Кеша с трудом перевел дух:

– Нет! Здоровый, как бык.

– Не так давно он у тебя был чуть побольше кролика.

– Не скажи, дед Егор! За лето Хрюша на крапиве да комбикорме нагулял килограммов тридцать. А верткий – спасу нет.

– Зачем же его летом забивать? Мясо ведь испортится.

– Видишь ли, какая история… Завтра у моей Людки день рождения. По такому важному событию захотелось бабе мясца откушать. Попросила заколоть кабанчика. С утра мне некогда было этим делом заняться. Закружился по хозяйству туды-сюды. Еще, как на грех, сват Одинеки подвернулся. Уговорил похмелиться за компанию с ним. Ну, понятно, мы с Гриней чекалдыкнули немного и пошли выполнять Людкину просьбу. Я при забое скотины отродясь ножик не применяю. Поэтому спланировал оглоушить Хрюшу по лбу пудовой кувалдой, но Замотаев весь мой план испортил. Русским языком попросил мужика. Придержи, мол, скотиняку. Ему бы, чудаку, всего-то и надо было руками прищучить кабанчика к земле, а Гриня с пьяных глаз оседлал его, как конька-горбунка, задом наперед. Я второпях размахнулся кувалдой да сгоряча вместо Хрюшиного лба жахнул Гриню по откляченной заднице, аж его солдатские штаны лопнули.

– Ну и что теперь? – засмеявшись, спросил дед Егор.

– Что… Теперь хоть плачь, хоть скачь…

– Замотаев-то жив?

– Живой. Какого черта ему, долговязому дураку, сделается. Щас, уткнувшись мордой в траву, на пузе лежит. Через полчасика без похмелки очухается. Но вот моя семейная обстановка, прямо сказать, хреновая.

– Что такое?

– Кабанчик с испугу, будто угорелый, на большой скорости кругами по двору циркулирует. В избе Колька малой криком пуп надрывает, а Людка, как тигра разъяренная, открыла хайло и отборным матом чехвостит всю небесную канцелярию в придачу со мной.

– Пиковое у тебя положение.

– Не говори, хуже губернаторского… Выручай, дед Егор, на тебя последняя надежа… – умоляюще проговорил Кеша и протянул старику ружейный патрон. – Чтобы ты не тратил собственных зарядов, я вот выпросил у свата Одинеки. Уговаривал Василия Васильевича самого оказать мне помощь, да он наотрез отказался. Говорит, после рюмки категорически ружье в руки не берет.

Егор Захарович машинально положил патрон в карман и с усмешкой вздохнул:

– Прямо не знаю, что с тобой делать…

– Со мной лично ни прямо, ни криво ничего делать не надо, – заторопился Кеша. – Ты моего разбушевавшегося кабанчика из ружья захлестни, иначе у нас с Людкой до поножовщины схватка может докатиться.

– Ну, до этого допускать нельзя.

– Вот и я об том же говорю! Бери скорее ружье да айда со мной. При твоей снайперской сноровке, ты Хрюшу проще, чем летящую утку, на всем его угорелом скаку подкосишь.

Егор Захарович, посмеиваясь, сходил в дом за охотничьим ножом. Пробуя на ногте, остро ли заточено лезвие, сказал:

– Обойдемся холодным оружием. Ни к чему стрельбой переполох в селе поднимать.

– Может, ружье все-таки лучше… – неуверенно проговорил Упадышев и боязливо покосился на нож. – Честно скажу, дед Егор, с кинжалом я тебе – не помощник.

– Управлюсь без помощников, – старик лукаво прищурился: – Я ведь сегодня не опохмелялся, как вы с Гриней.

– Гляди, тебе видней. Однако сурьезно предупреждаю, кабанчик очень верткий.

– От меня не увернется.

Пробыл старик у Кеши Упадышева не более получаса. За это время, как шутливо отметил про себя Слава, «оперативная обстановка» в селе не изменилась. Только лишь громкоголосые старухи разошлись в разные стороны, да к таверне подвернула в желтых «Жигулях» семейная пара с двумя малолетними детьми.

– Быстро управились, – сказал Голубев деду Егору, когда тот вошел в ограду своего дома.

– Там делов-то всех было на пять минут. Такого кабанчика можно было шилом заколоть, как кролика. Они же, артисты, с пудовою кувалдой на него навалились.

– Как здоровье Замотаева?

– Уже оклемался. Сидит бочком на лавочке и требует с Кеши поллитру за нанесение матерьяльных и моральных повреждений, как он говорит, в особо крупных размерах. Лопнувшие штаны, мол, надо срочно менять, а с черной, как у негра, задницей теперь долго придется тайком в бане мыться.

Слава улыбнулся:

– Крепко «приласкал» его Кеша.

– Со всего маху огрел, затейник. Хорошо, что угодил по мягкому месту. Если б по копчику саданул, сделал бы Гриню калекой.

– Не даром говорится: пьяному и море по колено.

– А лужа – по уши, – добавил Егор Захарович и сразу перевел разговор на другое: – Хотел раньше тебе сказать, но Кеша со своей бедой помешал. В общем, пока ты беседовал с Богданом Куделькиным, я тут через плетень в огороде перекинулся словцом с Михаилом Ергиным.

– Это кто такой?

– Работник Гусяновых, пенсионер. Жена его Руфина, тоже пенсионерка, совмещает в «Белом доме» должности поварихи и горничной. Семен Максимович из Кузнецка их привез.

– И что этот Ергин поведал?

– Кажется, Гусяновы не знают о гибели своего сына.

– Интересно… Почему же они себя так странно ведут?

– Загадка. Меня такое обстоятельство тоже крайне заинтересовало, однако Михаил ничего вразумительного на мой вопрос не ответил. Говорит, в пятницу вечером краем уха слышал, как хозяин отчитывал нетрезвого сына за пьянку. Володька обиделся и в сердцах заявил отцу: «Не твое, батя, собачье дело – решать вопросы, в которых ты разбираешься, как баран в Библии. Выкладывай наличные бабки и не раздувай ноздри. Без тебя сообразим, кто и как решит твою проблему».

– Что за «проблема»? – спросил Голубев.

– Этого Михаил не знает. В какое время и куда Володька исчез из дома, ему тоже неизвестно.

– Как бы мне самому поговорить с Ергиным?

– Никак ты с ним не поговоришь. Семен Максимович строго наказал всем домочадцам до его приезда на люди не выходить, никого в дом не впускать и, как он выразился, не распространять никакой информации. Это Михаил мне по-соседски с глазу на глаз передал.

– Куда Гусянов уехал?

– Никто не знает.

– Даже Анна Сергеевна?

– Хозяйка, по словам Михаила, вообще живет затворницей. Либо смотрит бесконечные серии по телевизору, либо про любовь да про убийства читает книги, которые хозяин привозит ей большими связками.

– Еще что Ергин рассказал?

– Ничего. Опасался, как бы нашу беседу не подсмотрела хозяйка. К тому же, как я понял, большего он и не знает.

Слава задумался. После недолгих размышлений спросил:

– Вы не отдали Упадышеву патрон, который он выпросил у свата Одинеки?

– Совсем про него забыл, – сунув руку в карман, смущенно ответил Егор Захарович.

– Можно, я заберу его?

– Какой разговор…

Стандартные заводские патроны Куделькина и Кафтанчикова были одной серии «Байкал», оба заряжены дробью второго номера и внешне ничем не отличались. Чтобы не перепутать их, Слава на картонной гильзе патрона, принесенного Кешей, коротко написал: «Сват».

В надежде, что Гусянов рано или поздно в эти сутки вернется домой, Голубев решил вторично заночевать у Егора Захаровича. Ночью в «Белом доме» не светилось ни одно окно. Оттуда не доносилось никаких звуков, даже собака Баскервилей молчала. Надежда Славы оказалась напрасной. Семен Максимович в Раздольном так и не появился.

Глава XI

В кабинете следователя было накурено – хоть топор вешай.

– Между прочим, когда в комнате курят, то форточку открывают, – шутливо сказал Голубев, усаживаясь напротив сидевшего за своим столом Лимакина.

Следователь вытряхнул из пепельницы в мусорную корзину окурки, распахнул одну створку окна и лишь после этого ответил:

– Борис Медников только что ушел к прокурору с заключением медэкспертизы. Посидели, поговорили…

– Что там, в заключении? – нетерпеливо спросил Слава.

– Весь заряд дроби попал в сердце потерпевшего. Иными словами, Вован Гусянов отправился в мир иной без мучений. Тем более, что находился он в сильной степени алкогольного опьянения. Судя по отметинам на венах рук, пробовал колоться наркотиками. Вот, пожалуй, и все.

– Не очень густо.

– Большего и ожидать было нечего. Ты какую информацию в Раздольном собрал?

Голубев улыбнулся:

– Я, Петя, как в театре трагикомедии воскресенье провел. Пойдем к Бирюкову. Там расскажу, чтобы дважды не повторяться.

– Пошли, – поднимаясь, сказал Лимакин.

– Возьми на всякий случай материалы расследования с собой.

– Они у прокурора.

Сидевший в прокурорском кабинете у приставного столика судмедэксперт встретил Голубева улыбкой:

– Отдохнул, как на Канарах?

– По мнению знающих людей, нары – не Канары, – присаживаясь рядом с ним, тоже улыбнулся Слава и посмотрел на Бирюкова. – Скучали, Игнатьич, без меня?

– Некогда было скучать, – Бирюков похлопал ладонью по стопке лежавшей перед ним бумаги. – Вот сколько Петр уже напахал.

– Что в этой «пахоте» интересного?

– Есть кое-что, но сначала докладывай свою информацию.

Голубев подробно рассказал о проделанной им оперативной работе. В завершение добавил:

– Взятые у Куделькина и Кафтанчикова охотничьи патроны вместе с дробинками, «позаимствованными» у Егора Захаровича, передал Тимохиной для экспертизы. Лена пообещала без задержки определить химический состав дроби и провести ее идентификацию с дробью, извлеченной из раны потерпевшего, и с обнаруженной в земле на месте происшествия.

– Сегодня утром в конторе «Светлого пути» побывал? – спросил Бирюков.

– Разумеется. Там, кроме тощего главбуха и учетчицы Замотаевой, смахивающей по комплекции на мадам Грицацуеву из фильма «Двенадцать стульев», никого не было. С их слов, Семен Максимович Гусянов в пятницу никуда уезжать из Раздольного не собирался. Куда его унесло и когда вернется, не знают.

– А вообще часто он из села отлучается?

– Говорят, постоянно то в Кузнецк, то в Новосибирск на своем джипе гоняет. Иногда по двое, а то и более суток неизвестно где проводит.

– Как же он акционерным обществом руководит?

– Наскоками. По-моему, это общество нужно Гусянову лишь для того, чтобы на короткой ноге общаться с руководством района. В основном же Семен Максимович по самую макушку влез в частный бизнес и азартно сколачивает большие деньжищи.

– Чем объясняешь странный отъезд Семена Максимовича из Раздольного?

– Ничем, Антон Игнатьич, объяснить не могу. Если, скажем, он каким-то образом узнал о гибели сына, то, логически рассуждая, должен бы сразу примчаться в морг, в милицию или в прокуратуру. Гусянов же рванул в неизвестном для нас направлении. Отсюда напрашивается вывод, что Семен Максимович либо в чем-то заблуждается, либо какой-то злодей направил его по ложному следу.

– Может, он свои следы заметает… – высказал предположение Лимакин.

– Какие? – повернувшись к следователю, спросил Слава. – Неужели думаешь, что Капелька заказал убийство собственного сына, а после случившегося испугался разоблачения?

– Этот сын не только проматывал отцовские деньги, но еще и хамил своему бате. Родительское терпение небеспредельно. Могло и лопнуть.

– Конечно, такая версия возможна, – после недолгого раздумья согласился Голубев. – Однако лично я склонен к тому, что Вован по пьянке учинил на лугах банальнейшую «разборку» с каким-то строптивым охотником.

– Кто, по-твоему, из раздоленских охотников способен на кровавую строптивость? – спросил Бирюков.

– В беседах со мною все были покладистыми и, кажется, даже откровенными. Во всяком случае, не заискивали и не увиливали в сторону от конкретных вопросов. Признаться, у меня давно крутится мыслишка, что «строптивец» пока еще не попал в круг нашего зрения.

– Тогда нам очень долго его искать придется, – вновь заговорил следователь. – Давай вначале порассуждаем о тех, кто оказался в круге. И начнем с деда Егора Ванина. Согласен?

Слава отрицательно повел головой:

– Нет. Сначала расскажите, что узнали в мое отсутствие, а потом уж будем рассуждать.

Бирюков поправил лежавшие перед ним бумаги:

– Узнали мы не так много, но кое-какие предварительные выводы уже сделать можно. Так, химический состав моторного масла, обнаруженного на луговой дороге и у таверны, оказался одинаковым. Следовательно, Владимир Гусянов приехал на луга с другом, которого называл Крупой, и в его машине.

– И этому другу Лиза Удалая перевязывала руку? – уточнил Голубев.