«Объявили конкурс. Главными претендентами снова выступили Янгель и Челомей. Обе новые ракеты удались. Янгель и Челомей постарались на славу. Гречко, ставший к тому моменту министром обороны, никак не мог выбрать. Да и за спиной каждого из претендентов снова маячили «покровители» [456].

Он пошел советоваться к Брежневу. Тот принял соломоново решение: на вооружение приняли обе ракеты.

Правда, пришлось заплатить в два раза дороже: все пришлось делать в двух вариантах, не только системы, но и старты-шахты, обслуживающие системы, запасные части.

Когда я об этом рассказал отцу, он только крякнул и попросил переменить тему — о таком безобразии он просто не хотел слушать»[457].

Возросшее влияние ВПК на внутреннюю и внешнюю политику СССР имело двоякое негативное воздействие на советско-американское сотрудничество в космосе. С одной стороны, ВПК нуждался во внешнем враге для оправдания гигантских военных расходов. Поиск подобного врага (читай — США) неизбежно привел к общему охлаждению отношений между Советским Союзом и Соединенными Штатами, а подобные «заморозки», как мы уже могли убедиться, смертельны для столь нежного «растения», как сотрудничество в космосе.

С другой стороны, расширившаяся и активизировавшаяся деятельность ВПК в области создания новых типов ракет и космических аппаратов неизбежно усиливала режим секретности, традиционно окутывавший данную сферу советской науки и техники. Секретность же явно не могла способствовать сотрудничеству между потенциальными противниками в сфере технологий двойного использования.

У этой секретности в брежневский период была, впрочем, и еще одна «мать». Речь идет о политике, позже выраженной жителями СССР в иронично-патриотичной формуле: «советское — значит отличное». Цель данной политики состояла в том, чтобы убедить советских людей, а вместе с ними и весь остальной мир, в социально-экономическом, культурном и технологическом превосходстве первой в мире социалистической державы. Космические достижения были призваны стать одним из наиболее весомых доказательств справедливости вышеупомянутой формулы.

Но при этом руководители СССР уже в 1962 г. осознали, что Советский Союз проигрывал «космическую гонку» Соединенным Штатам[458]. Впоследствии это признал и сам Хрущев на свадьбе двух космонавтов — Адриана Николаева и Валентины Терешковой в ноябре 1963 г.[459] Сотрудничество с американцами могло продемонстрировать миру факт, что космические достижения СССР не такие уж непревзойденные, как пыталась представить официальная советская пропаганда, и что США фактически захватили лидерство в космосе.

Новые руководители страны и космос

Не будет преувеличением подчеркнуть, что отношение брежневской команды к взаимодействию с американцами в космосе во многом отражало ее общий подход к космонавтике. Если космическая программа была для Хрущева во многом тем же, что авиация — для Сталина, то есть символом укрепления технологического, экономического и оборонного могущества страны под его мудрым руководством, своего рода «любимое дитя» хозяина Кремля, то отношение Брежнева к космосу было в лучшем случае спокойно-нейтральное. Отчасти это объяснялось и личными причинами — ни Брежнев, ни Косыгин[460], ни Подгорный[461] не могли провозгласить себя творцами советских космических побед 1950-1960-х гг., хотя Брежнев, в бытность секретарем ЦК КПСС, курировал космическую отрасль СССР[462].

Не следует забывать и о том, что новые лидеры, в отличие от своего «взрывного» предшественника, предпочитали более плавный, эволюционный подход к развитию экономики, науки и техники Советского Союза. «Спринтерские рывки» в глобальном соревновании с США, в том числе и в космосе, были не в их стиле.

В итоге, как отметил Сергей Хрущев, «восторженность отца сменилась бюрократической строгостью его преемников». В качестве весьма показательной иллюстрации к своим словам сын Никиты Сергеевича привел следующий пример:

«Ракета [МБР] преодолела дистанцию успешно, попала, как говорится, точно в «кол». В таких случаях раньше всегда следовал звонок по ВЧ в Москву, победная реляция отцу и порция поздравлений от него.

…Владимир Николаевич [Челомей] Брежневу звонить не решился. Они были приятелями с Устиновым, и Челомей опасался «дурного влияния» (у Челомея не сложились отношения с Устиновым. — Ю. К.). Он решил доложить Косыгину. Челомей рассуждал просто: Председателю Совета Министров в первую голову интересно знать, как обстоят дела с обороноспособностью страны. Владимир Николаевич в душе лелеял надежду, если, конечно, разговор сложится, попросить премьера заступиться за «двухсотку».

УР-200, или на профессиональном жаргоне ракетчиков — «двухсотка», предназначалась для доставки к наземным целям ядерных зарядов большой мощности и выведения на орбиту различных средств противоракетной обороны. Базирование ракеты предполагалось как на открытых высокоавтоматизированных стартах, так и в шахтных пусковых установках (ШПУ).

4 ноября 1963 года с полигона Байконур был произведен первый пуск ракеты УР-200 с открытого старта. В период 1963-1964 годов было проведено девять пусков ракеты, подтвердивших заданные характеристики.

Дальнейшие работы над ракетой УР-200 были прекращены в связи с решением срочной задачи создания ракетных комплексов нового поколения в противовес американским МБР «Минитмен». В основу создаваемых ракет был положен принцип рассредоточения защищенных пусковых установок на местности в удалении друг от друга, что исключало поражение нескольких ПУ одним ядерных зарядом.

Соединили быстро, секретарь только осведомился: кто спрашивает? В ответ на приветствие Косыгин сухо осведомился: «В чем дело?» Владимир Николаевич стал докладывать: «Произведен пуск баллистической ракеты УР-200, отклонения от точки прицеливания минимальные». Он назвал цифры, которые я, конечно, не помню, они сохранились только в служебном формуляре машины, хранящемся вечно.

Косыгин слушал, не перебивая, но и никак не реагируя: ни вопроса, ни поздравлений.

Наконец Челомей замолк. Повисла пауза. Убедившись, что продолжения не будет, Косыгин переспросил:

– Чего же вы хотите? Владимир Николаевич растерялся.

– Доложить хотел, — начал он неуверенно. Продолжить ему не удалось.

– У вас что, министра нет? — добил его Косыгин.

– Есть… Дементьев, — совсем смутившись, ответил Челомей.

– В следующий раз звоните ему и докладывайте. Это его, а не моя обязанность заниматься ракетными запусками. Если возникнет необходимость, он меня проинформирует. Всего хорошего. — Косыгин положил трубку».

Подобный разговор был для Челомея, привыкшего к «отеческой заботе» о своей деятельности, проявляемой Кремлем, подобен шоку. Впоследствии он, правда, установил контакт с Брежневым и даже заручился поддержкой Гречко, но о «двухсотке» больше не заикался[463].

Фактическое окончание сотрудничества

События, произошедшие в области внутренней политики СССР, а также на международной арене, в первую очередь смена хрущевского руководства на брежневское, а также усилившаяся агрессивная экспансия США во Вьетнаме фактически подписали «смертный приговор» советско-американскому космическому сотрудничеству второй половины 1960-х гг. Впрочем, Соединенные Штаты предприняли несколько попыток реанимировать, пусть и ограниченное, взаимодействие двух стран за пределами атмосферы. Увы, их результаты были более чем скромны.

Так, Благонравов согласился встретиться с Драйденом в ходе работы сессии КОСПАРа в г. Map-дель-Плата (Аргентина) в мае 1965 г., но лишь при том условии, если их переговоры будут носить неформальный и неконкретный характер. Он объяснил это тем, что не смог привезти в Аргентину экспертов для проведения двусторонних переговоров, а сам не имел полномочий для такого рода действий[464].

Благонравов объяснил отсутствие прогресса в установлении обмена метеорологическими данными, полученными при помощи спутников, тем фактом, что «качество советских спутниковых снимков не могло сравниться с качеством американских спутниковых снимков и к тому же они не соответствовали условиям, оговоренным в соглашении». Он намекнул на то, что метеорологическая служба СССР не подчиняется Академии наук. Впрочем, при этом Благонравов выразил уверенность, что необходимые снимки из космоса будут в СССР уже к концу 1965 г.

Драйден дал понять Анатолию Аркадьевичу, что «по его мнению, научное сообщество США не станет поднимать вопрос паритета», и попросил советского коллегу «четко довести до сведения [тех, от кого зависело решение данной проблемы], что мы не сможем бесконечно поддерживать [«холодную»] линию, если метеорологические данные, полученные со спутников, не будут в скором времени доступны».

По словам Драйдена, Благонравов «очень сожалел о том, что не смог обеспечить достаточного количества компетентных советских ученых в Аргентине» и что «рассчитывал на продолжение формальных переговоров в сентябре в Нью-Йорке». Драйден поинтересовался, «не оказала ли политическая ситуация воздействия на [их с Благонравовым] двусторонние отношения и не она ли причина, по которой в этот раз не проведено официальных переговоров». Анатолий Аркадьевич отверг данное предположение. Что же касается объяснения причин отсутствия на сессии КОСПАР значительного числа советских космических специалистов, то они, по словам Благонравова, просто не успели к ней подготовиться[465].

Последующая политика США в отношении космического взаимодействия с СССР не может не вызывать удивления. Казалось бы, советская сторона, пусть и в завуалированной форме, но четко дала понять — интереса в сотрудничестве с Америкой нет или, во всяком случае, не может быть, пока не будут решены более широкие вопросы безопасности. Об этом прямо сказала на пресс-конференции, организованной сразу после завершения сессии КОСПАР, заместитель председателя отделения космонавтики АН СССР Алла Масевич. Вот как она ответила на вопрос американского корреспондента, почему Советский Союз не планирует осваивать космос совместно с другими государствами:

«…вообще-то, мы работаем в тесном сотрудничестве со многими странами, и было бы желательно расширить взаимодействие в данной сфере, однако, факторы военного характера не позволяют сделать это. Чтобы такое стало возможно, необходимо, в первую очередь, достичь истинного разоружения»[466].

Однако, несмотря на кажущуюся тупиковость ситуации, США по-прежнему продолжают бесплодные попытки образовать хоть какое-нибудь действенное партнерство с Советским Союзом в космосе. Так, в сентябре 1965 г. глава НАСА Уэбб по личному поручению президента Джонсона направил приглашение для какого-либо крупного советского ученого присутствовать на запуске очередного корабля по программе «Джемини» (речь шла о «Джемини-VI»)[467]. Приглашение не было принято Кремлем, хотя Келдыш подтвердил, что советские ученые no-прежнему «положительно относятся» к сотрудничеству с США в области космоса. По мнению газеты «Балтимор Сан» (и, надо сказать, небезосновательному), СССР отверг приглашение «не только из-за прохладных отношений между Москвой и Вашингтоном вследствие вьетнамской войны, но и из-за предположения Советского Союза, что в случае принятия приглашения, ему придется ответить взаимностью, пригласив американского ученого на один из сверхсекретных запусков»[468].

Предположение американской газеты было спустя месяц с лишним подтверждено Н. П. Каманиным. До тех пор, пока космические аппараты выводятся в космос ракетами, используемыми, в том числе, и в военных целях, СССР не сможет отплатить взаимностью американцам и показать им свои носители, отметил генерал-лейтенант. Тем более если принять во внимание, специально подчеркнул помощник главкома ВВС по космосу, что «наши ракеты были, есть и, мы уверены, будут самыми мощными в мире, с наибольшей дальностью полета и способностью нести полезную нагрузку»[469].

Пожалуй, единственный проблеск случился лишь в октябре 1965 г. Во время работы очередной сессии Комитета ООН по космосу советские специалисты встретились с американскими с тем, чтобы совместно разработать план нового проекта в этой области.

6 января 1966 г. Уэбб, ставший после смерти Драйдена представителем американской стороны в отношениях между НАСА и АН СССР, направил письмо Благонравову с просьбой предоставить агентству описание экспериментов, проведенных при помощи советских КА типа «Венера»[470]. Цель подобного обращения состояла в том, чтобы избежать ненужного дублирования исследований, которые планировалось осуществить при помощи аналогичной американской техники. В ответе Анатолий Аркадьевич дал понять, что не располагает полномочиями для предоставления такого рода информации[471]. В марте и мае того же года Уэбб отправил Благонравову очередное письмо с предложением советской стороне самой определить области космической деятельности, в рамках которых можно было бы расширить сотрудничество между двумя странами[472]. Благонравов ответил, что Советский Союз еще не готов к дальнейшему сотрудничеству[473].

Тут, наверное, можно было бы поставить точку в рассказе о попытках (в основном неудачных) образовать советско-американский космический «альянс» во второй половине 1960-х гг., если бы не три обстоятельства. Первое: в 1966-1967 гг. СССР неожиданно предоставил США метеорологическую информацию в рамках так называемой «холодной линии». Второе: 27 января 1967 г. США, СССР и Великобритания подписали «Договор о принципах деятельности государств по исследованию и использованию космического пространства, включая Луну и другие небесные тела».

Наконец, третье — трагедии, потрясшие сначала американскую, а затем — советскую космические программы. Первая произошла 27 января 1967 г. на стартовой площадке, во время одного из занятий в рамках подготовки к первому полету по программе «Аполлон». Экипаж корабля «Аполлон-1» (по другому «насовскому» обозначению «Аполлон-204») в составе Гаса Гриссома, Эда Уайта и Роджера Чаффи погиб в результате случайного возгорания, случившегося в кабине их корабля[474].

Вторая — 24 апреля того же года, когда советский космонавт Владимир Комаров погиб при приземлении из-за отказа парашютной системы, после завершения первого испытательного полета по программе «Союз».

К сожалению, нет сведений о том, насколько подвигли трагедии руководителей советского государства и, в частности, космической программы СССР, к мысли о том, что, объединив усилия с другой космической державой — США, подобные инциденты можно было бы предотвращать в будущем. Но у руководства НАСА подобные мысли возникли. Свидетельство тому — слова Уэбба, которые он произнес на пресс-конференции через три дня после пожара на «Аполлоне-1»:

«Мы в Национальном управлении по аэронавтике и исследованию космического пространства стремимся сделать каждое реальное усилие [чтобы обеспечить безопасность астронавтов]. Могли бы жизни, которые уже нельзя вернуть, быть спасены, если б мы знали надежды, устремления и планы друг друга? Или могло бы их спасти полноценное [советско-американское] сотрудничество, будь оно в наличии на тот момент?

…Я очень надеюсь, что драматические события, случившиеся в 1967 г., наполнят реальным содержанием многочисленные заявления руководителей обеих стран о необходимости установления взаимодействия [в космосе] между двумя государствами»[475].

Увы, предположение Уэбба о том, что знание «надежд, устремлений и планов друг друга» могло бы спасти жизни американских астронавтов, не лишено оснований. 23 марта 1961 г. первый отряд космонавтов, или как его еще называли — «гагаринский» (все его члены были набраны туда вместе с Гагариным) понес первую утрату. В ходе проведения сурдобарокамерных испытаний погиб старший лейтенант Валентин Бондаренко. Сурдобарокамера — это изолированное от окружающей среды, замкнутое и герметичное пространство, где созданы условия абсолютной тишины, а внутренняя атмосфера отличается от обычной земной. До начала космических полетов считалось, что в корабле на орбите космонавта будет окружать абсолютное беззвучие, а потому требовалось проверить, как он будет реагировать на окружающую его невольную немоту.

Но вернемся к Бондаренко. Он погиб из-за нелепой случайности. В тот день Валентин работал при пониженном давлении, а это компенсировалось избытком кислорода. Сняв с себя датчики после медицинских проб, Бондаренко протер места их установки на теле ваткой и не глядя, бросил ее в сторону. Она упала на спираль включенной электроплитки, которая использовалась для подогрева пищи. В перенасыщенной кислородом атмосфере мгновенно возникло пламя, охватившее практически все пространство камеры. На Валентине загорелся шерстяной тренировочный костюм, но он не сразу подал сигнал тревоги, пытаясь самостоятельно ликвидировать пламя. Дежурный врач сразу открыть герметичную дверь, не выровняв давления снаружи и внутри, не мог. На это требовались лишние секунды, которые, в конечном итоге, и решили судьбу Бондаренко. Когда его вытащили, он был еще в сознании, повторяя: «Я сам виноват, никого не вините…» Врачи сделали все, что могли, но через восемь часов Валентин умер от ожогового шока[476].

Разумеется, информация о гибели Бондаренко была скрыта властями. О трагедии широкая публика узнала только в 1986 г., когда об этом на страницах газеты «Известия», получив поддержку на уровне членов Политбюро и преодолев сопротивление всевозможных цензур, рассказал Ярослав Голованов. Но если бы о том, что произошло с одним из членов гагаринского отряда, а главное — о причинах произошедшего, стало известно тогда же, как знать — не спасло бы это жизни Гриссому, Уайту и Чаффи? Ведь пожар на «Аполлоне-1» случился почти при тех же обстоятельствах, что и в сурдобарокамере — в замкнутой среде, в атмосфере, насыщенной кислородом. Быть может, зная о трагедии Бондаренко, американские специалисты предприняли бы особые меры безопасности для астронавтов, находящихся в аналогичных условиях, и экипаж первого «Аполлона» остался бы жив?

Но история, как известно, не признает сослагательного наклонения, а тогда, в 1967 г., окрыленный надеждами на то, что пережитые потери «просветлят» советское руководство, Уэбб предложил Благонравову встретиться в ходе работы очередной сессии КОСПАР в Лондоне в июле того же года. Цель встречи, по замыслу главы НАСА, состояла в том, чтобы вместе оценить прогресс в развитии двустороннего партнерства «так, как это предусматривалось каждые шесть месяцев в рамках двустороннего соглашения о космическом сотрудничестве»[477]. Благонравов отказался от встречи на том основании, что ему не удастся собрать необходимое количество советских экспертов для участия в подобных беседах[478].

Американская сторона восприняла ответ Благонравова как окончательное свидетельство того, что отношения между НАСА и АН СССР практически сошли на «нет». Никаких совместных мероприятий, так или иначе связанных с двусторонним космическим соглашением, заключенным в июне 1962 г., больше не проводилось.

Правда, США сделали еще несколько попыток установить с Советским Союзом в космосе пусть хоть и ограниченное взаимодействие. Артур Голдберг, сменивший Стивенсона на посту постоянного представителя США при ООН, предложил СССР отслеживать с территории Соединенных Штатов полеты советских спутников и кораблей[479]. Предложение осталось без ответа. Фредерик Сейц, президент Национальной академии наук США, предложил Келдышу в ходе своего визита в Москву в марте 1967 г. обменяться данными экспериментов, проводимых на лунной поверхности как Советским Союзом, так и Соединенными Штатами. Ответ Келдыша, последовавший через четыре месяца, содержал сведения, которые АН СССР и без того регулярно предоставляла международному научному сообществу[480]. Проигнорировала советская сторона и прочие предложения Сейца, касающиеся сотрудничества в области прогнозов погоды, фундаментальных космических исследований, орбитальных телескопов, а также исследований Луны и других планет Солнечной системы.

Сейц решил не сдаваться. 18 октября 1967 г. он отправил Келдышу поздравительную телеграмму по случаю запуска очередной «Венеры», в которой также особо акцентировал необходимость обмена данными, полученными в результате планетных исследований. Президент АН СССР поблагодарил за поздравление, но не ответил на предложение о сотрудничестве. Несколько позже Сейц предложил созвать специальную «рабочую встречу» между советскими специалистами, участвовавшими в подготовке и проведении экспериментов с помощью космического аппарата «Венера-4», и их американскими коллегами, проводившими аналогичные работы с «Маринер-5»[481].

Цель встречи — сравнить результаты, полученные исследователями двух стран. В ответе Келдыша, данном в январе 1968 г., содержался вроде намек на то, что неплохо было бы такое мероприятие провести. Но после этого президент Академии наук к данному вопросу больше не возвращался[482].

Кульминацией усилий американской стороны по вовлечению СССР в двустороннее сотрудничество в космосе стало выступление президента Джонсона 10 октября 1967 г. по случаю вступления в силу Договора по космосу. Как уже отмечалось, это была последняя попытка главы государства убедить советское руководство в необходимости объединить усилия двух стран в космосе. Правда, сделано это было не в форме прямого приглашения. Вот что сказал президент:

«Первое десятилетие космической эры было свидетелем своего рода соревнования. Мы стремились обогнать друг друга в космосе. Нам многое удалось осуществить, но в то же время мы зря потратили много энергии и средств, дублируя или копируя усилия друг друга.

Следующее десятилетие должно быть все сильнее отмечено печатью партнерства, причем не только между Советским Союзом и Америкой, но между всеми нациями под солнцем и звездами…

…По этой причине я хочу сегодня вновь повторить предложение Америки о полноразмерном сотрудничестве с любой нацией, которая пожелает объединить усилия в рамках величайшей и наивысшей исследовательской программы человечества. Космос — это горизонт, принадлежащий людям всей Земли, а потому должен в согласии изучаться и осваиваться ими»[483].

Но и этот слегка завуалированный призыв главы Белого дома к советско-американскому сотрудничеству в космосе остался без ответа. Советская сторона не прореагировала на попытку Джонсона использовать заключение Договора по космосу для того, чтобы вновь вернуться к теме о возможном объединении усилий в космосе двух стран. Позиция Москвы оставалась неизменной, мол, сначала решим политические проблемы на Земле, а уж потом будем говорить о совместном освоении заатмосферного пространства. Это и прозвучало в ответе, который посол в США Анатолий Добрынин дал президенту: «Мы надеемся, что [договор] поможет урегулировать важнейшие международные проблемы, с которыми человечеству еще приходится иметь дело на этой планете»[484]. Добрынин ни словом не упомянул возможность двустороннего сотрудничества в космосе, давая тем самым понять: взаимодействие с американцами на земной орбите и за ее пределами не входит в планы Кремля.

Соглашения в рамках ООН: свет в конце тоннеля или тупика?

«Тоннель»

Не хотелось, чтобы у читателя складывалось впечатление, будто шестидесятые годы были для советско-американского сотрудничества в космосе временем бесплодных надежд, утраченных иллюзий и упущенных возможностей. Все же кое-каких результатов в области взаимодействия между двумя странами в деле освоения космического пространства достичь удалось. Речь идет о соглашениях, заключенных между Советским Союзом и США в рамках ООН. После долгих лет согласований, проволочек и взаимных обвинений в стремлении добиться одностороннего преимущества оба государства наконец-то подписали три международных договора, заложивших правовые основы космической деятельности.

Первые проблески надежд на достижение подобных договоренностей появились еще в конце 1963 г., когда СССР и США намекнули на возможность смягчения своих дотоле весьма жестких позиций в вопросе о контроле над космическими вооружениями. Почин здесь принадлежал советской стороне. Выступая с речью перед Генеральной ассамблеей ООН 19 сентября 1963 г. (за день до того, как Кеннеди официально пригласил СССР осуществить вместе с США пилотируемую экспедицию на Луну), министр иностранных дел А. А. Громыко заявил, что СССР готов заключить с США договор о запрещении вывода в открытый космос оружия массового поражения.

Вот что он, в частности, сказал:

«Советский Союз и Соединенные Штаты Америки настойчиво работают над решением еще более сложных и заманчивых задач в… [области освоения космического пространства]. И народы вправе ожидать, что новая среда, в которую вступил человек, — безграничный космический океан — никогда не станет еще одним плацдармом войны, разрушения, смерти. Взоры людей, обращенные к звездным далям, полны надежды на то, что завоевание космоса будет служить только мирным целям.

Московский договор («Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой». — Ю. К.) в июле 1963 г. запретил проведение ядерных испытаний в космическом пространстве. Теперь на повестке дня стоит другой вопрос.

Готовое уже сейчас предпринять шаги к предотвращению распространения гонки вооружений на космическое пространство и желая создать наилучшие условия для использования и освоения космического пространства на благо всех народов, советское правительство считает необходимым договориться с правительством Соединенных Штатов Америки о запрещении вывода на орбиту объектов с ядерным оружием на борту.

Нам известно, что правительство США также положительно относится к решению этого вопроса. И мы исходим из того, что обмен мнениями относительно запрещения вывода на орбиту ядерного оружия будет продолжен между правительствами Советского Союза и Соединенных Штатов Америки в двустороннем порядке. Было бы очень хорошо, если бы по этому важному вопросу была достигнута договоренность и заключено соглашение. Советское правительство к этому готово»[485].

Заявление Громыко, таким образом, устранило препятствие, до того времени прочно стоявшее на пути любого соглашения, призванного запретить размещение оружия в открытом космосе. Речь идет о настойчивом стремлении советского руководства заключить подобный договор только в контексте общего «земного» разоружения.

Впрочем, идя на подобный компромисс, министр иностранных дел позаботился о том, чтобы подобный шаг Москвы не был расценен как проявление слабости. Громыко намекнул, что знает о намерении США пойти на еще более радикальный шаг, а именно отказаться от требования, чтобы любое соглашение о контроле над вооружениями сопровождалось созданием надежной системы контроля над его выполнением с соответствующим механизмом инспекций.

В ходе всех послевоенных переговоров о разоружении, начиная с «плана Баруха» и заканчивая подписанием летом 1963 года вышеупомянутого договора о запрещении испытаний ядерного оружия в трех средах, США отказывались рассматривать так называемое «декларативное разоружение», то есть то, для контроля над которым не существовало эффективных механизмов[486].

Исключение было сделано лишь для тех случаев, когда нарушение договоренностей могло быть установлено с относительной легкостью и достоверностью. Вот почему Соединенные Штаты скептически относились к кампании Советского Союза, суть которой можно было выразить в общей формуле «запретить бомбу», не вдаваясь в подробности того, как это сделать, а главное — как проверять выполнение запрета. В этом и заключалась причина, по которой деятельность так называемого «Комитета по разоружению 18 держав» (первоначально «Комитета 10-ти»), учрежденного по предложению США, СССР, Великобритания и Франция в сентябре 1959 г., зашла в тупик.

Аналогичную позицию Соединенные Штаты занимали также по вопросу запрета размещения оружия в открытом космосе, да и по проблеме отмены ядерных испытаний. Вспомним, что договор, подписанный в 1963 г., запрещал ядерные взрывы лишь в атмосфере, в открытом космосе и под водой, т.е. там, где они не могли быть незаметно произведены. Что же касается подземных испытаний, они могли быть осуществлены достаточно незаметно, а потому в вышеупомянутый документ включены не были.

Кеннеди приложил максимум усилий для того, чтобы согласие США подписать договор о запрещении ядерных испытаний не было бы расценено советским руководством, как отход Вашингтона от требования обеспечить необходимый контроль путем соответствующих инспекций над выполнением данной договоренности. 26 июля 1963 г., за несколько недель до сентябрьской речи Громыко в ООН, президент, выступая по телевидению, в частности, заявил:

«Впервые достигнуто соглашение о том, чтобы поставить силы ядерного разрушения под международный контроль — цель, первоначально поставленная в 1946 г., когда Бернард Барух представил в ООН комплексный план контроля.

[Осуществление] этого плана, как и многих других последующих планов по разоружению, больших и малых, было заблокировано теми, кто выступал против международных инспекций…

[Данный] договор… таким образом, является ограниченным договором, который позволяет проводить подземные испытания и запрещает лишь те испытания, которые мы сами сможем отслеживать. [Для его осуществления] не требуется ни контрольных пунктов, ни инспектирования мест проведения испытаний, ни международной организации»[487].

Подобные слова, казалось, не оставляли лазейки для тех, кто надеялся ограничиться лишь декларативными заявлениями о запрете на размещение оружия массового поражения в космосе, не подвергая выполнение данного запрета соответствующим инспекциям. Действительно, ведь в то время, когда околоземный космос еще не был насыщен спутниками-шпионами, отследить вывод на орбиту ракеты с ядерной боеголовкой можно было лишь в том случае, если воочию увидеть ее старт. Для этого же нужно было оказаться рядом с пусковой установкой, откуда она покинула или только собиралась покинуть Землю.

Очевидно, что США придерживались подобной позиции в вопросе о запрещении оружия массового поражения в космосе и ко времени речи Громыко в сентябре 1963 г. Об этом свидетельствует «Предварительный план основных положений по договору о всеобщем и полном разоружении», который был предложен Соединенными Штатами к рассмотрению вышеупомянутому «Комитету 18-ти». Произошло это 18 апреля 1962 г., и к осени следующего года «предварительный план» так и оставался на рассмотрении данного комитета. Документ этот не только призывал страны «не размещать на орбите оружие, способное нанести массовое поражение», но также предлагал им согласиться на проведение периодических инспекций и проверок. Вот как предлагалось осуществить это на практике: «…„Ответственные за международное разоружение" будут проводить предстартовые проверки космических кораблей и ракет, а также создадут и будут использовать систему для регистрации необъявленных запусков.

Производство, хранение и испытание носителей для космических аппаратов будет регулироваться принятыми ограничениями. Данная деятельность будет контролироваться «Международной организацией по разоружению» в соответствии с условиями, которые будут установлены в дальнейшем в контексте проверки»[488].

Однако, как следует из речи Громыко, советский министр иностранных дел не сомневался — США смягчили свою позицию в вопросе проверки выполнения обязательств по разоружению. Откуда такая уверенность? Видимо, она происходила из осознания того факта, что США поняли — полбуханки лучше, чем вообще ничего. Вашингтон неоднократно заявлял, что США не станут размещать в космосе оружие массового поражения. Однако Москва избегала давать аналогичные обязательства. А ведь именно озабоченность перспективой увидеть проносящиеся в звездном небе над американской территорией советские ядерные боеголовки и была одной из важнейших причин, по которой Соединенные Штаты стали активно развивать свою космическую программу. Но как, по мнению вашингтонских политиков, можно было связывать себе руки обязательствами не «засорять» околоземное пространство атомными бомбами без аналогичного, пусть хотя бы и устного, обязательства Москвы? К тому же время работало не на всемирную безопасность. Ни СССР, ни США пока не вывели в космос оружие массового поражения, но уже имели соответствующие возможности, которые могли реализовать в любой момент. Об этом прямо сказал 16 июня 1962 г. госсекретарь Дин Раск:

«…существует растущая опасность, что космос может стать новым полем битвы человечества. Необходимо предпринять шаги на этом раннем этапе, чтобы уберечь космическое пространство от «засевания» оружием массового поражения — от того, что еще больше подорвало бы безопасность жителей нашей планеты. Речь идет о предварительном разоружении применительно к ядерному оружию, пока не размещенному в космосе»[489].

Одновременно представители Пентагона стали утверждать: если США смогут убедить Советский Союз в том, что у них нет намерения разместить оружие в космосе, Москва почти наверняка не выведет на орбиту собственные боеголовки. Министр обороны МакНамара и его ближайшие соратники к тому времени уже давно утверждали, что бомбы в космосе не имеют смысла. По их мнению (и с учетом уровня развития космической техники, вполне обоснованному), нанести удары с земли можно было куда дешевле и эффективнее, чем с околоземной орбиты. Это, как полагали МакНамара и К°, русские понимают ничуть не хуже американцев, а отсюда вывод: единственная причина, по которой Советы могут разместить за пределами атмосферы ядерное оружие, будет заключаться в их стремлении упредить аналогичный шаг со стороны Соединенных Штатов. Значит, лучший способ предотвратить подобные действия со стороны Москвы — уверить ее в том, что у Вашингтона нет такого рода замыслов.

Впервые мысль эта была озвучена 5 сентября 1962 г. заместителем министра обороны США Розуэллом Гилпатриком в ходе его выступления на встрече с представителями промышленности и университетов Среднего Запада. Он, в частности, сказал:

«Соединенные Штаты полагают, что в интересах их собственной безопасности, а также безопасности всего мира, представляется крайне желательным не допустить распространения гонки вооружений на открытый космос. Мы ищем любой приемлемый способ для достижения этой цели. Нет сомнения в том, что сегодня как Соединенные Штаты, так и Советский Союз могут разместить на орбите термоядерное оружие. Однако подобный шаг в обозримой перспективе не представляется разумным с точки зрения военной стратегии ни для какой из сторон.

У нас нет программы, предусматривающей выведение на орбиту оружия массового поражения. Гонка вооружений в космосе не укрепит нашу безопасность. Я не могу представить себе больший побудительный мотив для Советов разместить термоядерные вооружения в космосе, чем намерения США осуществить подобную программу. Мы не сделаем этого»[490].

При таком раскладе, рассуждали вашингтонские стратеги, Америка ничего не потеряет от обмена с Советским Союзом пацифистскими декларациями, относящимися к космическому пространству, а вот приобрести сможет не так и мало. Соответствующие намеки были сделаны представителями США и в «Комитете 18-ти». В ходе дискуссий, последовавших за предложением, выдвинутым ими в декабре 1962 г., суть которого состояла в «поэтапном» разоружении, они все чаще говорили о необходимости заключить договор о недопущении выведения оружия в космос. При этом американцы не акцентировали необходимость проверки выполнения подобной договоренности.

Как бы то ни было, но, похоже, ко времени своей речи в ООН 19 сентября 1962 г. Громыко был убежден в том, что США согласятся на декларативное решение проблемы демилитаризации космического пространства. Именно так, во всяком случае, воспринял слова советского министра иностранных дел Кеннеди. На следующий день после выступления Андрея Андреевича в ООН президент сам обратился с посланием к Генеральной ассамблее этой организации. Вот что он, в частности, сказал:

«Мы должны продолжить попытки заключить договоренность о недопущении вывода оружия массового поражения в открытый космос. Вчера советский министр иностранных дел положительно откликнулся на подобное предложение. Пусть же наши представители вернутся за стол переговоров с тем, чтобы выработать практическое соглашение по этому вопросу»[491].

Буквально в течение нескольких дней после обмена столь многообещающими намеками-декларациями американские и советские дипломаты договорились о том, чтобы сделать совместные заверения касательно запрета на размещение в космосе ядерного оружия, а также разработать проект резолюции Генассамблеи, отражающей данные заверения. Объясняя причину, по которой США поддержали подобную резолюцию, представитель США при ООН Стивенсон отметил:

«Проект предложенной резолюции отражает политику, которая уже проводится в США…

Говоря от имени моего правительства, хотел бы повторить то, что уже неоднократно было сказано раньше: у Соединенных Штатов нет намерения вывести на околоземную орбиту какое-либо оружие массового поражения, установить подобное оружие на небесных телах или же разместить его в космическом пространстве каким-нибудь иным способом…

…Нет сомнения в том, что проще не начинять оружием среду, в которой его никогда не было, чем договориться о разоружении тех сфер, в которых оно уже появилось»[492].

17 октября 1963 г. Генеральная ассамблея ООН единодушно приняла соответствующую резолюцию за номером 1884 под названием «Вопрос о всеобщем и полном разоружении». В ней приветствовалось намерение СССР и США не размещать в космосе ядерное или иное оружие массового поражения, а также призывались прочие государства последовать их примеру[493].

Согласие, которое удалось достичь Советскому Союзу и Соединенным Штатам по вопросу о недопущении милитаризации космоса, послужило основой и для следующего шага ООН в этом направлении. В ходе однодневного совещания 22 ноября 1963 г. Комитет по космосу принял решение соединить в одном «пакете» все вопросы, относящиеся к правовому регулированию космической деятельности, по которым было достигнуто соглашение. Данный «пакет» был затем представлен на рассмотрение Генассамблеи ООН в виде проекта резолюции под названием: «Декларация правовых принципов деятельности государств по исследованию и использованию космического пространства».

Принятие данной резолюции не потребовало дополнительных шагов ни с советской, ни с американской стороны. Ведь к тому времени все спорные моменты были обойдены представителями обеих стран или же оставлены для обсуждения в ходе будущих дискуссий. Однако значение этого документа в том, что в ходе его согласования удалось достичь консенсуса по ряду важнейших вопросов освоения космического пространства. Так, представитель США при ООН Стивенсон подчеркнул, что новые принципы, как только получат одобрение Объединенных Наций и приобретут статус международного права, сразу встанут на службу интересов государств планеты[494]. А советский представитель Морозов отметил иной положительный аспект резолюции. По его словам, ее принятие «преследовало цель скорее объединения, чем разъединения». Никто, по мнению Морозова, не надеялся, что проект документа отразит все принципы, которыми следует руководствоваться при освоении космического пространства. «…Естественно, что в попытке достичь разумный компромисс, — подчеркнул представитель СССР, — некоторые предложения, выдвинутые одними, но неприемлемые для других, просто не могли быть включены в проект декларации»[495].

Основные элементы резолюции, одобренной Генассамблеей 13 декабря 1963 г. и получившей номер 1962, включали в себя следующие принципы:

«1. Исследование и использование космического пространства осуществляются на благо и в интересах всего человечества.

2. Космическое пространство и небесные тела открыты для исследования и использования всеми государствами на основе равенства и в соответствии с международным правом.

3. Космическое пространство и небесные тела не подлежат национальному присвоению ни путем провозглашения на них суверенитета, ни путем использования или оккупации, ни любыми другими средствами.

4. Деятельность государств по исследованию и использованию космического пространства должна осуществляться в соответствии с международным правом, включая Устав Организации Объединенных Наций, в интересах поддержания международного мира и безопасности и развития международного сотрудничества и взаимопонимания.

5. Государства несут международную ответственность за национальную деятельность в космическом пространстве независимо от того, осуществляется ли она правительственными органами или неправительственными юридическими лицами, и за обеспечение того, чтобы национальная деятельность проводилась в соответствии с принципами настоящей Декларации. Деятельность неправительственных юридических лиц в космическом пространстве должна проводиться с разрешения и под постоянным наблюдением соответствующего государства. В случае деятельности в космическом пространстве международной организации ответственность за выполнение принципов настоящей Декларации несут, наряду с международной организацией, также и участвующие в ней государства.

6. При исследовании и использовании космического пространства государства должны руководствоваться принципом сотрудничества и взаимной помощи и должны осуществлять всю свою деятельность в космическом пространстве с должным учетом соответствующих интересов других государств. Если какое-либо государство имеет основания полагать, что деятельность в космосе или эксперимент, запланированные этим государством и гражданами этого государства, создадут потенциально вредные помехи деятельности других государств в деле мирного исследования и использования космического пространства, то оно должно провести соответствующие международные консультации, прежде чем приступить к такой деятельности или эксперименту. Государство, имеющее основание полагать, что деятельность в космосе или эксперимент, запланированные другим государством, создадут потенциально вредные помехи деятельности в деле мирного исследования и использования космического пространства, может запросить проведение консультаций относительно такой деятельности или эксперимента.

7. Государство, в регистр которого занесен объект, запущенный в космическое пространство, сохраняет юрисдикцию и контроль над таким объектом и над любым экипажем, находящимся на нем, во время их нахождения в космическом пространстве. Права собственности на космические объекты, запущенные в космическое пространство, и на их составные части остаются незатронутыми во время их нахождения в космосе и по возвращении на Землю. Такие объекты или их составные части, обнаруженные за пределами государства, в регистр которого они занесены, должны быть возвращены этому государству, при этом такое государство должно по требованию представить до возвращения опознавательные данные.

8. Каждое государство, которое осуществляет или организует запуск предмета в космическое пространство, а также каждое государство, с территории или установок которого производится запуск предмета, несет международную ответственность за ущерб, причиненный таким предметом или его составными частями на Земле, в воздушном пространстве или в космическом пространстве иностранному государству, его физическим и юридическим лицам.

9. Государства рассматривают космонавтов как посланцев человечества в космос и оказывают им всемерную помощь в случае аварии, бедствия или вынужденной посадки на территории иностранного государства или в открытом море. Космонавты, которые совершат такую вынужденную посадку, должны быть в безопасности и незамедлительно возвращены государству, в регистр которого занесен их космический корабль[496].

Резолюции эти — 1884 от 17 октября 1963 г., 1962 от 13 декабря того же года, а также их «предтеча» — 1721 от 20 декабря 1961 г., проложили дорогу к заключению официальных «космических» договоров между странами, в первую очередь между СССР и США. Теперь, казалось, ничто не помешает отдельным государствам придерживаться определенных правил и процедур, регулирующих их деятельность в космосе. К подобным правилам и процедурам относились:

1. Базовые правовые принципы.

2. Запрет на вывод в космос оружия массового поражения.

3. Ответственность за ущерб, нанесенный рукотворными космическими объектами.

4. Помощь космонавтам/астронавтам, а также космическим кораблям.

Проекты основных положений подобных договоров длительное время рассматривались как Советским Союзом и Соединенными Штатами, так и другими государствами. А потому сложилось впечатление: с учетом сглаживания разногласий (что к тому моменту во многом уже произошло в ходе обсуждения и принятия вышеупомянутых резолюций), данные документы ООН могут послужить основой для заключения двусторонних взаимоприемлемых межправительственных договоров.

Этого, однако, не произошло. Спорные вопросы, которые второпях были отставлены в сторону, чтобы не мешать подписанию столь многообещающих «космических» соглашений, вновь вышли на первый план. Серия заседаний юридического подкомитета Комитета по космосу в 1964 и в 1965 гг. не завершилась ничем, кроме абстрактно-расплывчатых докладов данного комитета Генассамблее и ответных увещевательно-уговаривающих резолюций Генассамблеи комитету. Типичным примером подобного ооновского документа стала резолюция 2130 от 21 декабря 1965 г., которая призвала Комитет по использованию космического пространства в мирных целях проявлять «настойчивость» в деле разработки космического законодательства, в частности, что касается помощи космическим кораблям и их экипажам, а также ответственности за ущерб, причиняемый космическими объектами[497].

В начале 1966 г. перспективы заключить конкретное соглашение по космосу стали столь призрачны, что в США решили придать импульс процессу путем прямого вмешательства президента Джонсона. Президент это и сделал 7 мая 1966 г. в ходе своего выступления в г. Сан-Антонио, штат Техас. Он, в частности, сказал:

«Так же, как Соединенные Штаты стремятся достичь мира на Земле, мы хотим сделать все возможное, чтобы освоение Луны и прочих небесных тел осуществлялось исключительно в мирных целях. Мы хотим быть уверены, что и наши, и иностранные астронавты смогут свободно проводить научные исследования Луны. Мы хотим, чтобы результаты этой деятельности были доступны всему человечеству.

Мы хотим уже сейчас предпринять шаги, чтобы достичь этих целей. По моему мнению, нам необходим договор, который установил бы правила и процедуры для освоения небесных тел. Основными элементами подобного договора могли бы стать следующие:

Луна и прочие небесные тела должны быть доступны для освоения и использования всеми странами. Никакая страна не может установить [над ними] свой суверенитет.

Должен быть установлен [принцип] свободы научного исследования, и все страны должны сотрудничать в области научной деятельности по небесным телам.

Должны проводиться исследования, направленные на предотвращение опасного загрязнения [окружающей среды].

Астронавты одной страны должны предоставить любую необходимую помощь астронавтам другой.

Никакой стране нельзя позволить разместить на небесном теле оружие массового поражения. Испытания оружия и военные маневры [на небесных телах] также должны быть запрещены.

Я убежден — мы должны сделать все, что можем, не только для нашего поколения, но и для последующих, чтобы не допустить возникновения серьезных политических конфликтов в результате космической деятельности. Думаю, время для этого пришло. Мы не должны его терять.

Я прошу посла Годдберга в Нью-Йорке начать предварительные переговоры по [заключению] подобного договора в соответствующем комитете ООН»[498].

Заявление Джонсона вызвало вихрь статей в Америке и западноевропейских странах. Их авторы говорили о необходимости срочного установления «правления закона» в сфере космической деятельности[499].

Действия американских дипломатов в ООН не заставили себя долго ждать. 9 мая постоянный представитель США при ООН Голдберг официально представил новый американский вариант договора председателю Комитета ООН по космосу Курту Вальдхайму[500].

В сопроводительном письме Вальдхайму Голдберг, помимо заявления Джонсона, упомянул длительную борьбу США за недопущение милитаризации космоса, а также прогресс, достигнутый в рамках данного направления в ООН. Что же касается особенностей нового американского предложения, оно, как подчеркнул постоянный представитель Соединенных Штатов, «…представляло из себя очередной крупный шаг, направленный на совместное превращение открытого космоса в [поле] для мирной деятельности. Поскольку вопрос этот представляется важным и требующим срочного решения, я был бы Вам очень признателен, если б Вы предприняли необходимые шаги для скорейшего созыва юридического подкомитета Комитета по космосу»[501].

Голдберг также провел соответствующие консультации с представителями других стран — членов Комитета по космосу о новом американском проекте договора. Одним из первых, по его словам, был постоянный представитель СССР при ООН, с которым он связался 1 мая. Голдберг передал ему письменное изложение основных моментов, содержащихся в предложении Соединенных Штатов:

«1. Луна и прочие небесные тела должны быть доступны для всеобщего освоения в соответствии с международным правом.

2. Никто не может распространить свой суверенитет на небесные тела.

3. Научные исследования должны осуществляться свободно, и все страны должны взаимодействовать в области научной деятельности, относящейся к небесным телам.

4. Государство, осуществляющее освоение небесного тела, должно сообщить о результатах своей работы.

5. Ко всем районам [поверхностей] небесных тел должен быть обеспечен свободный доступ.

6. Небесные тела должны использоваться исключительно в мирных целях. Никакой стране не должно быть позволено размещать на небесном теле оружие массового поражения. Военные укрепления, испытания оружия, а также военные маневры [на небесных телах] должны быть запрещены.

7. Страна, осуществившая космический запуск, должна иметь право распространить собственную юрисдикцию на свои сооружения на небесном теле, а также на людей, осуществляющих там от ее имени космическую деятельность.

8. Право собственности на объекты, совершившие посадку на небесное тело, а также на собранные или использованные там, должно быть сохранено за государством [осуществившим запуск данного объекта или его элементов на космическое тело].

9. Астронавты одной страны в случае необходимости должны предоставлять помощь астронавтам другой.

10. Государства должны проводить исследования и предпринимать соответствующие меры с целью избежать вредного загрязнения [окружающей среды]»[502].

Обратим внимание на один интересный момент: из 10 пунктов, содержащихся в американском проекте договора, 8 тем или иным образом относятся к регулированию деятельности государств на небесном теле. А самый первый говорит о необходимости обеспечения свободного доступа всех стран к небесным телам, и в первую очередь к Луне. Подобная структура предложения США — не случайна. До первого запланированного пилотируемого полета по программе «Аполлон», с которого должен был начаться штурм американцами Луны, оставалось около девяти месяцев. Вашингтон явно предпринимал шаги, направленные на обеспечение международно-правовой основы появления на естественном спутнике Земли представителей Соединенных Штатов.

Вскоре СССР предпринял аналогичный шаг. Министр иностранных дел Громыко направил 30 мая письмо Генеральному секретарю ООН с просьбой включить в повестку дня 21-й сессии Генассамблеи вопрос о «заключении международного соглашения по правовым принципам, регулирующим деятельность государств в освоении и покорении Луны и других небесных тел». Не преминув напомнить о достижениях Советского Союза в области космонавтики, а также о предшествующих попытках Москвы способствовать разработке законодательства по мирному освоению и использованию космического пространства, Громыко особо подчеркнул:

«1. Советское правительство считает своевременным разработку международного законодательства, которое, с одной стороны, регулировало бы освоение Луны и прочих небесных тел, а с другой — запрещало бы использование Луны и небесных тел с военными целями.

2. Запрет на использование Луны и прочих небесных тел в военных целях отвечает политике СССР, направленной на всеобщее и полное разоружение, ограничение гонки вооружений, а также смягчение международной напряженности.

3. Вышеупомянутые действия, направленные на демилитаризацию космического пространства, будут способствовать развитию международного сотрудничества в космосе.

4. Всем государствам должен быть обеспечен равный доступ к Луне с целью ее скорейшего исследования и освоения. При этом страны, занимающиеся какой-либо деятельностью на Луне, должны учитывать интересы друг друга. Советский Союз постоянно выступал за такого рода сотрудничество и всегда рассматривал свои успехи в космосе, как достижения всего человечества, а не только советского народа»[503].

Через пару недель после письма Громыко СССР представил свой проект договора[504]. Как и американский, он также преследовал цель объединить различные элементы космического законодательства, оформленные в виде положений международных деклараций, резолюций и договоров, в рамках единого документа. Было, правда, одно существенное отличие. В то время, как советский проект включал в себя ответственность за ущерб, причиненный рукотворными космическими объектами, в американском данный аспект космической деятельности был обойден молчанием. Обусловлено это было тем, что представители США стремились по возможности исключить спорные моменты из будущего договора с целью максимально облегчить его подписание. Соединенные Штаты к тому времени уже внесли на рассмотрение юридического подкомитета Комитета ООН по космосу проект специального документа под названием «Конвенция относительно ответственности за ущерб, причиненный запуском объектов в открытый космос».

В ходе заседания, прошедшего с 12 июля по 4 августа 1966 г. в Женеве, юридический подкомитет Комитета по космосу рассмотрел в приоритетном порядке оба проекта договора. По ряду общих принципов, большинство из которых уже были отражены в единодушно одобренных резолюциях Генассамблеи, соглашения удалось достичь достаточно быстро. Однако, что касается некоторых специфических вопросов, так или иначе относящихся к данным принципам, здесь возникли определенные затруднения. Так, например: нужно ли в обязательном порядке информировать международное сообщество о космической деятельности, или же это должно быть делом сугубо добровольным; можно ли размещать военное оборудование на небесных телах, если это делается в мирных целях; должны ли международные организации в своих действиях за пределами атмосферы следовать в политике тем же правилам и принципам, что и отдельные государства?[505]

Впрочем, вышеперечисленные вопросы были, пожалуй, не самыми сложными. Куда большими камнями преткновения оказались другие две проблемы. Одна из них была связана с компенсацией ущерба, причиненного космическими объектами. А другая — с оказанием помощи космическим экипажам и возвращением космических аппаратов, совершивших посадку на территориях стран, не имеющих к их запуску никакого отношения. Эти два спорных момента так и не удалось урегулировать, а потому их попросту решили обойти, ограничившись общим упоминанием о них в проекте договора. При этом подразумевалось, что решение данных проблем должно быть зафиксировано в отдельной конвенции, которая, в свою очередь, должна была стать предметом специальных переговоров[506].

19 декабря 1966 г. Генеральная Ассамблея ООН одобрила резолюцию 2222 (XXI), в основу которой лег проект «Договора о принципах деятельности государств по исследованию и использованию космического пространства, включая Луну и другие небесные тела» (далее для упрощения — «Договор по космосу»). Ключевыми положениями данного документа были следующие:

Статья I

Исследование и использование космического пространства, включая Луну и другие небесные тела, осуществляются на благо и в интересах всех стран, независимо от степени их экономического или научного развития, и являются достоянием всего человечества.

Космическое пространство, включая Луну и другие небесные тела, открыто для исследования и использования всеми государствами без какой бы то ни было дискриминации на основе равенства и в соответствии с международным правом, при свободном доступе во все районы небесных тел.

Космическое пространство, включая Луну и другие небесные тела, свободно для научных исследований, и государства содействуют и поощряют международное сотрудничество в таких исследованиях.

Статья II

Космическое пространство, включая Луну и другие небесные тела, не подлежит национальному присвоению ни путем провозглашения на них суверенитета, ни путем использования или оккупации, ни любыми другими средствами.

Статья III

Государства-участники Договора осуществляют деятельность по исследованию и использованию космического пространства, в том числе Луны и других небесных тел, в соответствии с международным правом, включая Устав Организации Объединенных Наций, в интересах поддержания международного мира и безопасности и развития международного сотрудничества и взаимопонимания.

Статья IV

Государства-участники Договора обязуются не выводить на орбиту вокруг Земли любые объекты с ядерным оружием или любыми другими видами оружия массового уничтожения, не устанавливать такое оружие на небесных телах и не размещать такое оружие в космическом пространстве каким-либо иным образом.

Луна и другие небесные тела используются всеми государствами-участниками Договора исключительно в мирных целях. Запрещается создание на небесных телах военных баз, сооружений и укреплений, испытание любых типов оружия и проведение военных маневров. Использование военного персонала для научных исследований или каких-либо иных мирных целей не запрещается. Не запрещается также использование любого оборудования или средств, необходимых для мирного исследования Луны и других небесных тел.

Статья XII

Все станции, установки, оборудование и космические корабли на Луне и других небесных телах открыты для представителей других государств-участников настоящего Договора на основе взаимности. Эти представители заблаговременно сообщают о проектируемом посещении, чтобы позволить провести соответствующие консультации и принять меры максимальной предосторожности для обеспечения безопасности и во избежание помех для нормальных операций на установке, подлежащей посещению[507].

Проект договора также содержал общие положения (статьи V, VI, VII и VIII) касательно ответственности государств за помощь космонавтам и их спасение, за возврат космических аппаратов, а также за ущерб, нанесенный рукотворными космическими объектами. Однако Генассамблея особо отметила неадекватность подобных размытых призывов и обратилась с просьбой к Комитету по космосу «Продолжить разработку соглашения по ответственности за ущерб, нанесенный рукотворными космическими объектами, а также соглашения по помощи космическим экипажам и аппаратам и их возвращению — [документов], которые уже включены в повестку дня работы Комитета»[508].

«Договор о принципах деятельности государств по исследованию и использованию космического пространства, включая Луну и другие небесные тела» был подписан одновременно в Москве, Вашингтоне и Лондоне 27 января 1967 г. в том виде, в каком он был представлен в резолюции ООН 2222. На церемонии подписания в Белом доме президент Джонсон сказал, что договор — «первый твердый шаг в сторону недопущения милитаризации космического пространства». По его словам, договор означал, что «однажды астронавты и космонавты встретятся на поверхности Луны как братья, а не как воины [бьющиеся за интересы] соперничающих наций, или идеологий»[509].

Что касается Москвы, то комментарии из нее поступили не от высшего руководителя советского государства — Л. И. Брежнева, а от министра иностранных дел Громыко. Впрочем, от этого оценка документа Кремлем не стала менее высокой, чем та, которую дал ему Белый дом. От имени правительства СССР Андрей Андреевич выразил глубокое удовлетворение фактом подписания подобного договора и подчеркнул важность правового регулирования космической деятельности. Он отметил импульс, который документ придаст равноправному международному сотрудничеству в деле освоения космоса в мирных целях. Министр также сделал особый акцент на роли, которую договор призван сыграть в недопущении милитаризации заатмосферного пространства. В заключение глава советского МИДа выразил уверенность, что подписанный документ станет шагом в направлении развития сотрудничества и взаимопонимания между странами и народами и будет способствовать урегулированию крупнейших международных проблем на Земле[510].

Как Верховный Совет СССР, так и Сенат США ратифицировали договор лишь через несколько месяцев после его подписания. Что касается американских законодателей, их несколько беспокоило отсутствие реальных механизмов, которые обеспечили бы выполнение запретов, содержащихся в документе. Однако к сентябрю-октябрю 1967 г. все возможные сомнения, связанные с подписанием договора, были так или иначе развеяны, как в Москве, так и в Вашингтоне, и 10 октября того же года он вступил в силу.