сама едет — величественная и хмурая — стоя.

Светлане уже одиннадцать лет, у нее свои товарищи, с нами и нашими друзьями она дружит, если нет кого-нибудь постарше. Мы все ее очень уважаем, гордимся ею, побаиваемся и пугаем ею своих врагов.

— С вами буду жить! — хмуро сообщает Светлана Матрешеньке, когда мы все торжественно прибываем домой. — Из города все ребята давным-давно уехали.

— И ты бы давно сюда приезжала, — улыбаясь, говорит Матрешенька.

Светлана, не глядя ни на кого, высокомерно произносит:

— Там я продукты привезла. Отец сегодня не приедет. И мать. — Отвязывает от велосипеда сумку, набитую книгами, и, насвистывая, идет к гамаку читать.

Мы вместе с Матрешенькой снимаем с велосипеда сумки, отвязываем свертки и пакеты, несем на кухню, в погреб.

— Эй, вы! — слышим, возвращаясь. — Чистите велосипед! Он пыльный.

МАЛЬЧИШКА ЗА ЗАБОРОМ

Мы его не видели, но давно знали, что там живет мальчик, которого зовут Лева, потому что его мама громко кричала утром с террасы:

— Лева, иди завтракать!

Днем звала обедать, вечером ужинать, а в промежутках кричала:

— Сыночка! Иди купаться, вода согрелась! Левочка, ты опять кашляешь, иди, обуй теплые носочки! Левушка, вот твой носовой платок! Лева, ты опять не скушал супа! Лева, ешь яичницу! Лева, вот блинчики! Лева, уйди от сквозняка! Левушка, обуй галоши, вчера был дождь!

Мы бегали, играли в прятки и в мяч, в казаки-разбойники, в дочки-матери, в штандер и в чижик, а Леву не видели. Было интересно, какой он, Лева. Мы долго прожили на даче, прежде чем увидели его. А когда увидели, сразу догадались, почему прежде не смогли разглядеть, такой он был маленький и худенький.

Мама стояла на стеклянной террасе, очень большая и очень толстая. И говорила басом. Лева стоял перед ней, переминаясь с ноги на ногу, и тоже что-то говорил, но тихо, будто просто так открывал и закрывал рот. Ноги у него были как спичечки, а трусы большие, черные. Потом они пошли с мамой по тропинке к забору, флоксы совсем загородили Леву, даже белой панамочки не стало видно. Мама из-за флоксов была видна очень хорошо.

С тех пор мы часто видели Леву, просто научились различать его среди цветов и кустов. Он был невысокий и очень худенький, а по возрасту, может, даже постарше, чем мы. Нам было жалко Леву.

— Наверное, он больной. Туберкулезный даже! — поделились мы своими мыслями за столом, когда Матрешенька кормила нас оладушками с молоком. (Что такое туберкулез, мы знали. У Аллочки папа как раз болел туберкулезом.)

— Здоровый мальчишка. Носятся с ним, как с писаной торбой, — хмуро сказала Матрешенька.

— С чем носятся? — заинтересовались мы, но Матрешенька не стала продолжать этот разговор.

Как-то мы играли в путешествие. Необитаемый остров был за кустами у забора. И когда мы строили шалаш, то совсем рядом, за забором увидели Леву. Он лежал с книжкой в траве и смотрел на нас очень большими глазами. Наверное, он давно смотрел на нас, просто мы не замечали. И когда у нас не хватило ветки для шалаша, он сорвал ее с куста в своем саду и просунул между штакетниками. Забор был новый, прочный, и пролезть ему к нам было нельзя. Мы устраивали шалаш и Лева помогал нам как мог. Он хотел отдать коврик, на котором лежал, чтобы мы сделали в шалаше диван, и стал проталкивать коврик через забор, но мы не согласились, — вдруг взрослые заругаются. Диван и так хороший получился из веток и бревна, а коврик лучше не трогать. Тут Левина мама позвала его ужинать.

Утром мы принесли всякие непортящиеся припасы — воблу, сушеные яблоки и увидели из недостроенного шалаша, как Левина мама стоит на крыльце террасы, размахивает руками и громким басом уговаривает, убеждает:

— Левушка, хотя бы один разик! Левушка, воздушную ванну! Левушка, ради меня! Левушка, это так полезно для твоего здоровья! Левушка любит свою маму!

И вдруг Лева побежал.

— Раз-два-три-четыре! Раз-два-три-четыре! — считала мама и махала рукой.

Когда Лева обегал дом с нашей стороны, мы увидели, что на нем кроме панамки и сандалий нет ничего, он бежал голый. Лева тоже увидел нас, упал в траву и горько заплакал. Мы потихонечку ушли в дом, потому что нам было его очень жаль.

Через несколько дней Леве привезли конструктор, по тем временам редкую, дорогую игрушку. Было слышно, как родители говорили ему, то папа, то мама (голос у папы был не такой громкий, как у мамы), что теперь, когда он захочет, он сможет поиграть с ребятами. У него есть конструктор и он будет играть с ребятами в конструктор.

Ленька побывал там на следующий день. Пришла Левина мама и попросила Леньку поиграть с ее мальчиком.

— Не хочу я больше туда идти! — грызя ногти (он все время грыз ногти, хоть и доставалось ему за это), сказал Ленька. — Парня, конечно, жаль, Леву. Добрый он, умный. Все мне музыки свои, игры совал, книги… Да все равно не пойду. Скучно там. Все время надо мыть руки, раз десять пришлось, пока был. Ноги я дома вымыл, мать заставила.

И Ленька отвернул веснушчатый нос от Левиного дома.

ЛЕТНИЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Наши зимние друзья летом живут неизвестно где, а зимой — в нашем дворе. Зато летние друзья живут летом на соседних дачах, а зимой — неизвестно где. И поэтому летние друзья иногда не могут прийти на наш с Наташей день рождения: десятое января — самая середина зимы. Это очень печально и жалко!

Но у некоторых летних друзей дни рожденья бывают как раз летом. И сегодня нас с Наташей и двоюродной сестрой Аллочкой (она тоже родилась десятого января) позвали на день рождения.

День рождения был не у Клаши, не у Степана, не у Зины, Веры и Сонечки, потому что Сонечке был год, а кто же устраивает годовалым день рождения, одни дураки. Такие малыши ничего не поймут, им все равно, день рождения у них или нет.

Клаша, Степан, Зина и Вера были старшие, и к ним позвали бы не нас, а Светлану и Татиного брата Жору. Значит, день рожденья был то ли у Васьки, то ли у Вовки, это не имело значения. Скорее всего у Вовки.

Мы приготовили подарки, подержанные, но вполне приличные: обнаруженный в клумбе грузовик без колес (ничего, Вовка сам починит!), деревянного клоуна Полишинеля с железными тарелками в руках (его закрасили карандашом, помыли — когда мокрый, он был почти как новый) и книгу про трех поросят, прочитанную только один раз, в которой мы успели раскрасить только один рисунок.

Татке мама дала коричневую расческу в футлярчике, твердый, совершенно новый, с широкими полосами по краям носовой платок и большой букет цветов. Мы долго, пока глаза не заболели, рассматривали сквозь расческу солнце, сосны, зеленые кусты, тропинки. По очереди трогали носовой платок. Кажется, он от этого стал не таким твердым. Цветы мы Татке посоветовали зря не тащить, а бросить через забор, потому что у Вовки и Васьки в саду их было полно, нарвут сколько хотят.

Лева с соседней дачи решил подарить конструктор.

— Это мне подарили, — сказал он, — за прибавление в весе. Я на семьсот граммов прибавился, и мне подарили этот конструктор, чтобы я развивался технически. А я не хочу технически, потому что буду врачом или руководителем балета. В крайнем случае — всемирно известным ученым. Конструктор мне ни к чему.

Мы вежливо похвалили конструктор, хотя он нам не понравился, подумаешь, плоские железки неприятного черного цвета, все в дырочках.

У Леньки был розовый каменный поросенок.

— Тебе от мамы влетит!

— Она не узнает, — шмыгнул носом Ленька. — У нее их осталось целых шесть. А что он грязный, так и должно быть, ведь он поросенок.

Нам очень понравились все подарки и мы пошли обедать. Ведь на день рождения надо было идти после обеда. Мы с Наташей поскорее пообедали. Но Аллочка слишком медленно доедала суп. Она была на три года моложе нас и ела в три раза медленнее. Мы уговаривали ее, показывали, как быстрее поесть. Она очень внимательно слушала нас, очень медленно носила большую ложку из большой тарелки к маленькому ротику и медленно опускала ее обратно.

В ожидании мы играли на прощание с клоуном, по очереди в последний раз читали книгу. Потом стали искать среди игрушек подарок, с каким Аллочка пойдет на день рождения. Но все игрушки была заслуженными, нуждались в починке или чистке, или были старыми знакомыми Вовки и Васьки. Что подарить? Наташа открыла буфет. Чудо! Полная тарелка конфет: розовые, белые, дырочки с двух сторон. Их вчера как раз привез папа. И мы решили, что Аллочка подарит одну розовую конфету. Длинненькие, похожие на склеенные соломинки, они так и назывались — «соломка». Через них было хорошо пить чай, или дуть в чашку с чаем, или дуть просто так.

Мы выбрали самую красивую, самую большую соломку, дали ее в руки Аллочке и пошли на день рождения. Друзья уже ждали нас на крыльце. Путь мы выбрали самый короткий, через дыры в заборе. У первой такой дыры мы остановились, чтобы поправить бант на голове Аллочки. И тут кто-то обратил внимание, что розовая соломка в круглом розовом кулачке Аллочки наполовину обсосана. Ясно, что с таким подарком идти нельзя.

Мы с Наташей крепко взяли Аллочку за ручки и побежали за новым подарком. Выбрали самую большую белую конфету, дали ее Аллочке, объяснили, что это подарок, что есть и даже пробовать его нельзя и скорее побежали к дырке в заборе. Наташа пролезла в дыру, протянула руки за Аллочкой и тут заметила, что белая конфета тоже обсосана. Наташа быстро перескочила обратно, и мы побежали за новым подарком.

В этот раз мы дали в руки Аллочке две соломки: кушай одну сама, а другую неси в подарок на день рождения. Аллочка серьезно и молча смотрела на нас круглыми глазами.

Мы схватили ее за ручки и побежали через сад к дыре. Друзья ждали нас по ту сторону забора. Мы подсадили Аллочку и — о ужас! — увидели две обсосанные соломки в ее руках.

В полном отчаянии мы уговорили друзей подождать нас, перелезли обратно в сад и помчались к дому. Дали Аллочке еще одну соломку и поскорее вернулись. Подсаживая Аллочку, с отчаянием посмотрели на розовые кулачки и увидели, что соломка уже обсосана.

— Нам пора, — вздохнув, сказал Татка. — Очень опаздывать нехорошо, невежливо.

Мы молча помчались за новой соломкой. Отдавая ее Аллочке, еще раз объяснили, что это подарок, кушать его нельзя, что придется кое-кого нашлепать, если он хоть разочек лизнет.

У забора ждал один Ленька. Мы сунули ему Аллочку. И увидели в ее кулачке обсосанную конфету.

Несколько раз бегали мы к дырке и обратно. На тарелке оставалась только одна целая конфета. Объяснили Аллочке, что это последняя и за нее надо крепко держаться. Мы не спускали глаз с Аллочки и с конфетки, держали Аллочку за ручки, пока бежали к забору. А когда, путаясь в высокой траве, обжигаясь о крапиву, перелезли через забор и перетащили Аллочку, мы молча во все глаза смотрели на тоненький конфетный кончик, торчащий из розового кулачка.

Мы молча вели Аллочку на день рождения и позволяли ей сосать конфету сколько вздумается.

Мы поднялись по ступеням террасы. Во всю длину террасы на многих деревянных ногах стоял длиннющий стол. Длинные скамьи у стола были заняты хозяевами и гостями. На столе стояло угощение.

Мы тут же отдали Вовке книгу, деревянного клоуна, грузовик без колес, и сами подняли скатерть, полезли под столом на свободные места. А когда вылезли и сели, то с огромным облегчением увидели недалеко от самовара целую гору бело-розовых соломок.

— Рядом с кем ты хочешь сидеть? — спросили мы Аллочку.

— С колбасой! — ответила она, держа в одной руке обсосанную соломку и другой беря кусок колбасы побольше.

РОЗОВОЕ ВАРЕНЬЕ

Мы прибегали на дачу к Тате. У них была большая, очень сильная, очень добрая и умная собака Рекс, немецкая овчарка. Мы с уважением и чуть с опаской поглядывали на Рекса, и старались, на всякий случай, держаться от него подальше. Тата смело садилась на собаку, гладила и целовала ее. Брат Таты, Жора, старше нас года на четыре, с уважением и опаской поглядывал на нас и тоже старался держаться подальше. Обычно он уходил с книгой в сад или уезжал с друзьями на велосипеде. Он был большой, лохматый, умный и добрый.

Мать Таты, очень красивая, высокая, тоненькая, с густыми кудрявыми черными волосами и огромными черными сверкающими глазами, когда мы приходили, переставала читать, стряпать или вышивать и охотно разговаривала с нами. Мы очень любили слушать ее рассказы.

— Тетя Оля! Расскажите, как вы варили варенье из роз, когда были маленькой!

Ольга Георгиевна усаживает всех на ковре в полутемной комнате. За окнами ослепительный свет и жара, а тут прохлада, полумрак, свет лучиками протыкает щели и дырочки в ставнях, сверкает на таинственных предметах, которых на подзеркальнике великое множество. Мы уже бывали в этой комнате, держали в руках и нюхали граненые квадратные флаконы. Однажды Тата вытащила из серебряной пудреницы пушистый, будто из облака, шар и потрогала им наши щеки. Шар был душистый и слегка щекотал — «пуховка».

А в большом зеркале со створками — небо, кусок сада, забор, и птицы летают в небе, и темная ель, и березы, и много-много флоксов — белых и розовых, и молчаливый Рекс в соседней комнате, около дивана на ковре. Мы глядим и слушаем любимый рассказ. Ольга Георгиевна была тогда совсем маленькой, «крохотулей, как вы». Мы не считали себя таковыми. Разве что Аллочку, которая молча и серьезно сидит на ковре и смотрит на нас.

«Ну, были мы совсем маленькими. Летом мама увозила всех нас, детей, погостить к своей сестре — нашей тете в усадьбу. Усадьба большая. Сад огромный, мы — малыши. Братья-гимназисты бегали то на станцию, то еще куда, а нам и в саду было прекрасно. В прятки хоть весь день играй. Кусты густые, трава зеленая…

Вечером все пили чай из большущего блестящего самовара. Как-то раз всех угостили вареньем из розовых лепестков, — рассказывала тетя Оля, — и так оно всем понравилось.

И вот мы вспомнили, что в нашем саду есть розы, и побежали в сад, и сорвали розы, подобрали все опавшие лепестки, потому что их было очень много. А потом сложили в саду таганок из кирпичей. Натаскали щепок, палок, соломы и стали разводить огонь. Варить розовое варенье в кухне на плите нам ни за что бы не разрешили сердитые стряпухи, которые очень любили ругаться.

И тут на огонь пришли наши старшие братья-гимназисты. Разводить костер они тоже любили. Они развели нам маленький прекрасный костер между двумя кирпичами в саду, среди яблонь и кустов смородины. А мы скорее побежали за кастрюлькой или тазом, чтобы варить варенье. Но ни кастрюли, ни таза у нас не было — все они оказались на кухне у сердитых стряпух, которые так любили ругаться.

Тогда мы взяли взаймы у нашей дворовой собаки Барбоса ее желтую миску. Миска была пустая. Собака только вильнула хвостом, когда мы взяли пустую миску и побежали к колодцу. Там как раз поили овец, воды в колодце было сколько хочешь, желтую миску удалось очень хорошо вымыть и даже протереть песочком.

Мы прибежали в сад. Костер пылал вовсю. Пламя поднялось выше одуванчика, который рос неподалеку. Мы стали устанавливать на кирпиче миску и тут вспомнили, что для варенья нужны сахар, или мед, или патока. Средний брат-гимназист быстро сбегал в дом и вернулся с карманом, полным сахарных кусочков. Он их вытащил из буфета, из сахарницы, и никто его не заметил.

Сахар мы быстро положили в миску. Весь! Никто даже не откусил ни кусочка. А когда он расплавился, побросали в него все лепестки роз, и белые, и красные, и чайные желтые. Лепестки стали вариться и булькать, а миска вдруг перевернулась и костер чуть не погас. Мы скорее собрали розовое варенье, все, которое не успело сгореть, положили обратно в миску, долили водой и стали доваривать. Миска еще перевернулась два раза, пока варенье сварилось.»

— Ну и как? Вкусное оно было, варенье? — интересуемся мы.

— Не очень, — честно созналась Ольга Георгиевна. — Розами не пахло, зола и песок. Барбос съел! Он нас уважал и ел все, что мы приносили ему в миске. И варенье съел.

Татина мама смеялась, качала головой и снова принималась за чтение или за стряпню, смотря от чего мы ее оторвали. А мы бежали и вспоминали, растут ли в нашем саду розы. Конечно, не растут. Интересно, можно ли варить варенье из флоксов?

ТЕТЯ НЮРА

Аллочка жила у нас не одна, а со своей няней Нюрой. Нюра была красивая, сильная, румяная, все умела делать и ничего не боялась. А мы ее побаивались, потому что голос у Нюры был суровый, да и характер тоже. Даже вор однажды ее испугался. Нюра прогнала его. Дело было так.

У Нюры была только одна нога. Другую отрезало поездом, когда она ехала в город за покупками для своей свадьбы. Жених уговаривал ее все равно выйти за него замуж, но Нюра не согласилась, в свою деревню не вернулась, осталась в городе и стала няней у Аллочки.

Вор лез в окно. Нюра услышала, что кто-то лезет, проснулась. Луна ярко освещала всю комнату и вора на подоконнике. Нюра привстала на постели, взяла с табурета свою ногу (она ее на ночь не разувала, нога деревянная, все равно, обута она или нет), грозит вору деревянной ногой в черном полуботинке и кричит басом:

— Тебе что тут надо, злодей? Ты куда лезешь, злодей? Вот я тебя!

Вор до того перепугался — нырнул головой в сад, только его и видели.

Мы все утро исследовали землю под окном и у забора, ища подозрительные следы, и поглядывали на смятые цветы.

ДИКИЙ МЕД

Было солнце, было очень тепло, из дома все куда-то ушли, а мы сидели и разговаривали.

— Мед очень сладкий, — сказала Аллочка, глядя на стены из желтых бревен, залитые солнцем. На бревнах висели прозрачные капельки смолы.

— Мед приносит медведь, — сказала я.

— И вовсе нет, — возразила Наташа. — его на фабрике делают.

— И вовсе не на фабрике! — закричала соседская девочка Надя. — На заводе, а не на фабрике.

— Ой, до чего дураки! Малоумки какие-то! — презрительно сказала наша старшая сестра Светлана. — Пчелы мед добывают! Ясно? Летают от цветка к цветку и собирают с каждого цветка по капельке. Капельки такие, что в микроскоп еле видно. У пчел дома есть, как у нас, у людей, называются — ульи! Для домашних пчел их люди делают, а дикие пчелы сами себе ульи строят. Они там спят, едят, детей воспитывают, зимуют и мед хранят. У них там вроде склада такого медового. Ясно? Вон сколько пчел летает над цветами. Понятно, почему? Вон на флоксе сидит, вон на петунье уселась. Теперь ясно?

И Светлана убежала играть в волейбол с большими ребятами, а мы остались сидеть на крылечке, обогащенные новыми ценными сведениями. Теперь мы по-новому смотрели на летающих, ползающих пчел.

Вон, оказывается, что! Пчелы добывают мед. Это очень хорошо! Пчел летает видимо-невидимо. Домашние ульи мы видели в чьем-то саду и на картинке. Но мы найдем дикие ульи, наберем дикого меда и принесем домой. Все так обрадуются! А то вчера папа привез из Москвы мед, а мама говорит:

— Ты не покупай. Он дорогой. У нас и так денег не хватает.