АЛЯ. А кого же ты убил?

ПЕТР. А кого же мне убивать, как не свою жену? Жену и убил. У попа была собака, он ее любил. А потом убил. И похоронил. И на камне написал…

АЛЯ. За что же ты ее убил?

ПЕТР. Не нравилась она мне… (Смеется). С самого начала не нравилась. Понимаешь?

АЛЯ (как эхо). Понимаешь…

ПЕТР. А ей не нравилось, как я смеюсь… А я смеяться очень люблю. Я веселый. Начну смеяться, а она визжит… (Смеется). Ненормальная была, видно, как ты считаешь?

АЛЯ. Как ты считаешь…

Все смотрит и смотрит, как завороженная, на ПЕТРА. Тот затушил папиросу, пересел на стул поближе к АЛЕ.

ПЕТР(приобнял АЛЮ, шепотом). Слушай, слушай, девица красная-распрекрасная… Слушай… Слушай, что я тебе скажу, слушай…

АЛЯ (сжалась, испуганно). Не подсаживайся! А ну, отодвинься, давай, от меня! Чего ты?! Ну?! Отстань, сказала! Придет сейчас!

ПЕТР. Да не съем, не съем тебя… Нужна ты… Слушай, будь другом, а?

АЛЯ. Чего, чего, чего? Киса, киса, киса, взять его! Фас, фас, взять его! (Пятится к двери). Чего смотришь так, чего надо, ну?! Я вот сейчас крикну, закричу, заору, людей позову, тут все быстро выбегут, поддадут тебе, ну-ка, ну-ка, давай отсюда…

ПЕТР (шепотом). Да тихо, тихо ты… Слушай, подруга. Ты вот балабонишь без конца не по делу, а про главное мы с тобой и ни слова…

АЛЯ. Да про какое главное, какое, чего, чего тебе надо?!

ПЕТР. Вот взяла бы ты да и накормила бы меня, а?

Пауза. АЛЯ смотрит на ПЕТРА.

АЛЯ. Чего? Чего? Чего?

ПЕТР (шепотом). У тебя тут так домашним пахнет, а я жрать хочу, помираю… Сто лет домашней пищи не ел, а? Ну, что тебе, жалко, что ли? Что молчишь? Я говорю: дайте попить, а то так жрать охота, что даже ночевать негде..

Молчание. АЛЯ, не отрываясь, смотрит на ПЕТРА. Быстро побежала по комнате, открыла холодильник. Загремела кастрюлями, сковородками. Ставит что-то на стол.

АЛЯ. Что ж ты раньше не сказал? Голодный год, что ли? Жалко, что ли? Ешь, сколько хочешь… Попросил бы да и все… Мне ведь не жалко, ты что? Ешь, ешь, давай, ешь, ну? На, на, на…

ПЕТР быстро ест. АЛЯ с ужасом почему-то смотрит на него. Села. Оперлась рукой на стол.

(Шепчет, чуть не плача). Ешь, Эдик, ешь..

ПЕТР. Какой Эдик?

АЛЯ. Ты, ты – Эдик…

ПЕТР. Мужика твоего Эдиком зовут, что ли. (Ест). Спутала?

АЛЯ. Тебя Эдиком зовут… Зашпионился совсем.

ПЕТР. Всю жизнь Петей звали.

АЛЯ. Петей?

ПЕТР.Петей.

АЛЯ.А Любка мне сказала… Ну, что ходила к тебе – что тебя, сказала – Эдиком зовут. Наврала она, что ли?

ПЕТР. Кто ходил ко мне?

АЛЯ (улыбается). Любка. Толсторожая такая. Во-он в том доме живет. Говорит, мыться ходила в кочегарку, к Эдику, в душ ходила…

ПЕТР. Ко мне? Любка? Эдиком назвала? Меня? (Ест, кашляет, раскачиваясь на стуле. Хохочет, в руке у него вилка. Машет вилкой в воздухе, хохочет). Да не-е-ет… Да не-е-ет… Да не-е-ет…

АЛЯ (попятилась к двери). Не смейся…

ПЕТР (хохочет во всю глотку). Нет, нет!

АЛЯ. Не смейся… Не смейся… Не смейся…

ПЕТР (кадык у него на горле шевелится, белые зубы ПЕТР показывает, хохочет). А чего? Чего случилось? Что такое, а? Что такое?

АЛЯ (встала у порога, испуганным шепотом). Не надо… Не надо… Не надо… Не смейся!!! Не смейся!!! Страшно!!! Страшно!!!

Темнота.

Вторая картина.

Идет поезд, гремит в ночи.

В комнате АЛИ темно. АЛЯ сидит в ногах ПЕТРА, а ПЕТР лежит на кровати под одеялом, курит папиросу и огонек ее летает в темноте.

АЛЯ.…А я такой фургон каждый раз произвожу всегда. Вот, приезжает мой сто одиннадцатый на остановку в центр. Заходят все, народу набьется куча. Мое место никто никогда не занимает. Я его ковриком накрыла, аккуратно так сделала… Ну, заходят все. Кому – за пять копеек, кому за двадцать пять – ну, до самого аэропорта. Люблю я свою работу. Очень-очень. (Смеется). Ну, все вошли, я сразу же говорю, когда двери закроются… (Начинает говорить громко и неестественно). "О-сы-та-нов-ка ули-ца Ка-ры-ла Ли-бы-кы-хи-ни-та! Сы-ле-ду-ющш-ча-я-а-а а-сы-та-ноф-ка-а сбе-ры-кассс-са!!!" А потом уже начинаю объявлять: "Уважаемые товарищи пассажиры! Помните, что чисто не там, где метут, а там, где не сорят! Не бросайте скорлупу от семечек и фантики от дефицитных конфет на пол где попало! А возьмите их с собой по возможности в карман и выбросьте потом по вашей возможности в урну на улице! Бывает заяц белый, бывает заяц серый, а ты какого цвета, товарищ без билета?!" (Смеется). Все прямо челюсти открывают, так на меня смотрят, когда я говорю. Прям как на ненормальную. У нас ведь все ненавистные, все ведь привыкли – гав-гав! – а я вдруг к ним с таким уважением – ля-ля! У меня в салоне чисто. Да, чисто! У нас ведь везде как? Никто ведь ни за холодную воду, никто ведь нигде не работает и работать не хочет. А я всю себя, всю полностью на работе отдаю, все сердце! Вот как по телевизору просят: "Товарищи, отдавайте работе все сердце!" – я вот так: отдаю прямо всем, не жалею. Хоть памятник мне ставь – так я честно и правильно работаю…

Пауза.

Я и шапочку себе, как у стюардессы, сшила, из меха серого такого. Пальто у меня синее, на работе мне выдали. И цветочек на пальто приколю, губнушкой себя намажу – красота! Как продавщица прямо! Зимой у меня в салоне чисто, тепло. Но главный фургон – это когда мы подъезжаем! Вот, вижу, что скоро конец пути, я и начинаю, начинаю: "Уважаемые товарищи пассажиры! Наш автобус прибыл в пункт назначения и приписки – Аы-ра-ы-по-ры-ты! Всем встречающим – удачных встреч и деловых контактов, всем взлетающим – мягкой посадки, всем провожающим – хорошего настроения на многие годы! Улыбайтесь друг другу, товарищи, улыбайтесь! Доброта и улыбки присущи людям!" (Смеется). По ночам вот тут, на кровати лежала, сочиняла все это. Потом еще по книжкам, по газетам, по телевизору. Знаешь, на меня все, как на дуру смотрят. Я ведь не в микрофон, а так прямо говорю. Ну, мне бы микрофон дали, я бы так сказала, еще бы и не так! Кто-то, бывает, подойдет, скажет: "Молодец ты, девка, как артистка какая выступаешь! Всем, говорит, хорошо от твоих слов, всем хорошее сделала: никого ни почернила, ни побелила!" А это правда. Но я на это ничего не говорю, а так только серьезно отвечаю им: "Осовободите, освободите салон, товарищи, не задерживайте маршрутное движение!" Ну, вроде как, строгость на себя напускаю… (Смеется). Ты не спишь?

ПЕТР (курит). Нет.

АЛЯ. Не надоело тебе?

ПЕТР. Нет. Мужик твой скоро придет?

АЛЯ (помолчала). Господи… Я думаю: чего он не спит, мою болтовню слушает… А он за мужика моего беспокоится… Я думала: ты за кочегарку беспокоишься, а ты вон за что переживаешь… А он за мужика за моего, выходит…

Пауза.

Нету никого. Какой мужик. Откуда ему взяться. От сырости, что ли. Спи…

Где-то играет ночная музыка, крутятся пластинки. Снова мимо окон проходит поезд…

ПЕТР.Как тебя зовут?

АЛЯ (смеется). Ну вот… Хорошо, хоть спохватился. А то так бы и ушел, не спрося… С кем спал – имени не знаю, да? Алевтина я. Аля.

ПЕТР.С кем живешь, Алевтина?

АЛЯ. С кем, с кем… С открытой форточкой. С кошкой вон…

ПЕТР.С коллегами по работе спишь, небось?

АЛЯ. С кем это?

ПЕТР.С шоферами автобусными…

АЛЯ (вздохнула). Про такое не спрашивают. Про то я одна знаю, да ночка темная. Так люди говорят, понял? Ну, да раз уж спросил – скажу. Бывает. Что же делать-то? Я живая. И они тоже. Один Бог святой. А любить – одного только я любила. Правда, не было у нас с ним ничего…

ПЕТР. Кто ж такой?

АЛЯ. Был тут один… Молодой, красивый парень. Давно это было. Он учителем в школе работал, в той школе, возле завода которая. А жил тут, недалеко. Потом – повесился.

ПЕТР. Как повесился?

АЛЯ. Вот так. Повесился. Не знаю, почему. Никто не знает. Вот тут, возле нашего дома… Его все дразнили вокруг. Вроде – учитель, шишка, интеллигенция у нас считается, а его – никто не уважал никогда. Кому не лень – все ему вслед кричали: "Леня-Лида! Леня-Лида пошел!…"

ПЕТР. Это что ж, звали его так?

АЛЯ. Да звали-то его Сашей. Александром. А дразнили – так. (Молчит очень долго). А потом – повесился.

Пауза.

Я вот прочитала в газете, что женщин у нас в стране на три процента больше, чем мужиков. Мало, вроде, три процента, правда? А посчитать – так это, оказывается – чуть ли не шестнадцать миллионов баб. Представляешь? Это значит – шестнадцать городов по миллиону жителей каждый и весь миллион в городе жителей – бабы. Одни бабы. Сплошняком. И в магазине – бабы. И в автобусе – бабы, на улице – бабы, везде, везде, они только одни и ни одного нормального, человеческого лица! В смысле – ни одного мужика.

Пауза.

Вот у нас город такой. Одни бабы. И все одинокие. Вот у меня все до единой подружки – не замужем. И что за напасть такая – не понимаю. Совсем мало мужиков. Я вот тоже, как все, давай поначалу, когда время к тридцати подходить стало, давай в газеты писать… Ну, знакомиться. Толку-то? Станция Березай – кому надо и не надо вылезай… Плюнула потом. Одной, вроде бы, и легче…

ПЕТР.Отчего же он повесился?

АЛЯ (обняла ПЕТРА). А ты что, ревнуешь, что ли? Его нет на белом свете, да и косточки его давно сгнили… У меня с ним не было ничего. Так, по-детскому любовь была…

ПЕТР.Отчего же он повесился?

АЛЯ. Потом расскажу тебе, потом… Если будешь ходить. Будешь?

ПЕТР. Буду.

АЛЯ. Тебе бабы говорили, что у тебя волосы красивые?

ПЕТР.Говорили…

АЛЯ. Пышные какие… Как из парикмахерской ты будто только что… А про глаза говорили?

ПЕТР. Говорили…

АЛЯ. Прям не глаза, а камешки будто светящиеся. Даже в темноте их видно… А про руки не говорили?

Пауза.

Петенька, какой же ты красивый… Повезло мне, дуре, повезло… Жалко, время быстро идет, жалко…

ПЕТР. Что – жалко?

АЛЯ. Все проходит быстро. Все быстро заканчивается. Или ты это не понял еще? Всегда так в жизни… (Целует ПЕТРА. Встала, накинула халат, вытерла слезы).

ПЕТР. Куда ты?

АЛЯ. Спать не могу. Музыка играет… Слышишь? Пойду к тебе, возьму у тебя там горячей воды, рубашку тебе постираю, ага?

ПЕТР. Не надо…

АЛЯ. Ничего, ничего… Я маленькую такую постирушку сделаю, к утру все уже высохнет… А ты поспи, поспи, миленький, отдохни… (Села на кровать, снова поцеловала ПЕТРА). Красивый ты… Что молчишь? Варька, знаешь, как тебя зовет? Ты, видно, понравился ей сильно. Говорит на тебя: "Манекен"…

ПЕТР. Как?

АЛЯ. Манекен. Говорит, ты на татарина похож… (Смеется). Злится на тебя… Ну? Расскажи про себя? Расскажи, что ли?

ПЕТР. Неохота…

АЛЯ. Тихо, тихо… Кто-то идет, тихо…

Открылась дверь на втором этаже. По лестнице спускается ВАРВАРА. Она в халате. В руках ВАРВАРЫ железный совок. Прильнула ВАРЯ ухом к двери АЛЕВТИНЫ. Принялась бить окна. Звенит стекло.

ВАРЯ (рыдает, кричит, что есть силы). А-а-а-а! Татары!!! Сволочи!!! Ах вы, сволочи!! Я вам обоим морды пошкарябаю!!! Обоим, сволочи!!! Я вам тут не позволю!!! У-у-у! А-а-а! Не позволю!!! Не позволю!!! Кишечники подлючие!!! А-а-а-а-!!! Не позволю-у-у-у-!!!

Разбила АЛЕВТИНЕ окна. Рыдает. Пошла, села на клумбу. Грязными руками растирает слезы. Кричит что-то.

Ничего не слышно, потому что снова идет поезд, гремит, заглушает ее слова.

Проходит поезд.

Плачет Варя. Где-то играет музыка.

Темнота.

Занавес.