Э г м о н т. Что хочешь ты сказать?

К л е р х е н. После - вовсе не похоже.

Э г м о н т. Как так?

К л е р х е н. Я снискала ее не трудом и стараниями, я ничем не заслужила ее.

Э г м о н т. В любви бывает иначе. Потому ты и заслужила ее, что никак не искала. И вообще только те люди обыкновенно и приобретают ее, которые за ней не гонятся.

К л е р х е н. Не по себе ли ты так об этом судишь? Не на себе ли сделал ты это гордое наблюдение? Ты, всем народом любимый?

Э г м о н т. Когда бы я для него хоть что-нибудь сделал! Когда бы мог делать! Его добрая воля - любить меня.

К л е р х е н. Ты сегодня, вероятно, был у правительницы?

Э г м о н т. Да, у нее.

К л е р х е н. Вы с ней хороши!

Э г м о н т. Иногда кажется, что так. Мы друг с другом любезны и предупредительны.

К л е р х е н. А по душе?

Э г м о н т. Я к ней очень хорошо отношусь. У каждого свои цели. Это делу не вредит. Она превосходная женщина, знает своих слуг и могла бы видеть вещи достаточно глубоко, не будь она в то же время недоверчива. Я доставляю ей немало беспокойства, потому что за моими действиями она ищет постоянно каких-то тайн, а никаких тайн у меня нет.

К л е р х е н. Совсем никаких?

Э г м о н т. Ну вот! Нельзя же кое-чего и не утаивать. Всякое вино с течением времени осаждает на дно бочек винный камень. А все-таки еще лучшее для нее развлечение - принц Оранский, и всегда новая задача. Она вбила себе в голову, что в нем постоянно имеется что-нибудь таинственное. И вот она то и дело по лбу его разгадывает его мысли, а по походке - направление его пути!

К л е р х е н. А она притворяется?

Э г м о н т. Правительница... и ты спрашиваешь?

К л е р х е н. Простите, я хотела сказать: есть ли в ней искренность?

Э г м о н т. Не больше и не меньше, чем в каждом, кто хочет достигнуть своих целей.

К л е р х е н. Мне бы не найти своего места на свете. А ведь в ней мужской дух, она не такая женщина, как мы, швеи да стряпухи. Великая, отважная, сильная!

Э г м о н т. Да, пока все вверх дном не идет. А на этот раз она немножко растерялась.

К л е р х е н. Как так?

Э г м о н т. А у нее ведь усики над верхней губой и иногда припадки подагры. Настоящая амазонка!

К л е р х е н. Величественная женщина! Я бы боялась явиться перед ней.

Э г м о н т. А ведь ты неробкого десятка. Это был бы не страх, а только девическое смущение.

Клерхен опускает глаза, берет его руку и прислоняется к

нему.

Я понимаю тебя, милая девушка! Смело подыми глаза. (Целует ей глаза.)

К л е р х е н. Дай помолчать! Дай мне так держать тебя! Дай мне смотреть в глаза твои! Все в них находить: отраду и надежду, радость и печаль. (Обнимает его и смотрит на него.) Скажи мне! Я не понимаю! Ты Эгмонт? Граф Эгмонт? Великий Эгмонт, которому так удивляются, о котором в газетах пишут? За которого горой стоят провинции?

Э г м о н т. Нет, Клерхен, это не я.

К л е р х е н. Как?

Э г м о н т. Видишь ли, Клерхен... Дай мне сесть. (Садится. Она становится перед ним на колени на скамеечку, кладет руки на его колени и смотрит на него.) Тот Эгмонт - угрюмый, жестокий, холодный, Эгмонт, который должен замыкаться в себе, то так, то этак менять свое лицо, который истерзан, непризнан, запутан, в то время как люди считают его веселым и радостным; любим народом, который не знает, чего хочет; почитаем до небес, превознесен толпой, с которой нечего делать; окружен друзьями, на которых не смеет положиться; подстерегаем людьми, которые всеми способами стараются стать ему поперек дороги в работе и заботе, часто без пользы, почти всегда без награды. О, не заставляй меня рассказывать, как ему живется, каково у него на душе! А этот, Клерхен, - спокойный, открытый, счастливый и понятый самым лучшим сердцем, которое и он знает до конца и с переполняющей душу любовью и верой прижимает к своему. (Обнимает ее.) Это твой Эгмонт!

К л е р х е н. Так дай мне умереть! Для меня нет радости на свете помимо тебя!

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

УЛИЦА

Еттер. Плотник.

Е т т е р. Эй! Тс... Эй, сосед, одно слово хочу сказать!

П л о т н и к. Иди, куда идешь, и не волнуйся.

Е т т е р. Одно словечко! Ничего нового?

П л о т н и к. Ничего, кроме того, что нам опять запрещено разговаривать.

Е т т е р. Как?

П л о т н и к. Подойдите хоть сюда, к дому. Остерегайтесь! Герцог Альба, сейчас же как прибыл, издал приказ, по которому, ежели двое или трое разговаривают вместе на улице, они без всякого следствия объявляются виновными в государственной измене.

Е т т е р. Ох-ох-ох!

П л о т н и к. Под страхом бессрочного заключения запрещено разговаривать о государственных делах.

Е т т е р. О наша свобода!

П л о т н и к. И под страхом смертной казни никто не смеет порицать действия правительства.

Е т т е р. О головы наши!

П л о т н и к. И с большими посулами отцам, матерям, детям, родственникам, друзьям, слугам будет предложено доносить особо для того учрежденному присутственному месту о том, что делается у них в доме.

Е т т е р. Пойдемте по домам.

П л о т н и к. А послушным обещано, что они не потерпят никакого ущерба ни жизни своей, ни вере, ни собственности.

Е т т е р. То-то милостиво! На меня сейчас же тоска напала, как только герцог въехал в город. С той поры мне все сдается, будто небо черной кисеей затянуто и так низко нависло, что приходится нагибаться, чтоб его не задеть.

П л о т н и к. А солдаты его как тебе понравились? Не правда ли, это совсем не той породы раки, чем привычные прежде нам?

Е т т е р. Тьфу! Даже сердце щемит, как увидишь, что этакий отряд по улице идет. Один к одному, ровно свечи, все на одно лицо, и шаг одинаковый, сколько их ни будь. А когда на часах они стоят, и ты которого-нибудь мимо проходишь, так он словно всего тебя насквозь глазами пронзить хочет, да такой с виду окостенелый, мрачный, что тебе на всяком углу чудится палач. Так-то не по душе мне они! Наша милиция была все-таки народ веселый, они кое-что себе позволяли, стояли себе, расставив ноги, заломив шапку набекрень, жили и другим жить давали, а эти молодцы - что твои машины, - в каждой по черту сидит.

П л о т н и к. А коли такой-то да закричит: "Стой!", да приложится, как думаешь, остановится человек?

Е т т е р. Я бы в ту же минуту помер.

П л о т н и к. Пойдем же домой.

Е т т е р. Мало хорошего впереди. Прощай!

Зуст подходит.

З у с т. Друзья! Товарищи!

П л о т н и к. Тише! Пусти нас.

З у с т. А вы знаете?

Е т т е р. Чересчур много знаем.

З у с т. Правительница уехала.

Е т т е р. С нами крестная сила!

П л о т н и к. Ей мы еще держались.

З у с т. Так вдруг неслышно и уехала. Не смогла с герцогом ужиться; велела оповестить дворянство, что воротится обратно. Да никто не верит.

П л о т н и к. А дворянство - бог ему судья - допустило-таки надеть нам эту новую петлю на шею. Они бы могли это отвратить. Провалились наши привилегии!

Е т т е р. Ради господа бога и не заикайтесь о привилегиях! Я чутьем чую казни поутру; солнце не хочет выглянуть, смрадом туман напитан.

З у с т. И принц Оранский уехал.

П л о т н и к. Выходит, мы уж совсем брошены.

З у с т. Граф Эгмонт здесь еще.

Е т т е р. Слава богу! Да укрепят его все святые на благое дело! Только он может как-нибудь помочь.

Фанзен входит.

Ф а н з е н. Вижу ли наконец горсточку, что в щель не забились?

Е т т е р. Окажите нам одолжение, ступайте дальше!

Ф а н з е н. Вы не очень любезны.

Е т т е р. Не такое время, чтобы любезничать. У вас опять спина чешется? Или вы поправиться успели?

Ф а н з е н. Что ж воина спрашивать о ранах? Кабы я считался с каждым пинком, из меня бы в свое время ничего не вышло.

Е т т е р. Это может повернуться серьезнее.

Ф а н з е н. Вы чуете, что гроза готова разразиться, и, кажется, уже со страху у вас руки и ноги ослабели.

П л о т н и к. Вот тебе-то придется кое-где в другом месте поразмяться, ежели ты не уймешься.

Ф а н з е н. Мыши злосчастные! Хозяин завел новую кошку, сейчас у них и ушла душа в пятки! Правда, чуть-чуть по-другому. Но мы поведем свою линию дальше, как до сих пор, - уж вы будьте покойны.

П л о т н и к. Ты наглый негодяй.

Ф а н з е н. Экий ты простофиля! Ты только не мешай герцогу. Так глядит старый кот, словно вместо мыши черта сожрал, и сил теперь нет его переварить. И пускай его! Нужно ведь и ему есть, пить, спать, как прочим людям. Я его не боюсь, только бы мы зря не торопились. Это он сгоряча так берется; спустя время он тоже увидит, что куда лучше жить в столовой, возле доброго куска ветчины, а ночью спокойно спать, чем в овине изощряться ради жалкой мышки. Только не мешайте! Знаю я наместников.

П л о т н и к. И сходит же с рук человеку. Кабы я в жизни своей что такое сказал, минутки бы себя в безопасности не чувствовал.

Ф а н з е н. Будьте покойны. О вас, червяках, и бог на небе не ведает, так что же толковать о правителе.

Е т т е р. Богомерзкая морда!

Ф а н з е н. Знаю я иных, которым куда бы лучше было, кабы наместо геройства была у них в теле портняжная жилка.

П л о т н и к. Что вы этим хотите сказать?

Ф а н з е н. Хм! О графе я мыслю.

Е т т е р. Эгмонт! Уж ему-то чего бояться?

Ф а н з е н. Я гол как сокол и мог бы целый год прожить на то, что он спускает в один вечер. И все-таки он мог бы мне отдать целиком годовой свой доход за то, чтобы получить хоть на четверть часа мою голову.

Е т т е р. Правильно ты о себе понимаешь. Да у Эгмонта в каждом волоске больше ума, чем у тебя в мозгах!

Ф а н з е н. Рассказывайте! Только уж никак не тоньше. Господа первым делом дают себя обманывать. Он не должен был доверяться.

Е т т е р. Что он городит? Какой такой господин?

Ф а н з е н. Да ведь не портной же.

Е т т е р. Немытое рыло!

Ф а н з е н. Желал бы я ему в тело вашего куража хоть на часок, чтобы он его разобрал и до тех бы пор задирал и зудил, пока бы он из города выбраться захотел.

Е т т е р. Неразумное вы болтаете. Он надежнее, чем звезда в небе.

Ф а н з е н. А падучей звезды не видал? Сорвется - и конец.