— Что же это за число?

— Мое знание Дао может возвысить и может унизить, может связать и может разъединить. Вот как можно считать благодаря моему знанию.

Великая Чистота спросила об этих словах у Безначального: “Кто же прав: Бесконечность, которая не знала, или Недеяние, которое знало?”

— Незнание глубоко, знание поверхностно, — ответило Безначальное. — Не знать — это внутреннее, а знать — это внешнее.

Тут Великая Чистота вздохнула и сказала: “Значит, мы знаем благодаря незнанию! А не знаем из-за знания! Кто же знает знание, которое не знает?”

— Дао неслышимо, а если мы что-то слышим, значит, это не Дао, ответило Безначальное. — Дао незримо, а если мы что-то видим, значит, это не Дао. О Дао нельзя ничего сказать, а если о нем что-то говорят, значит, это не Дао. Кто постиг Бесформенное, которое дает формы формам, тот знает, что Дао нельзя дать имя».[77]

Обращаясь непосредственно к природе человеческого существа, рассматриваемого во всех его состояниях, следует отталкиваться от представления о нем как о композиции разнородных элементов, существующих как единое целое на протяжении всей жизни индивида. Необходимо при этом особо подчеркнуть тот факт, что состояния, принадлежащие индивиду как таковому, то есть не только телесные, но и тонкие, субтильные состояния, — это, в сущности, состояния прежде всего живого человека. Из этого утверждения тем не менее еще не следует вывод, что тонкие состояния исчезают именно в момент телесной смерти и исчезают в результате смерти тела; наоборот, мы уверены, что человек в этот момент проходит определенный отрезок своего существования, и проходит его именно в тонкой, субтильной модальности; но сам этот отрезок является только переходной фазой процесса погружения всех качеств индивида, которые были проявлены, в область непроявленных состояний, фазой, наличие которой можно легко объяснить, принимая во внимание то «среднее» или, иными словами, переходное положение, которое занимают сами тонкие состояния. Правда, иногда говорят о продолжении, и даже бесконечном продолжении, жизни человеческого индивида после смерти тела, и в таких случаях эту посмертную жизнь необходимо связывать с тонкими, или со сверхтелесными, модальностями существования этого индивида; однако в любом случае это продолжение нельзя ни в коем случае отождествлять с теми тонкими состояниями, которые были доступны индивиду на протяжении его земной жизни. Необходимо понять, что в содержание одного и того же понятия «тонких состояний» мы вынуждены включать самые разные и самые сложные модальности, и вынуждены делать так даже в том случае, если мы ограничиваемся только областью человеческого существования; по этой причине нам следует с самого начала подчеркнуть, что сам термин «тонкие состояния» следует всегда понимать в его отношении к телесному состоянию, которое является в этом случае чем-то вроде исходного пункта; потребность в более точном значении понятия «тонких состояний» возникает только в силу их противоположности состояниям телесным, которые, со своей стороны, всегда кажутся нам достаточно определенными по той простой причине, что они представляют собой именно то положение, в котором мы себя обнаруживаем в данный момент.

Мы теперь должны обратиться к вопросу о так называемой «посмертной эволюции» человеческого существа, или, другими словами, к рассмотрению того, что следует для этого существа после его смерти, к рассмотрению, если говорить более точно, процесса диссолюции той композиции разнородных элементов, о которой мы только что упоминали и которая, собственно говоря, и составляет человеческую индивидуальность. Кроме того, следует заметить, что тогда, когда этот процесс диссолюции имеет место, никакого, строго говоря, человеческого существования уже нет, так как именно эта композиция элементов, их временное соединение, и есть индивид; единственный случай, когда еще можно называть существование после смерти человеческим существованием, связан с теми продолжениями индивидуальной жизни, о которых мы уже говорили; в этом случае хотя индивидуальность уже и не является законченной с точки зрения полноты манифестации (поскольку телесное состояние уже утрачено, то соответствующие ему возможности раскрыты полностью и окончательно), тем не менее некоторые ее тонкие, или психические, элементы остаются еще не растворенными в области непроявленного существования. Во всех других случаях существование уже не может быть названо человеческим, поскольку то состояние, к которому этот термин применяется, уже осталось позади и уже произошел переход в другое состояние, которое никак нельзя назвать индивидуальным; таким образом, существо, которое ранее было человеком, перестает быть таковым и становится чем-то иным, точно так же как в момент рождения это существо в свое время стало человеческим существом, перейдя из какого-то иного состояния в то, в котором мы сейчас находимся. Более того, если рождение и смерть понимать в самом широком значении, то станет очевидно, что они являются изменениями, которые аналогичны друг другу и представляют собой начало и конец цикла индивидуального существования; и действительно, если бы было возможно занять какую-то позицию за пределами данного состояния и наблюдать, каким образом различные состояния связаны друг с другом, то сразу стало бы ясно, что рождение и смерть представляют собой строго эквивалентные друг другу феномены и смерть в одном состоянии является в то же самое время рождением в другом. Иначе говоря, одно и то же изменение является и смертью, и рождением в соответствии с тем состоянием, или тем циклом существования, в рамках которого это изменение рассматривается, поскольку оно знаменует собой точку, общую для двух разных состояний, или процесс перехода из одного состояния в другое; и то, что справедливо здесь для различных состояний, на другом уровне остается справедливым и для различных модальностей одного и того же состояния, внутри которого эти модальности, раскрывая собственные возможности проявления, образуют множество вторичных циклов, а эти вторичные циклы, вместе взятые, объединяются уже в более обширный цикл существования. Эти касающиеся смерти и рождения рассуждения применимы как в отношении макрокосма, так и к микрокосму; хотя у нас здесь нет времени останавливаться на этом вопросе, но тем не менее читатели все же могут составить себе некоторое представление о том, как некоторые выводы этих рассуждений связаны с теорией космических циклов.

Ко всему этому, наконец, следует добавить, что сама процедура определения признаков вида (то есть процедура выявления для какого-либо существа, например человеческого, определенных свойств, представляющих собой такие предпосылки, при наличии которых существование этого существа становится возможным) имеет значение только в пределах данного состояния и не может применяться за его границами. Это должно быть очевидно, так как эти признаки вида ни в коем случае не могут играть роль трансцендентного принципа по отношению к этому индивидуальному состоянию, поскольку сами они принадлежат той же самой области существования и, следовательно, сами ограничены теми же самыми условиями, что и эта область в целом. По этой причине существо, которое переходит в иное состояние, уже не является более человеком, поскольку ни в каком отношении не соответствует признакам человеческого рода; должно быть понятно, что мы пока везде употребляли слово «человеческий» только в его точном и совершенно буквальном значении, в каком оно и применяется исключительно к человеку-индивиду; здесь не может быть и речи о каких-либо аналогиях, которые возможны в рамках концепции «Универсального Человека».

Выражение «посмертная эволюция» требует некоторых оговорок, так как легко может вызвать разного рода недоразумения. В первую очередь, поскольку смерть здесь рассматривается как разрушение человеческой композиции, очевидно, что слово «эволюция» не может быть понято в значении какого-либо индивидуального развития, так как мы, наоборот, имеем дело именно с процессом растворения индивидуальности в области непроявленных состояний; этот процесс может оцениваться даже в качестве «инволюции» с точки зрения самого индивида. Однако нельзя сказать, что этот процесс вызывает разрушение индивидуальности, поскольку внутри самой области непроявленного все возможности, образующие саму индивидуальность, остаются неизменными; тем не менее, поскольку индивидуальность как таковая существует только в проявлении, было бы правильно говорить, что только ее возвращение в область непроявленного означает ее исчезновение в качестве именно индивидуальности: она не уничтожается (потому что ничто не может перестать существовать), но «преобразуется» Этимологически слово «эволюция» не означает почти ничего другого, кроме «развития» и «раскрытия», и в этом значении его вполне можно применять по отношению к любому циклу проявления; но мы отдаем себе отчет, что в современном языке это слово употребляется совершенно иначе и почти всегда оказывается синонимом слову «прогресс». Мы уже имели возможность высказать свою точку зрения на эти чисто современные идеалы «эволюции» и «прогресса», которые, распространяясь с чрезмерной скоростью, привели к полному упадку и извращению ментальности европейца наших дней; было бы бесполезно все это еще раз повторять здесь. Мы просто напомним, что о прогрессе можно говорить только в относительном смысле, всегда обращая внимание на то, в каком отношении это понятие используется и в каких границах; при соблюдении этих условий не остается ничего общего с той идеей «абсолютного прогресса», о которой начали говорить с конца восемнадцатого столетия и которую нашим современникам нравится называть «эволюцией», поскольку в их ушах это слово звучит как более «научное». На Востоке, как и на Западе в древности, не могли принять эту идею «прогресса» как-то иначе, чем в том самом относительном смысле, о котором мы только что говорили, то есть до пускали ее только как идею второстепенной важности, совершенно ограниченную по своему содержанию и лишенную какого-либо метафизического значения, так как она принадлежит в действительности к той категории идей, которые применимы только в некоторых частных случаях. С точки зрения «эволюции» не существует ничего универсального, да и вообще невозможно представить, как может какое-либо существо «эволюционировать» в пределах двух определенных точек, или «прогрессировать» пусть даже и до бесконечности, в каком-либо заданном направлении; такого рода концепции лишены всякого значения и свидетельствуют о полном невежестве их авторов относительно самых элементарных принципов метафизики. Еще можно было бы говорить об «эволюции» человеческого существа, для того чтобы передать идею его перехода к более высокому состоянию; но и в этом случае совершенно необходимо сделать оговорку о строго относительном значении этого термина, который распространяется только на это существо, а во всех других случаях не может быть и речи ни о «эволюции», ни о «инволюции», в каком бы значении мы эти слова ни брали.

Другая оговорка, которую требуется сделать, касается использования слова «посмертная»: только с особой точки зрения человеческого индивида, и только потому, что существование его обусловлено, помимо всего прочего, временем, можно говорить о том, что происходит «после смерти», а также о том, что случается «до рождения», поскольку во всех подобных выражениях сохраняется хронологическое значение слов «до» и «после». Сами же эти состояния, если они находятся за пределами области существования человеческой индивидуальности, ни в коем случае не являются состояниями во времени и, следовательно, не могут быть расположены ни в каком хронологическом порядке; это верно даже и для тех состояний, которые в качестве своих предпосылок предполагают некоторую длительность, или последовательность, но такую, которая уже не является последовательностью событий во времени. Что же касается непроявленных состояний, то и без всяких слов ясно, что они находятся вне всякой последовательности, так что понятия предыдущего и последующего, даже в их самом широком значении, неприменимы к этим состояниям ни при каких условиях. В этой связи можно заметить, что даже во время своей жизни человек утрачивает понятие времени, когда его сознание покидает царство индивидуального, как это происходит во время глубокого сна или в экстатическом трансе; в той мере, в какой оно пребывает в каком-либо из этих состояний, время для него больше не существует.

Следует также упомянуть и о том случае, когда посмертное состояние принимает форму простого продолжения индивидуальной жизни человека: это продолжение может быть расположено в «вечности», то есть во временной неопределенности или, иначе говоря, в такой последовательности, которая все еще принадлежит времени; но в этом случае время уже не имеет ничего общего с тем временем, в котором проходит телесное существование. Кроме того, это состояние не является одним из тех, которые заслуживают особого интереса с метафизической точки зрения, поскольку с этой точки зрения более важна возможность выйти за пределы условий индивидуального существования, чем оставаться в этих пределах до бесконечности; если мы и чувствуем потребность обратиться к этому состоянию, то только для того, чтобы учитывать все возможные случаи, а так же потому, что это продолжение человеческого существования сохраняет возможность достичь «Освобождения», минуя другие индивидуальные состояния. Как бы то ни было, оставив в стороне этот последний случай, можно сказать следующее: если о нечеловеческих состояниях говорят как о происходящих «перед рождением» или «после смерти», то это делают прежде всего потому, что они кажутся связанными с человеческой индивидуальностью; но именно поэтому важно осознать, что вовсе не индивидуальность вступает в эти состояния и проходит их одно за другим, поскольку они находятся уже за пределами сферы ее существования и не соприкасаются с ней именно как с индивидуальностью. Более того, существует область значений, в границах которой понятия предыдущего и последующего могут применяться совершенно независимо от всякого представления о последовательности как хронологической, так и любой другой; в этой области мы имеем дело с таким порядком вещей, благодаря которому различные состояния взаимосвязаны и обусловливают друг друга не только логически, но и онтологически; таким образом, если в этой области одно явление оказывается следствием другого, то можно сказать, что оно идет после него. Эта область значений используется в символизме времени, который служит для выражения общей теории циклов, хотя с точки зрения метафизики следует всегда помнить, что здесь мы в действительности имеем дело с абсолютной одновременностью всех состояний и представление о последовательности событий применяется в этом случае чисто условно.

Все вышеупомянутые замечания были сделаны ради того, чтобы опередить любое стремление приписывать выражению «посмертная эволюция» такую значимость и такой смысл, каким оно на самом деле не обладает, да и не может обладать. Мы продолжим исследовать те процессы, к которым это выражение относится и сущность которых должна стать уже понятной из предыдущих рассуждений. Последующее изложение будет построено на Брахма-сутре и на традиционном комментарии к ней (под которым мы подразумеваем в первую очередь комментарий Шанкарачарья); но мы должны подчеркнуть, что это не будет буквальный перевод; и тут и там мы обнаружим необходимость обобщить этот комментарий и прокомментировать его уже в свою очередь, поскольку без этого никакое обобщение нельзя будет завершить, как это, кстати, чаще всего и случается при попытках интерпретировать восточные тексты.

«В той мере, в какой это касается условий индивидуального существования, дух того человека, который практикует медитацию (в течение своей жизни не достигая высших состояний бытия), остается привязанным к тонким формам (которые могут рассматриваться как прототипы индивидуальности, поскольку тонкая манифестация представляет собой среднюю ступень между областью непроявленного и областью телесной манифестации и играет роль принципа по отношению к последней); и в этой области тонких форм он соединяется с разного рода витальными факторами (растворяясь, или «сворачиваясь», в них)».[78] Принято считать, что должна быть какая-то форма, в которой сущность могла бы быть выражена уже в силу того обстоятельства, что условия ее существования все еще принадлежат области индивидуального; и это может быть только тонкая форма, поскольку кроме нее остается лишь телесная форма и поскольку тонкая форма должна существовать и после смерти тела, предшествуя ему в общем порядке проявления, который воспроизводит в обратной последовательности порядок возвращения в непроявленное состояние; это тем не менее не означает, что в таком случае тонкая форма должна быть той же самой, что и во время телесной жизни, где она действует как двигатель человеческого существа, пребывающего как бы в состоянии сна. Существует определенная неразрывная связь между различными состояниями существования, и тем более между различными модальностями, образующими одно и то же состояние манифестации. Человеческий индивид даже на уровне сверхтелесных модальностей своего существования испытывает влияния со стороны уже исчезнувшей телесной модальности; кроме того, существуют психические, ментальные и иные элементы, которые не способны существовать разорвав всякую связь с телом. Поэтому процесс дезинтеграции тела предполагает наличие и этих элементов в той мере, в какой они продолжают быть связанными с телом и, следовательно, остаются вполне реальными для человека в момент его смерти, понятой здесь в самом обычном смысле слова. Мы уже говорили, что индивидуальное состояние как таковое, то есть рассматриваемое в самом общем смысле, а не только как человеческое состояние, можно определить на основании признака формы; но следует принять во внимание, что сама эта форма совсем не обязательно связана с пространством и временем, как это происходит в случае с телесными состояниями; эта форма не может оставаться той же самой в случае с нечеловеческими состояниями, которые зависят уже не от пространства и времени, а от совершенно иных условий. Что же касается тонкой формы, то если она и не освобождается от времени (хотя это время уже совсем не то, каким оно было в условиях телесного существования), то по меньшей мере освобождается от пространства, и поэтому можно не обращать внимания на попытки изобразить тонкую форму в виде «двойника» тела. Даже психологи признают, что «ментальная способность» — или индивидуальное мышление, единственное, что они способны понять, — существует за пределами пространства; это доказывает полное невежество «неоспиритуалистов», которые хотят «локализовать» сверхтелесные модальности индивида и полагают, что посмертные состояния располагаются где-то в пространстве. Нельзя также рассматривать тонкую форму как «матрицу» тела, нельзя именно потому, что, как уже было сказано, она является прототипом индивидуальности с самого начала ее манифестации; это именно тонкий прототип, а не телесный эмбрион, на санскрите обозначаемый словом пинда; этот прототип предшествует рождению индивида, так как содержится в Хираньягарбха с самого начала манифестации цикла, представляя собой одну из возможностей, раскрывающихся в проявлении; но это предсуществование является еще только виртуальным, в том смысле, что оно еще не является тем состоянием бытия, каким оно будет в области тонких форм, оно еще не пребывает в действительности в состоянии человеческой индивидуальности. Нам слишком хорошо известна склонность европейцев прибегать к самым грубым представлениям, что уже привело к огромному количеству самых серьезных ошибок, и поэтому мы здесь чувствуем себя обязанными сделать все возможные предостережения.

«Человек может оставаться в этом состоянии (в том же самом индивидуальном состоянии, где он привязан к области тонких форм) до тех пор, пока внешняя сила (пралайя, возвращающая все в непроявленное состояние) не растворит все проявленные миры (актуального цикла, включающего в себя как телесные, так и тонкие состояния, — иначе говоря, область существования человеческой индивидуальности, взятую в целом), — погружая их (вместе со всеми существами этих миров) в лоно Брахмана; но и тогда человек соединяется с Брахманом как бы во сне (то есть так и не достигнув в полной мере «Высшего Отождествления»)». Используя язык западных эзотерических школ, можно сказать, что этот случай в точности соответствует «пассивной реинтеграции», тогда как подлинная метафизическая реализация является «активной реинтеграцией», предполагающей, что человек достигает своего абсолютного и окончательного состояния. То, что происходит в жизни обычного человека, как раз и имеется в виду в сравнении этой жизни с глубоким сном; подобно тому как из состояния сна человек возвращается обратно в индивидуальное состояние, так и для существа, только пассивным образом соединившегося с Брахманом, оказывается возможным вернуться в другой цикл манифестации; результат, достигнутый этим существом во время его пребывания в человеческом состоянии, еще не является «Освобождением», или истинным бессмертием, и этот случай можно сравнить с тем, что происходит с существом, которое, вместо того чтобы оставаться в человеческом состоянии до действия пралайи, переходит после смерти тела в иное индивидуальное состояние. Кроме этого есть еще один случай, когда реализация высших состояний, и даже «Высшего Отождествления», не достигнуто при жизни, достигается в посмертных состояниях индивидуальности; в таком случае виртуальное бессмертие становится актуальным, несмотря на то что произойти это может только в самом конце цикла; это состояние называют «отсроченным Освобождением». В обоих случая существо, которое называют дживатма и которое остается привязанным к тонким формам существования, на протяжении всего цикла обнаруживает себя «инкорпорированным» в Хираньягарбху, которая называется также джива-гхана; оно остается под воздействием тех особых условий существования, которые и есть жизнь (джива) и которыми ограничена Хираньягарбха в общей иерархии существования.

«Эта тонкая форма (в которой человек, сохраняющий свое человеческое индивидуальное состояние, размещается после смерти) не может быть воспринята (в сравнении с телесными формами) чувствами как в том, что касается ее размеров (поскольку она находится за пределами пространственного существования), так и в том, из чего она состоит (то есть ее особой субстанции, которая не является комбинацией телесных частиц); следовательно, она вообще не воздействует на восприятие (или на внешние чувства) человека в тот момент, когда она («живая душа») отделяется от его тела. Не воздействует на нее также ни сожжение, ни какая-либо другая обработка, которой может быть подвергнуто тело после смерти (поскольку смерть и является результатом этого отделения, в силу которого никакое чувственно осязаемое действие уже не может отразиться ни на этой тонкой форме, ни на индивидуальном сознании, уже не связанном с телом). Она доступна чувствам только благодаря жизненному теплу (качеству, присущему ей постольку, поскольку сама эта тонкая форма связана с началом огня) и только в той степени, в какой она обитает в теле, которое становится холодным (в результате бездеятельности организма в целом) во время смерти тогда, когда она (тонкая форма) покинула его (хотя все другие качества телесной формы остаются без видимых изменений), и которое было теплым (и двигающимся) тогда, когда она жила в нем».

«Но тот человек, который получил (еще до своей смерти, всегда понимаемой как отделение от тела) истинное знание о Брахмане (что предполагает действительное пребывание во всех состояниях бытия благодаря метафизической реализации, без которой возможно только несовершенное и чисто символическое знание), уже не проходит (последовательно) через те же самые стадии в обратном порядке (возвращаясь в индивидуальное состояние из области телесной манифестации в область манифестации тонкой со всеми его модальностями, а затем в область непроявленных состояний, где условия индивидуального существования в конце концов исчезают). Он переходит прямо (в это последнее состояние, и даже за его пределы, если оно рассматривается только как принцип проявления) в область Единого, где находится Брахман, с которым он себя теперь отождествляет, подобно тому как река (олицетворяющая здесь поток существования, проходящий через все состояния и все проявленные миры), приближаясь к своему устью (олицетворяющему конец, или последнюю ступень существования), сливается с волнами океана (самудра, соединяющая все потоки, символизирует собой полноту возможностей Высшего Принципа). Все его способности, а также элементы, из которых составлено его тело, шестнадцать составных частей (шодаша-колах) его человеческого существа (пять танматр, манас и десять чувственных деятельных способностей), полностью переходят в непроявленное состояние (авьякта, где они все постоянно пребывают в качестве неизменных возможностей существования), и этот переход не предполагает никаких изменений в природе самого существа (похожих на те разнообразные изменения, которые неизбежно предполагаются на промежуточных стадиях, так как эти стадии еще принадлежат области «становления»). Имя и Форма (намарупа, определяющая собой сущность и субстанцию индивидуального проявления) также исчезают (как условия, ограничивающие само существование); и, являясь теперь уже «неделимым» на какие-либо части, или элементы, из которых была составлена его земная форма (находившаяся в проявленном состоянии в зависимости от различных модусов количества), он освобождается от всех предпосылок индивидуального существования (так же, как и от всех других предпосылок каких-либо особых и определенных состояний бытия, даже от сверхчеловеческих состояний, поскольку теперь он пребывает в абсолютном и ничем вообще не обусловленном состоянии)».

Часть 3. ТРАДИЦИОННЫЕ НАУКИ

В третью часть вошли работы, из которых при желании можно составить определенное представление не только об общих принципах традиционных наук, но и о символике, используемой в алхимии и Таро. Этот раздел нельзя не открыть главой из уже переведенной на русский язык книги «Кризис современного мира», поскольку эта глава лучше, чем какая-либо иная работа Генона, может послужить в качестве введения в область сакрального знания. В работе над данным разделом использовались следующие издания:

Guenon R. La crise du monde moderne. Paris, Gallimard. 1946.

Guenon R. Symboles de la science sacree. Paris, Gallimard. 1986.

Guenon R. Formes traditionalles et cycles cosmique. Paris, Gallimard. 1970.

Guenon R. Comtes rendus. Paris, 1973.

Guenon R. Melanges. Paris, 1976.

Наука сакральная и наука для профанов

Ранее мы уже говорили, что в традиционных обществах в основе всего находится интеллектуальная интуиция. Иначе говоря, метафизическая доктрина является самым важным элементом такого общества, а все остальные области человеческой жизни оказываются либо прямыми следствиями из этой доктрины, либо ее применением к тому или другому особому уровню существования. Это справедливо не только в том, что касается различных общественных учреждений, но распространяется также и на науки, то есть на те области знания, которые по своему характеру являются относительными и которые рассматривают в качестве различных способов применения фундаментальных принципов. Таким образом, подлинная иерархия существует в этих обществах везде и во всем; с другой стороны, все относительное совсем не рассматривается как нечто вообще несуществующее, поскольку было бы просто глупо не учитывать эти уровни реальности в той мере, в какой это необходимо. Однако они учитываются только надлежащим способом, то есть в качестве вещей второстепенных и производных, и к тому же всегда в соответствии с тем, какое место в реальности занимает та или иная вещь в зависимости от того, насколько удалена она от области высших фундаментальных принципов.

В том, что касается науки, существуют два различных способа ее рассмотрения, две различные и во многом несовместимые друг с другом концепции, одна из которых принадлежит традиционному обществу, в то время как другая является чисто современной. Мы уже упоминали и о тех традиционных науках, которые когда-то существовали в средние века, и о тех, которые и сегодня существуют на Востоке, хотя европейцам в наши дни об этом чаще всего ничего не известно. Необходимо добавить, что в каждом традиционном обществе существовали свои особые традиционные науки, и это легко можно объяснить тем обстоятельством, что эти науки относятся не к уровню фундаментальных принципов, остающихся всегда неизменными, а к уровню их применения, то есть к уровню частному и в определенной мере относительному. Поскольку этот уровень всегда является так или иначе обусловленным и ограниченным, то следует учитывать всю совокупность обстоятельств, связанных с ментальностью и другими особенностями существования того или иного народа, включая и особенности того циклического периода истории, на котором этот народ в действительности находится. Как мы уже ранее выяснили, иногда для изменения этих обстоятельств необходимо определенное внешнее вмешательство, которое, между прочим, в том, что касается традиции, изменяет только ее внешние формы; сама же метафизическая доктрина может изменяться только со стороны ее особой формы выражения, подобно тому как если бы она переводилась с одного языка на другой. Какой бы особенной ни была эта форма выражения, следует сказать, что существует только одна-единственная метафизическая доктрина, как и одна и единственная истина. Но дело обстоят совершенно иначе в области применения метафизических принципов, поскольку все, что связано с наукой, а также с различными общественными учреждениями, относятся уже к уровню множества, к уровню многообразия состояний существования. Эти различные способы выражения и применения единой истины и представляют собой множество различных традиционных наук, причем иногда некоторые из таких наук могут иметь один и тот же предмет. Хотя в наши дня логики и утверждают, что любая наука полностью определяется предметом своего исследования, но такое утверждение является, в сущности, значительным упрощением, так как сама точка зрения, с которой этот предмет рассматривается, также существенно влияет на содержание данной науки. Поэтому количество возможных наук является бесконечным и науки, исследующие один и тот же предмет с различных точек зрения, используют иногда настолько различные методы, что в действительности их не следует даже сравнивать друг с другом. Это особенно справедливо в том случае, если речь идет о внешне похожих науках, которые принадлежат различным традиционным обществам и уже в силу этой причины не могут быть тождественными друг другу даже тогда, когда они имеют одно и то же название. Но гораздо дальше друг от друга отстоят традиционные науки и те разновидности познания, которые принято называть науками в современном мире. Даже при самом поверхностном взгляде на вещи должно быть очевидно, что один и тот же предмет исследования рассматривается здесь в совершенно различных условиях; при более же основательном анализе между этими науками вообще нельзя найти ни одного общего признака.

Было бы весьма кстати привести несколько примеров для подтверждения наших слов. Начнем с обычной науки — «физики» и сравним то, как ее понимали ранее, с тем, что под эти словом понимают в современном мире. Огромное различие бросается в глаза даже в том случае, если мы ограничимся только западным миром. Слово «физика» в его изначальном этимологическом смысле означает буквально «науку о природе». Эта наука изучает наиболее общие законы «становления», поскольку слова «становление» и «природа» являются синонимами, и именно так греки, как, например, Аристотель, и понимали эту науку. Другие частные науки, исследующие эту же сферу реальности, являются «спецификациями» физики по отношению к той или иной более узкой области существования. Уже здесь можно заметить определенное искажение смысла слова «физика» в современном мире, так как сегодня оно означает лишь одну частную науку среди многих других, которые в свою очередь также являются науками о природе. В этом обстоятельстве следует видеть ярчайший пример дробления, характерного для современной науки в целом: порождаемая аналитическим способом мышления «специализация» дошла уже до такой степени, что люди, испытавшие на себе ее влияние, уже не в состоянии даже представить, что может существовать наука, занимающаяся всей природой в целом. Определенные недостатки этой специализации часто привлекают к себе внимание, поскольку она неизбежно ограничивает любую точку зрения; но даже те люди, от внимания которых это обстоятельство не ускользает, тем не менее согласны принять его в качестве неизбежного зла в условиях такого количества детального знания, какое уже не возможно освоить в целом. С одной стороны, они даже не догадываются, что детальное знание само по себе не имеет никакой ценности и никак не оправдывает отсутствие того синтетического знания, которое могло бы сложиться в других условиях, поскольку оно хотя и ограничено сферой относительного, но все-таки представляет собой знание более высокого уровня в сравнении со знанием простых фактов и деталей. С другой стороны, они не обращают внимания на то обстоятельство, что сама невозможность соединить множество деталей и фактов порождается неспособностью свести их к высшему принципу и упорным стремлением начинать всякое новое исследование снизу и извне, тогда как подлинную ценность наука будет иметь в том случае, если в ней используется совершенно противоположный метод.

Если сопоставить античную физику с современной, но не с той наукой, которая известна современным европейцам под этим именем, а со всей совокупностью естественных наук (именно эта совокупность и соответствует античной физике), то сразу станет понятно, насколько физика была подвержена дроблению на множество «специальных наук», между которыми иногда очень трудно найти что-либо общее. Но это еще самое первое и поверхностное наблюдение, и не следует думать, что, соединив все эти специальные науки, можно получить нечто подобное античной физике, так как на самом деле в этих двух случаях мы имеем перед собой совершенно различные подходы к исследованию природы. В традиционном обществе все науки берут свое начало в области фундаментальных принципов и являются, в сущности, частными приложениями этих принципов; в современном же обществе именно от этой связи научного знания с областью принципов решительно отказываются, для Аристотеля физика по отношению к метафизике была вторичной наукой и, следовательно, зависела от метафизики, являясь применением к сфере природы принципов, стоявших над природой и лишь отражавшихся в ее законах; это же можно сказать и о космологии средних веков. В современном мире, напротив, стремятся во что бы то ни стало утвердить самостоятельность наук, их независимость от чего бы то ни было, отвергая все, что находится за пределами научного знания, или, по крайней мере, провозглашая то, что там находится, «непознаваемым», для того чтобы вообще перестать с ним считаться. Такое отрицание существовало на практике еще до того, как его попытались выразить в теориях вроде «Позитивизма», или «агностицизма», и можно даже сказать, что это отрицание и являлось исходной точкой современной науки в целом.[79] Только в девятнадцатом столетии европейцы начали не только открыто заявлять о своем невежестве (поскольку называть себя «агностиком» равноценно тому, чтобы назвать себя «невеждой»), но и отказывать другим даже в возможности обладания тем знанием, которое теперь для них оказалось недоступным; само это обстоятельство было еще одним свидетельством продолжающейся интеллектуальной деградации Запада.

Характерное для современного мира стремление полностью разорвать все связи науки с областью принципов, для того чтобы обеспечить ее мнимую независимость, лишает эту науку какой-либо ценности и делает ее даже неинтересной с точки зрения самого познания. В конце концов это стремление может завести науку в такой тупик, из которого уже не будет возможности выбраться. Следует заметить, что нечто подобное произошло и в области общественной жизни, где наши современники попытались отделить все временное, светское, от духовного. Мы не хотим сказать, что здесь вообще не существует различий; они имеются уже потому, что светское и духовное относятся к разным сферам жизни, подобно тому как различаются между собой метафизика и традиционные науки, но обычная ошибка аналитического подхода заключается в том, что стирается существенная граница между простым различием и абсолютным разделением (между дифференциацией и сепарацией). Только благодаря такому абсолютному разделению (сепарации) временная, светская, власть потеряла свою подлинную легитимность; то же самое, только применительно к области интеллекта, можно сказать и о науках.

Кроме того, всякое развитие в сфере таким образом «отделенной» науки вовсе не ведет к углублению познания, как иногда полагают. Напротив, познание остается чисто поверхностным и сводится лишь к упомянутому выше знанию деталей и фактов или к обстоятельному, но совершенно бесплодному анализу этих деталей и фактов, которым можно заниматься до бесконечности, ничуть не приближаясь к истине. Следует также добавить, что европейцы занимаются своей наукой вовсе не ради самой науки: их главной целью является не чистое знание, пусть даже и невысокого уровня, а всего лишь возможность его практического использования, в чем можно легко убедиться, обратив внимание на тот факт, что наши современники соединяют науку прежде всего с промышленностью, в силу чего большинство видит представителя науки в обыкновенном инженере.

В современном мире наука потеряла не только какую-либо глубину познаний, но и всякую стабильность. В традиционном обществе наука, будучи связанной с областью принципов, оставалась такой же неизменной, как и они, если это позволял предмет исследования; теперь же, утратив эту связь и занимаясь только постоянно изменяющимся миром, она не может уже найти нигде твердого основания для своих выводов. Если прежде она основывалась на абсолютной достоверности, то сегодня она имеет дело лишь с вероятными и приблизительными, чисто гипотетическими, предположениями, которые, между прочим, часто оказываются обыкновенным вымыслом. Более того, если современная наука, используя собственные методы познания, и приходит к согласию в том или ином своем положении с доктринами древних традиционных учений, то совсем не стоит видеть в этом совпадении какое-либо подтверждение средствами современной науки данных традиционных учений, которые к тому же в таких подтверждениях нисколько не нуждаются. Поэтому совершенно напрасными являются все попытки примирить между собой эти различные точки зрения или даже установить между ними хоть какое-то соответствие, поскольку все гипотетические положения современной науки вполне могут быть опровергнуты в самое ближайшее время. Кстати, в отношении религии то же самое можно сказать по поводу «апологетики», которая стремится согласовать между собой результаты современной науки и религиозные догматы, что оказывается совершенно пустым занятием, которое, кроме всего прочего, всякий раз приходится начинать сначала и которое самым опасным образом ставит религию в зависимое положение от всех этих изменчивых и случайно появившихся концепций. В границах современной науки всякое положение остается чисто гипотетическим, в то время как положения традиционных наук, являющиеся безусловными следствиями метафизических истин, постигаемых при помощи интеллектуальной интуиции, обладают совершенно иным, абсолютно достоверным характером. Здесь несложно привести пример такого различия: укажем лишь на поразительную разницу между концепцией эфира в традиционной индуистской космологии и той же самой концепцией в современной физике.

Стремление современной науки к экспериментам порождает иллюзию, что любую теорию можно доказать при помощи фактов, тогда как на самом деле одни и те же факты можно по разному объяснить с помощью самых различных теорий, и даже такие упрямые сторонники экспериментальных методов как Клод Бернар[80] и другие, признаются, что факты могут быть объяснены только на основе заранее имеющихся представлений, а если таковых нет, то перед нами всего лишь «грубые факты», лишенные какого-либо значения и не обладающие научной ценностью.

Если мы уже заговорили об экспериментах, то можно попробовать ответить и на следующий вопрос: почему экспериментальные науки оказались настолько развитыми именно в современной цивилизации, а не в каких-либо других? Причина заключается в том, что эти науки связаны с миром чувственного восприятия, с миром материи, и поэтому предназначены к чисто практическому использованию своих результатов. Их развитие, тесно связанное с верой в мнимую достоверность фактов, точно соответствует тенденциям развития современного мира, поскольку в предыдущие эпохи никогда не возникал интерес к подобным занятиям, по крайней мере настолько, чтобы ради них отказаться от знаний высшего порядка. Следует заметить, что ни один вид знания, даже самый низший, сам по себе не является чем-то таким, что даже не имеет права существовать; неправомерным оказывается только злоупотребление второстепенными видами наук в ущерб основным и принципиальным областям знания, а также такое развитие этих второстепенных наук, которое может подчинить себе все виды человеческой деятельности, что и происходит сегодня на Западе. Теоретически и в традиционном обществе можно допустить существование наук, основывающихся на экспериментальных методах, но при этом так же, как и все другие науки, сохраняющих свою связь с принципами и потому обладающих реальной умозрительной ценностью. Мы не можем найти в действительности такую науку только потому, что в традиционном обществе основное внимание уделяется другим вопросам, а если речь и идет об исследованиях чувственного мира (настолько, на сколько это может представлять действительный интерес), то традиционные доктрины позволяют провести такие исследования гораздо эффективнее с помощью иных методов и иных подходов.

Можно заметить, что одной из характеристик современного мира является использование всех тех вещей, на которые ранее не обращали серьезного внимания, считая их совершенно неинтересными и не заслуживающими того, чтобы тратить на них время и энергию. Но перед окончанием цикла и эти вещи должны находиться в реальности, поскольку они занимают свое определенное место в ряду всего ансамбля возможностей проявления; это касается и экспериментальных наук, которые появились в самые последние столетия. Помимо них существует целый ряд других современных наук, которые можно с достаточной степенью точности назвать «останками» более древних наук, адекватное понимание которых давно уже утрачено. В период упадка этих наук их низшие стороны отделялись от всего остального и, погружались в область материального существования, становились точкой отсчета для развития в совершенно другом направлении, соответствующем тенденции развития современного мира; так возникали новые науки которые позднее теряли всякую связь с предшествующими. Совершенно неверно, например, рассматривать астрологию и алхимию как науки, отталкиваясь от которых позднее развиваются современные астрономия и химия, хотя с чисто исторической точки зрения некоторая связь между ними действительно существует. Эта связь сводится, в сущности, к тому, что эти современные науки вышли из предшествующих им наук не благодаря «эволюции» или «прогрессу», но, напротив, в результате глубокого вырождения последних; следует остановиться на этом подробнее.

С самого начала следует заметить, что различие между значениями слов «астрология» и «астрономия» появилось сравнительно недавно. Древние греки использовали оба этих слова для обозначения одной определенной области, которая позднее превращается в объект исследования двух различных наук — астрологии и астрономии. Здесь мы вновь сталкиваемся с разделением одной и той же науки на несколько частей, в результате которого одна из таких частей, представляющая собой материальную, чисто количественную сторону этой науки, начинает развиваться самостоятельно, а другая часть, наоборот, полностью исчезает. На самом деле сегодня никто уже не знает, что в действительности представляла собой древняя астрология, а все попытки возродить эту науку привели лишь к явной пародии на нее. Некоторые люди сегодня стремятся даже превратить астрологию в чисто экспериментальную науку, основанную на статистике и исчислении вероятностей, то есть использующую методы, совершенно не свойственные и глубоко чуждые духу античности и средневековья. Другие готовы ограничиться лишь возрождением «искусства предсказания», которое хотя и существовало ранее, но являлось при этом уже извращением астрологии, появившимся в результате ее упадка; в лучшем случае это было такое применение ее методов, которое не заслуживало к себе серьезного отношения (такое пренебрежительное отношение к подобному использованию астрологических методов можно и сегодня встретить на Востоке). Возможно, в случае с химией мы найдем еще более характерный пример.

Невежество наших современников в отношении алхимии нисколько не уступает их невежеству в отношении астрологии. Настоящая алхимия была, в сущности, наукой космологического порядка, которая, помимо всего прочего, применялась и к человеческому уровню существования на основании аналогии, существующей между макрокосмом и микрокосмом. Кроме того, с самого начала алхимия была предрасположена к тому, чтобы ее доктрины можно было применять и на чисто духовном уровне, благодаря чему она приобретала еще более глубокое значение и становилась одной из самых совершенных традиционных наук. Современная химия не имеет к этой науке никакого отношения и произошла совсем не от нее; химия возникает лишь в результате разложения и искажения алхимии, которые имели место в средние века благодаря полной некомпетентности некоторых ученых, оказавшихся не в состоянии постичь истинное значение символов и понимавших алхимические доктрины слишком буквально. Посчитав, что речь в алхимии идет только о материальных операциях, они занимались разного рода экспериментами, причем совершенно хаотически; именно эти люди, которых настоящие алхимики с иронией называли «суфлерами» («раздувателями») или «прожигателями угля», и были подлинными предшественниками современных химиков. Точно так же и вся современная наука основана на «останках» более древних наук, которые в целом были не поняты и отвергнуты, попав в распоряжение «профанов». Добавим, что все современные попытки «реставрации» алхимии, в сущности, не представляют собой ничего иного, кроме тех же самых извращений, которые берут свое начало еще в средние века, и все эти попытки так же далеки от подлинной традиционной алхимии, как и современные астрологи далеки от астрологов древности. Именно поэтому мы имеем полное право утверждать, что в наши дни на Западе традиционные науки европейцами действительно совершенно утрачены.

Мы ограничимся этими двумя примерами, хотя несложно было бы найти и в других областях науки множество других примеров, в любом случае демонстрирующих признаки той же самой деградации. Можно было бы показать, что психология в ее современном понимании, то есть наука, изучающая особые ментальные феномены, является естественным продуктом соединения англосаксонского эмпиризма и определенных предрассудков восемнадцатого века. Сам предмет исследований этой науки представлялся в древности столь незначительным, что даже если иногда и обращали внимание на некоторые аспекты психологического уровня, то и в этом случае никому не приходило в голову создавать на этом основании особую науку, поскольку любые имеющие хоть какую-то ценность теоретические положения, применимые в этой области, содержались в науках более высокого уровня. Нетрудно было бы также показать, что вся современная математика является не чем иным, как только внешней оболочкой, или «экзотерической» стороной, математики пифагорейцев. Нашим современникам стала совершенно непонятной идея числа, поскольку высшие уровни этой науки, которые и сообщали ей традиционный характер и соответствующую интеллектуальную ценность, в наши дни полностью исчезли; этот случай можно сопоставить с тем, что мы выше уже сказали об астрологии. Перечислять все подобные примеры было бы довольно утомительно, и нам кажется, что сказанного вполне достаточно для того, чтобы ясно показать сущность тех преобразований, которые лежат в основе возникновения современных наук и которые представляют собой нечто прямо противоположное, так называемому «прогрессу», так как, наоборот, предполагают глубочайший интеллектуальный регресс. Теперь же обратимся к соображениям относительно истинных целей традиционных и современных наук, чтобы показать, до какой степени в обоих случаях эти цели различны.

Согласно традиции, всякая наука представляет интерес не столько сама по себе, сколько как продолжение или вторичное приложение доктрины, самая важная часть которой относится к области метафизики; это выражается, в частности, в термине «упаведа», который используется в Индии для обозначения некоторых традиционных наук и подчеркивает их подчиненность Ведам, то есть чисто сакральному знанию.

Хотя каждая наука и является вполне легитимной в той мере, в какой она занимает соответствующее своей природе место в иерархии знаний, нетрудно догадаться, что для того, кто обладает высшим знанием, знание низшего порядка не может представлять особого интереса. Такое знание низшего порядка ценно лишь как применение высшего знания, то есть лишь в той степени в которой оно может отражать высшее знание в какой-либо особой области существования, или в том случае, если оно является средством для достижения высшего знания; причем само это высшее знание никогда не должно упускаться из виду и уж тем более приноситься в жертву каким либо случайным обстоятельствам.

Традиционные науки выполняют две взаимодополняющие функции. С одной стороны, они выступают в качестве особого приложения доктрины, обеспечивая тем самым связь между различными уровнями существования, объединяющую эти уровни в универсальном синтезе манифестации; с другой стороны, они представляют собой (по крайней мере для определенного типа людей с соответствующими индивидуальными способностями) что-то вроде подготовительной стадии и пути к тому, чтобы получить высшее знание. При этом в соответствии с их расположением в общей иерархии знания эти науки образуют собой ступени, по которым можно подняться к высшему уровню чистой духовности, чистого интеллекта. Здесь можно вспомнить о символизме лестницы, ступени которой в различных традициях соответствуют определенным наукам и одновременно определенным состояниям бытия.[81] Такое соответствие с необходимостью предполагает, что эти науки понимались не чисто профанически, как в современном мире, но подразумевали возможность их вполне определенного истолкования, при котором каждая из наук приобретала инициатическое значение. Совершенно очевидно, что современные науки таким значением ни в коей мере не обладают. Поэтому все они не представляют собой ничего, кроме различных видов знания для профанов, тогда как традиционные науки благодаря их связи с метафизическими принципами действительно образуют собой единую «священную науку».

Наличие этих двух функций в сакральных науках не предполагает никакого противоречия между ними, как это может показаться на первый взгляд; тем не менее данный вопрос требует некоторых дополнений. В него можно внести определенную ясность, если обратить внимание на существование двух различных подходов, один из которых можно назвать «нисходящим», а другой «восходящим». Первый подход предполагает, что процесс познания, отталкиваясь от фундаментальных принципов и удаляясь от них, движется в сторону более частных и обусловленных уровней существования. Второй подход строится на постепенном приобретении знаний, на движении от низшего уровня к высшему, или от внешнего к внутреннему. Поэтому вообще не следует переоценивать дилемму, согласно которой следует двигаться в познании либо сверху вниз, либо снизу вверх, а наука должна основываться либо на знании принципов, либо на знании чувственного мира, так как подобные противопоставления вообще не имеют смысла. Данная дилемма могла возникнуть лишь в «профанической философии», где она впервые и была выражена еще у древних греков.[82] Однако такой дилеммы не существует в «сакральной науке», которая основана исключительно на универсальных принципах. Причина заключается в том, что «сакральная наука» исходит из интеллектуальной интуиции, которая является самой непосредственной и самой высшей формой знания, поскольку совершенно не зависит от каких-либо видов чувственного восприятия, равно как и от чисто рационального мышления. Сакральные науки, если они действительно являются таковыми, должны создаваться людьми, в полной мере обладающими знанием принципов и поэтому имеющими право применять это знание в любых обстоятельствах пространства и времени в строгом соответствии с традиционной доктриной; но когда эти науки уже созданы, их постижение может проходить и в обратном порядке. В таком случае они могут рассматриваться как «иллюстрации» самой доктрины, которая тем самым становится более понятной людям, обладающим соответствующими способностями. Уже сам факт, что сакральные науки относятся к миру множественности, предполагает в них неопределенно большое количество разных подходов соответствующих различным врожденным индивидуальным способностям существ, ограниченных этим миром множественности. Пути, ведущие к высшему знанию, могут сильно отличаться друг от друга на низших уровнях реальности, но эти пути все более и более сближаются друг с другом при движения к высшим уровням. Но это ни в коем случае не означает, что все без исключения промежуточные этапы этого движения в равной мере необходимы, так как они представляют собой только средства движения, которые не имеют общей меры с конечной его целью. Некоторые люди, обладающие врожденной наклонностью к умозрению, способны достичь уровня интеллектуальной интуиции не прибегая к подобным средствам; именно поэтому индуистская доктрина утверждает, что брахманы должны постоянно обращать свой разум непосредственно на высшее знание, тогда как кшатриям следует скорее следовать к этой цели постепенно, от уровня к уровню.

Но все-таки эти люди являются исключениями, и в обычном случае следует признать необходимость постепенного восхождения от одного уровня к другому. Эта ситуация находит свое объяснение в традиционном символе «космического колеса»: окружность реальна только благодаря существованию ее центра, но существа, находящиеся на этой окружности, должны начинать именно с нее самой, а еще точнее, с той точки, в которой они пребывают в данный момент, чтобы затем двигаться к центру по радиусу. Более того, благодаря закону соответствий, существующих между всеми уровнями реальности, истины низшего порядка могут рассматриваться как символы истин высшего порядка и служить «опорами» для постижения этих высших истин. Вот почему любая наука может стать сакральной, приобрети высшее, «аналогическое», измерение — более глубокое в сравнении с тем, которое она имеет сама по себе; этим обстоятельством, кстати, можно объяснить и частое использование астрологического символизма в различных традиционных учениях, что проливает свет на истинный смысл древней астрологии.

Как мы уже заметили, каждая наука, независимо от того, каков предмет ее исследования, может стать сакральной при том условии, что она создана и используется на практике в соответствии с традиционными доктринами, а также в том случае, если строго учитывается тот иерархический статус исследуемого этой наукой уровня существования. Но к какому бы уровню она ни относилась, ее характер и выполняемые ею функции всегда связаны с областью фундаментальных принципов. То же самое можно сказать не только о науке, но и о различных видах искусства, поскольку в традиционном обществе искусство имеет подлинную символическую ценность и может благодаря этому обстоятельству служить «опорой» для медитации, так как каноны в искусстве, как и законы в науках, являются отражениями и адаптациями определенных метафизических принципов. Поэтому в каждом традиционном обществе существовали «традиционные», «сакральные», искусства, о которых современный Запад не имеет ни малейшего представления так же, как и о традиционных сакральных, науках. В качестве ярчайшего примера традиционного искусства можно упомянуть и средневековых строителей, практическая деятельность которых кроме всего прочего предполагала еще и подлинное знание соответствующих традиционных наук.

В действительности не существует полностью «профанической сферы», которую можно было бы с полным основанием противопоставить «сфере сакральной»; существуют лишь: «позиция профана», «точка зрения профана», «метод профана», которые совпадают, в сущности, с простым невежеством и отсутствием каких бы то ни было знаний. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратить внимание на следующий факт: космогония, одна из самых сакральных наук, включенная в большинство Священных Писаний, в том числе и в Библию, в современном мире становится областью, где «профаны» одну за одной выдвигают самые фантастические гипотезы. Сфера исследования в обоих случаях — одна и та же, метод же совершенно иной. Именно по этой причине «наука для профанов» может быть вполне правомерно «знанием невежд», знанием самого низкого уровня, ограниченным самым низким уровнем реальности при полном неведении относительно того, что лежит за пределами этого уровня. У этой науки нет никакой высшей цели и никакого высшего принципа, которые были бы достаточным основанием для того, чтобы отвести ей пусть самое скромное, но занимаемое по праву место в общей иерархии истинного знания. Замкнутая в относительной и узкой области, в которой она стремится объявить себя независимой и поэтому обрывает все связи с трансцендентной истиной и высшим знанием, эта наука обладает лишь разного рода иллюзорными представлениями, которые никуда не ведут и ни на чем не основаны.

Цель этого очерка заключалась в том, чтобы показать, какова степень деградации современного мира в области науки, и сделать очевидным тот факт, что сама эта наука, которой так гордятся наши современники, есть не что иное, как извращение и вырождение подлинной науки, науки традиционной и сакральной. Современная наука, возникшая благодаря неправомерному ограничению всей области знания одним лишь материальным и чувственным миром (который к тому же является самым низким из всех уровней существования), утратила в результате этого ограничения (и того, что из него следует с логической неизбежностью) всякую интеллектуальную ценность.

Каббала и наука о числах

Мы уже несколько раз обращали внимание на то обстоятельство, что «сакральные науки» принадлежат одной определенной традиционной форме, являясь на самом деле ее неотъемлемой составной частью, хотя и вторичной по своему положению, но все же далекой по своему характеру от тех случайных образований, которые более или менее искусственно присоединяются к традиции с течением времени. Необходимо усвоить это положение в полной мере и никогда не упускать его из виду, если мы стремимся постичь подлинный дух традиции; это тем более необходимо сделать, если иметь в виду уже сложившуюся в наши дни тенденцию не обращать вообще никакого внимания на традиционные науки либо потому, что их изучение является особенно трудным, либо потому, что их совершенно невозможно разместить в используемых в наши дни классификациях, так как существование этих наук действительно представляет собой весьма трудную проблему для тех исследователей, которые хотят изучать традицию исключительно с экзотерической точки зрения и интерпретировать эти учения в рамках терминологии «философии» или «мистицизма». Мы не желаем вновь говорить о тщетности всех этих исследований, совершенно поверхностных и профанических по своему характеру, но все же повторим еще раз, что теории, намеренно искажающие свой предмет, значительно хуже простого и наивного невежества.

Но иногда бывает, что некоторые традиционные науки все же играют роль более важную, чем та, на которую мы только что указали, и помимо своей собственной ценности они представляют собой в таком случае еще и средство выражения самых высших и самых значительных сторон метафизической доктрины, которые тем самым становятся более понятными и доступными. Мы имеем здесь в виду науку, известную в еврейской Каббале под именем «науки о числах», которая, между прочим, почти полностью совпадает с «наукой о буквах», используемой в исламском эзотеризме, и само это совпадение связано прежде всего со структурой еврейского и арабского языков, являющихся, как мы уже говорили, во многих отношениях родственными друг другу.

Преобладающая роль «науки о числах» в Каббале представляет собой столь очевидный факт, что его не могут не заметить даже самые поверхностные исследователи, какими бы предрассудками ни был занят их ум. В то же самое время они не упускают возможности в очередной раз дать этому факту ложную интерпретацию, надеясь согласовать его со своими ни на чем не основанными представлениями; мы намерены здесь хотя бы отчасти разобраться с существующей в этом вопросе путаницей, возникшей главным образом из-за злоупотреблений так называемым «историческим методом», который требует от исследователя видеть «заимствования» везде, где есть хотя бы некоторое сходство между различными явлениями.

Известно, что в университетской среде существует обычай связывать Каббалу с неоплатонизмом,[83] уменьшая тем самым одновременно и древность ее происхождения, и степень сложности ее понимания; нельзя ли и на самом деле предположить, пусть даже и без всяких оснований, что Каббала берет свое начало у греков? При этом, к несчастью, забывают, что и сам неоплатонизм включал в свое содержание много таких элементов, которые не были греческими по своему происхождению, а также то, что иудаизм играл в александрийской культуре столь значительную роль, что ее нельзя недооценивать; поэтому если и были здесь определенные заимствования, то вполне вероятно, что совершались они в направлении противоположном тому, как об этом об думают. Эта гипотеза даже более правдоподобна потому, что сам факт заимствования какого-либо чужого учения совершенно несовместим с тем «изоляционизмом», который всегда являлся одним аз преобладающих признаков иудаизма, а также, во-вторых, потому, что неоплатонизм, с другой стороны, не представлял собой ничего, кроме экзотерического по своему характеру учения, и именно по этой причине не мог оказывать никакого существенного влияния на такую инициатическую по своей природе и поэтому весьма устойчивую и защищенную от внешних воздействий традицию, какой всегда была Каббала. Мы поэтому можем даже не обращать внимания ни на удивительное сходство между Каббалой и неоплатонизмом, ни даже на тот факт, что числа в этом последнем играют почти ту же самую роль, что и в Каббале; существуют вполне определенные вещи, которые в греческом языке отсутствуют, но которые свойственны еврейскому языку самому по себе, и поэтому он с самого начала должен был быть связан с некоторой самовыражавшейся через него традиционной формой.

Мы, без всякого сомнения, не собираемся здесь оспаривать тот факт, что традиционная наука о числах существовала и у греков; именно она лежала в основе учения пифагорейцев, которое не являлось чисто философским учением, а имело инициатический характер; именно от пифагорейцев Платон заимствовал не только свою космологию, изложенную им в «Тимее», но и свою «теорию идей», которая, в сущности, является не чем иным, как выраженным в других терминах пифагорейским учением о числах, рассматриваемых им в качестве принципов существования вещей. Таким образом, если и есть что-то такое в цивилизации древних греков, что можно было бы сопоставить с Каббалой, то это именно учение пифагорейцев; но именно это обстоятельство и показывает бесполезность теории «заимствований» в данном случае: перед нами две инициатические доктрины, которые совершенно независимо друг от друга выдвигают на первый план науку о числах, однако сама эта наука принимает в этих доктринах совершенно различные формы.

Здесь будет небесполезно обратиться к некоторым рассуждениям более общего порядка: вполне естественно, что одна и та же наука обнаруживается в разных традициях, так как истина, в какой бы области мы ее ни находили, не может быть монополией одной-единственной традиционной формы, исключающей все остальные; это обстоятельство не должно вызывать удивления ни у кого, кроме тех исследователей, которые вообще не верят в существование истины; скорее даже противоположное утверждение должно быть не только удивительным, но и совершенно непонятным. Нет ничего, что позволило бы предположить о существовании более или менее непосредственной связи между двумя различными традициями, особенно в том случае, когда одна из них, бесспорно, является более древней, чем другая: невозможно заимствовать какую-либо истину и использовать ее при этом совершенно независимо от тех средств ее выражения, которые уже существовали ранее; кроме того, будет ли такая независимость в действительности всего лишь иной формой выражения той же самой истины, или же здесь мы имеем перед собой уже нечто большее? Следует, между прочим, заметить, что все это нисколько не касается общего источника всех традиций; однако сама передача определенных принципов, берущих свое начало из этого самого общего источника, ни в коей мере не влечет за собой неизбежную передачу как любых более поздних дополнений к доктрине, так и любых способов ее практического применения; все то, что связано с самим процессом адаптации, необходимо рассматривать как особую принадлежность той или иной традиционной форме, и если обнаруживается что-то подобное в другом месте и в другое время, то это не более чем особые формы выражения соответствующей доктрины (исключая, разумеется, некоторые символические способы выражения, которые встречаются везде и всегда и которые, следовательно, должны рассматриваться в качестве принадлежащих уже примордиальной традиции). Различия между этими формами будут тем сильнее, чем дальше они отстоят от области фундаментальных принципов доктрины и чем ближе они, соответственно, расположены к области частного и относительного знания; это обстоятельство представляет собой одно из самых главных затруднений, которые возникают при попытках овладения какой-либо традиционной наукой.

Данные рассуждения, понятные всякому без особых усилий с его стороны, могут пробудить некоторый интерес к вопросу об общем источнике всех традиций или к вопросу о происхождении тех элементов, из которых они состоят, даже у исследователей-профанов, придерживающихся «исторического» подхода, так как, с нашей точки зрения, любые предположения о существовании какой-либо прямой связи между различными традициями являются совершенно бесполезными; там же, где можно невооруженным взглядом заметить определенное сходство между двумя традиционными формами, его вполне успешно можно объяснить не столько «заимствованиями», которые чаще всего совершенно неправдоподобны, сколько общими или похожими условиями существования (расовыми, лингвистическими и другими) тех народов, которым данные традиции принадлежат. Это замечание, в частности, распространяется и на определенное сходство между Каббалой и исламским эзотеризмом; к тому, что касается последнего, добавим еще одно любопытное наблюдение: его противники в рамках самого Ислама, придерживающиеся исключительно «экзотерической» точки зрения, часто стремятся обесценить все то, что имеет «чуждое» мусульманам, неарабское происхождение, и под тем предлогом, что многие из самых известных суфиев были персами, они совершенно безосновательно видят в эзотерических учениях, в том числе и в «науке о буквах», «заимствования» из маздеизма. Нет никакого следа существования похожей науки у древних персов, тогда как в иудаизме эта наука существует почти в том же самом виде, и это легко объясняется той общностью условий жизни двух данных народов, о которой мы только что говорили; по меньшей мере это обстоятельство является единственным, на основе которого может возникнуть хотя бы мнимое предположение о «заимствованиях» из учений, предшествовавших Исламу и идущих не от арабов, но именно этого предположения «экзотерические» теологи Ислама полностью избегают! В тех же случаях, когда прямая связь между традициями существует, чего нельзя полностью исключать, следует учитывать тот очевидный факт, что все существующие традиционные формы не произошли непосредственно от примордиальной традиции и поэтому некоторые из этих форм должны были играть роль посредников по отношению к другим; однако большая часть таких традиций уже исчезла, да и сама передача происходила в столь далекие от нашего времени эпохи, что историческая наука, предмет исследования которой ограничен так называемым «историческим» временем, вряд ли может хоть что-нибудь о них узнать, не говоря уже о том, что способы, посредством которых эта передача осуществлялась, совершенно недоступны методам исследования этой науки.

Все это нисколько не уводит нас в сторону от темы данного очерка, и, возвращаясь к связи Каббалы и пифагорейского учения, мы теперь уже можем поставить следующий вопрос: если Каббала не может брать свое начало прямо от пифагорейцев и если предположить, что она не может быть в свою очередь источником учения последних (прежде всего из-за слишком сильного различия в формах выражения, к чему мы еще собираемся вернуться чуть позже), то нельзя ли представить, что и то и другое учения имеют некий общий источник, каким, согласно убеждениям некоторых, могла бы быть традиция древних египтян[84] (которую мы, безусловно, отнесли бы к временам, предшествовавшим александрийскому периоду)? Скажем сразу же, что эта теория уже многих ввела в заблуждение; и в том, что касается иудаизма, она совершенно невероятна, несмотря на некоторые более или менее произвольные утверждения, не имеющие почти никакого отношения к тому немногому, что нам известно о египетской традиции (мы здесь имеем в виду прежде всего ее форму, поскольку сущность традиции остается неизменной во всех случаях); несомненно, иудаизм был более тесно связан с традицией халдеев[85] и либо полностью произошел от нее, либо имел с ней сильное сходство, однако утверждать что-то более определенное вряд ли возможно, поскольку сама эта традиция исчезла уже много веков назад.

В том же, что касается учения пифагорейцев, дело обстоит, возможно, еще сложнее; и путешествия самого Пифагора, рассказы о которых, между прочим, можно истолковывать как буквально, так и символически, не подразумевают обязательных заимствований из традиций того или иного народа (по крайней мере в том, что относится к их сущности, а не к некоторым отдельным положениям), так как скорее всего их целью было установить или укрепить связи с определенными инициатическими организациями.

На самом деле пифагорейское учение, кажется, являлось продолжением традиции, существовавшей еще раньше в самой Греции, и поэтому не стоит искать его источник где-то в другом месте: мы имеем в виду мистерии орфиков, реадаптацией которых, возможно, и стало пифагорейское учение в VI веке до христианской эры, когда благодаря странной синхронности начали происходить изменения в традициях почти всех народов. Часто говорят, что сами греческие мистерии были египетского происхождения, но такое слишком обобщенное утверждение является сильным упрощением, и если оно и верно, то только в некоторых случаях, как, например, в случае с элевсинскими мистериями (которые, как правило, чаще всего и имеют в виду), тогда как в других обстоятельствах это утверждение выглядит бездоказательным. Вряд ли есть необходимость здесь говорить, что некоторые рассказы, где мы видим Моисея и Орфея, которые получают посвящение в храмах Египта, не что иное, как совершенно беспочвенные фантазии. Таким образом, если речь идет о пифагорейском учении или о предшествующем ему орфизме, то их корень необходимо искать не в Элевсине, а в Дельфах; и дельфийского Аполлона называют не египетским, а гиперборейским, что уже никак не может быть связано с древнееврейской традицией; это обстоятельство подводит нас к более важному положению, касающемуся науки о числах и различных форм, которые эта наука принимает. Мы имеем в виду обстоятельство, прямо указывающее на источник происхождения этой науки; если примордиальная традиция является гиперборейской, то, следовательно, все остальные традиционные формы так или иначе оказываются связанными с этим источником, а в случае с древнееврейской традицией эта связь может быть только косвенной, то есть опосредованной более-менее длинной цепочкой промежуточных традиций, восстановить которую полностью было бы сейчас уже очень трудно.

В пифагорейском учении наука о числах оказывается самым тесным образом связанной с геометрическими формами, как, между прочим, и у Платона, который в этом отношении остается чистым пифагорейцем. В этом обстоятельстве можно было бы увидеть выражение характерного признака мышления эллинов, которое было основано на созерцании визуальных образов; известно, что на самом деле из всех математических наук именно геометрия была у греков особенно развита. Алгебра, напротив, была наукой индийского происхождения и появилась на Западе гораздо позднее, благодаря посредничеству арабов, которые и дали ей имя, сохранившееся по сей день (эль-габр).

Однако есть еще одна вещь, касающаяся «сакральной геометрии» и имеющая самое прямое отношение к тому, о чем у нас здесь идет речь: Аполлон, в его более точном и, можно сказать, «техническом» аспекте, и есть не кто иной, как бог-«геометр» Платона и Пифагора. Мы не имеем здесь возможности развить этот сюжет, который завел бы нас слишком далеко от темы данного очерка; сейчас для нас до статочно заметить, что этот факт противоречит предположению о существовании одного общего источника Каббалы и пифагорейского учения и что он прямо связан с наукой о числах, на основании которой мы пытались сблизить эти две доктрины и которая, следует сказать, представляла собой единственное, что их вообще могло сблизить друг с другом.

В Каббале та же самая наука о числах никак не связана с геометрическим символизмом; несложно понять, почему это так, поскольку такого рода символизм не был способен удовлетворить кочевые народы, какими по своей природе и были древние евреи и арабы. В связи с этим можно вспомнить, что Соломон, для того чтобы построить Храм, был вынужден нанимать иностранных рабочих, и это обстоятельство является особенно значительным ввиду внутренней связи, которая существует между геометрией и архитектурой. В Каббале мы обнаруживаем такие вещи, которым ничего подобного у греков нет: например, тесное соединение, можно даже сказать отождествление, науки о числах с наукой о буквах на основе числовых соотношений; это отождествление в высшей степени характерно именно для Каббалы и не встречается нигде в другом месте, по крайней мере в том же самом аспекте и в столь же развитом виде, за исключением разве что исламских эзотерических учений, о которых мы уже говорили. Напомним по этому поводу, что слово гематрия (которое, должно быть, является греческим словом по своему происхождению и которое, как и некоторое число других терминов того же происхождения, появилось сравнительно недавно, что, разумеется, не означает, что сам предмет, на который это слово указывает, не существовал ранее) происходит не от слова геометрия, как чаще всего думают,[86] но от слова grammateia, обозначающего ту самую науку о буквах, о которой идет речь.

На первый взгляд может показаться удивительным, что что-то подобное гематрии осталось чуждым для греков, поскольку у них буквы также имели числовое значение (которое, между прочим, совпадает с числовым значением букв в арабском и еврейском алфавитах) и, помимо букв, не существовало других знаков нумерации. Немного по-другому дело обстоит с Христианством, где можно разыскать нечто подобное в некоторых рукописях, написанных на греческом, однако очевидно, что здесь мы имеем дело с переводом определенных текстов, сначала появившихся на еврейском языке; мы имеем в виду прежде всего Апокалипсис, хотя нечто похожее можно обнаружить и в рукописях, которые чаще всего приписывают гностикам. Объяснить же все это можно достаточно просто: письменность греков была в действительности заимствована у других народов (либо у финикийцев, как обычно полагают, либо у кадмейцев,[87] но в любом случае с Востока, о чем свидетельствуют и сами названия букв), и поэтому ее числовая символика, как и любая иная, теряла свою, если можно так выразиться, эффективность, соединяясь с самим языком. Даже там, где мы можем встретить у греков символическую интерпретацию значения слов (как, например, в «Кратиле» Платона), они не обращают внимания на значения букв, из которых эти слова составлены; правда, нирукта предоставляет сходные способы интерпретации текстов на санскрите, но если в традиции индуизма и существует символизм букв, то основывается он на совершенно иных принципах, чем те, о которых у нас идет речь. Наоборот, в таких языках, как еврейский и арабский, значение слов неразрывно связано с символизмом букв, и здесь совершенно невозможно интерпретировать глубокий и скрытый смысл тех или иных слов, имеющих определенное значение с точки зрения традиции и инициации (не следует забывать, что речь у нас идет о «сакральных» языках), не учитывая числовое значение букв, из которых эти слова состоят; соответствия, существующие между численно эквивалентными словами, и замены одного слова другим на основе таких соответствий представляют собой яркий пример таких интерпретаций, В этом, кстати говоря, заключается одна из причин, в силу которых идея писать арабские слова латинскими буквами (якобы ради большего «удобства») совершенно неприемлема и абсурдна даже в том случае, если не обращать внимания на невозможность точной транскрипции арабских слов, поскольку арабские буквы не имеют себе точного эквивалента в латинском алфавите. Таким образом, в самом характере этих языков, как мы и говорили с самого начала, существуют некоторые вещи, «органически» связанные с самой их природой и, следовательно, ни в коем случае не заимствованные извне, как это было в случае с греческим языком; можно вполне обоснованно предположить, что эти самые вещи, находящиеся в одно и то же время и в арабском, и в еврейском языках, берут свое начало в общем источнике этих двух языков и в двух выраженных в этих языках традиций, то есть в том, что можно назвать «авраамитической» традицией.

Теперь на основе всех наших рассуждений мы можем сделать уже определенные выводы: рассматривая науку о числах у греков и у древних евреев, мы увидели, что она существует у них в совершенно различных формах, основываясь в одном случае на геометрическом символизме, а в другом — на символизме букв. Следовательно, здесь не может быть и речи о каких-либо «заимствованиях» как с одной стороны, так и с другой, но существует строгая эквивалентность, которая обязательно встречается между соответствующими друг другу элементами различных традиционных форм; мы, впрочем, оставили полностью без внимания вопрос о «приоритете», который для нас и неинтересен, и, возможно, неразрешим, поскольку вероятная точка отсчета находится здесь далеко за пределами тех эпох, для которых еще можно установить хоть в какой-то степени строгую хронологию.

Наука о буквах (Ильмуль-Хуруф)

Во введении к своей книге «Теодицея Каббалы» Уоррен[88] утверждает, что «согласно каббалистической гипотезе еврейский язык есть язык совершенный, переданный Богом первому человеку», делая затем, однако, оговорку об «иллюзорных претензиях на сохранение чистых элементов естественного языка, в то время как на самом деле имеются лишь его деформированные остатки». Но все же он допускает «вероятность того, что древние языки происходят из одного иератического языка, составленного пророками», и что, «следовательно, должны существовать слова, выражающие саму сущность вещей и их числовые отношения», и «что то же самое можно сказать и об искусствах предсказания». Нам кажется, что все это нуждается в уточнениях; но с самого начала необходимо заметить, что точка зрения Уоррена может быть названа скорее философской, в то время как мы всегда стремимся не покидать почву инициации и традиции.

Первое, на что следует обратить внимание, — это утверждение о том, что древнееврейский язык является языком изначального откровения, утверждение, которое по своему характеру является совершенно экзотерическим и даже не соответствует самой каббалистической доктрине; на самом деле это утверждение скрывает за собой некую более глубокую истину. В доказательство можно привести похожие претензии других языков, а это, так сказать, «первородство» не может быть в равной мере обоснованным во всех случаях сразу, что было бы очевидным противоречием. В качестве примера можно взять арабский язык, поскольку в странах, где он используется, достаточно широко распространено убеждение, что именно этот язык является изначальным языком всего человечества. Необоснованность этого убеждения, совершенно вульгарного и не опирающегося ни на какие авторитетные источники, побуждает нас предположить, что и с еврейским языком дело обстоит точно так же; что же касается арабского языка, то это убеждение вступает в явное противоречие с традиционной доктриной ислама, в соответствии с которой «адамическим» языком был язык «сириакский», логха сурьянья, который не связан ни со страной, называемой Сирией, ни с каким-либо древним языком из числа тех, что сохранились в памяти человечества и по сей день. Эта логха сурьянья является, если следовать интерпретации этого названия, языком «солнечного озарения», шемс-ишракья; действительно, Сурья — это название Солнца на санскрите, и корень сур, один из тех, что на санскрите обозначают свет, мог бы предположительно и сам принадлежать этому изначальному языку. Здесь скорее всего следует иметь в виду ту Сирию, о которой говорит Гомер как об острове, находящемся «за пределами Огигии», отождествляя его с Туле Гипербореи, «где совершается полный оборот Солнца».[89] Столица этой страны называлась Гелиополис, или «город Солнца»; такое же имя было позднее дано городу Он в Египте, и это имя, точно так же как и Фивы, было одним из названий той же самой столицы. Все переносы этих названий на протяжении истории человечества в целом было бы очень любопытно исследовать в связи с вопросом о расположении вторичных и производных центров традиции, так как это расположение прямо указывает на язык, которому было предназначено служить средством передачи соответствующих традиционных форм.[90] Это и есть те языки, которые можно назвать «сакральными» и которые следует отличать от языков вульгарных, или профанических, поскольку именно на этом и основаны как сами каббалистические методы, так и сходные с каббалой методы, встречающиеся в иных традициях.

Можно сделать следующее утверждение: подобно тому как любой вторичный духовный центр является отражением изначального и высшего Центра, так и любой «сакральный» или, иначе говоря, «иератический» язык может рассматриваться как отражение изначального языка, который и является истинно священным. Последний в традиции определяют как «утраченное слово» или, точнее сказать, слово, скрытое от людей «темного» века так же, как от них казался закрытым и недоступным подлинный Центр традиции. Но здесь следует говорить не только об «остатках и деформациях» изначального языка; вполне возможны и регламентированные определенными правилами адаптации, которые становятся совершенно необходимыми в соответствии с изменениями обстоятельств времени и места, — иначе говоря, в соответствии с тем, что, согласно учению Сейиди Мохиддина ибн Араби,[91] изложенному в начале второй части «Эль-Футухатуль-Мекья», каждый пророк должен был использовать такой язык, который был бы понятен для тех, к кому он обращался, то есть язык, специально приспособленный к ментальности этого народа и к определенным условиям его существования. В этом заключается и причина многообразия существующих традиционных форм, следствием которого становится и многообразие языков, служащих этим формам средством выражения; следовательно, все сакральные языки необходимо рассматривать в качестве специально «созданных» пророками, поскольку иначе эти языки были бы не способны выполнять предназначенную им функцию. Что же касается изначального языка, то его происхождение должно быть «сверхчеловеческим», как и происхождение самой изначальной традиции; каждый сакральный язык оказывается причастным к ней в той мере, в какой его устройство (эль-мабани) и его значение (эль-маани) отражают изначальный язык. Но это отражение может осуществляться различными способами, меняясь от случая к случаю, поскольку меняются и задачи адаптации самой традиции: способы отражения, о которых идет речь, можно заметить, например, в символической форме письменных знаков; ту же самую роль играет, в частности в арабском и еврейском языках, и соответствие чисел буквам и, как следствие, словам, слагаемым из букв. Сама же символическая форма письменности может изменяться именно вместе с адаптациями традиций, как это произошло, например, с древнееврейским языком после вавилонского пленения; мы здесь говорим именно об адаптации древнееврейской традиции, по тому что совершенно невероятно, чтобы письмо могло быть на самом деле утрачено за период времени в семьдесят лет, и удивительно, что этого, кажется, никто до сих пор не замечал. Подобное могло происходить и с письменностью других языков, например с алфавитом санскрита или с китайскими иероглифами.

Европейцам, возможно, очень трудно представить себе, чем на самом деле является любой сакральный язык, потому что в современном мире они не имеют дела ни с одним из них. В этой связи здесь можно вспомнить все то, что мы уже говорили о возникающих при изучении традиционных наук трудностях, относящихся к их особому характеру, который выражается в неразрывной связи этих наук с той или иной традиционной формой, что не позволяет переносить в неизменном виде из одной цивилизации в другую, поскольку в таком случае они либо станут совершенно непонятными, либо будут приводить к иллюзорным, если не совершенно ложным результатам. Поэтому для того, чтобы в полной мере постичь значение символики букв и чисел, необходимо в каком-то смысле пережить эту символику на практике, в обстоятельствах повседневной жизни, что и сейчас еще можно сделать в некоторых странах Востока. По этой же причине совершенно напрасными являются все попытки перенести подобного рода практику в европейские языки, для которых она совсем не предназначена; к тому же в этих языках не существует и само числовое значение букв. Усилия, предпринимаемые в этом направлении некоторыми людьми совершенно не считающимися с традицией, являются с самого начала ошибочными; и даже если иногда эти усилия и приводят к некоторым результатам, например в области ономастики, то это совсем не говорит о правомерности самой процедуры, но всего лишь свидетельствует о наличии у этих людей некоторой интуиции, которая, разумеется, не имеет ничего общего с подлинной интеллектуальной интуицией; подобное, кстати, часто встречается у людей, занимающихся «предсказательными искусствами». То же самое, не обращая внимания на мнимую «научность» используемых методов, можно сказать и о результатах, которые получает совремённая астрология, уже не имеющая ничего общего с астрологией традиционной. Эта последняя, ключи к которой, кажется, давно уже утрачены, представляла собой нечто большее, чем просто «искусство предсказания», хотя и такое применение, разумеется второстепенное и несущественное, также иногда использовалось.

В книге Эль Футухатуль-Мекья Сейиди Мохиддин[92] излагает метафизические основания науки о буквах — Ильмуль-Хуруф: Вселенная рассматривается им как Книга, и этот символ можно встретить и у розенкрейцеров (Liber Mundi), а также в Откровении Иоанна Богослова (Liber Vitae). Следует отметить определенную связь, существующую между символом «Книги Жизни» и символом «Древа Жизни»: листья дерева, так же как и буквы книги, олицетворяют собой все живые существа Вселенной, «десять тысяч живых» в дальневосточной традиции. Буквы этой книги начертаны «божественным пером» (Эль Каламул-Илахи) и представляют собой некие вечные сущности, или божественные идеи; поскольку каждая буква является в то же самое время и числом, то сразу можно заметить определенное сходство этого учения с учением пифагорейцев. Эти буквы, или «божественные письмена», вначале существовали в полноте божественного всеведения, но затем божественным дыханием были перенесены на нижние уровни существования, где они и образовали, сочетаясь друг с другом, проявленную Вселенную. Сходную роль играют буквы и в космогонической доктрине Сефер Йецира, так как «Наука о буквах» имеет почти одинаковое значение и в еврейской каббале, и в исламском эзотеризме. Следует также обратить внимание, что «Книга Мира» представляет собой в то же самое время и «Божественное Послание», являясь прообразом всех священных книг, которые, таким образом, оказываются лишь переводом этого послания на тот или иной человеческий язык. Эта идея особенно настойчиво повторяется в Ведах и в Коране; представление о «вечном Евангелии» свидетельствует, что эта же идея не всегда была чужда и христианству.

Исходя из всего изложенного уже несложно понять соответствие, устанавливаемое между буквами и различными уровнями существования проявленной Вселенной, в том числе и того мира, в котором мы существуем; подобным же образом устанавливаются и соответствия планет и созвездий Зодиака определенным уровням манифестации, хотя сами эти соответствия хорошо известны и мы не будем здесь специально на них задерживаться; заметим только, что «наука о буквах» тесно связана с астрологией, если последняя рассматривается как «космологическая» наука. Возможны и другие соответствия букв с элементами мироздания; так, например, двадцать восемь букв арабского алфавита точно соответствуют числу фаз луны. С другой стороны, благодаря закону аналогии между микрокосмом (эль-кавнус-сехир) и макрокосмом (эль-кавнур-кебир) одни и те же буквы могут соответствовать и различным частям человеческого организма; заметим лишь по этому поводу, что существует и терапевтическое применение «науки о буквах», когда какая-либо буква может употребляться для лечения от болезней, поразивших тот или иной орган человеческого тела.

Из всего сказанного следует, что «наука о буквах» может рассматриваться одновременно на трех уровнях, которые можно сопоставить с «тремя мирами»: в своем высшем значении эта наука представляет собой знание всех вещей и знание принципа их существования, остающегося за пределами проявления; в другом своем значении она является космогонией, то есть знанием о созидании и формировании проявленного мира; и, наконец, она оказывается так же и знанием свойств имен и чисел, так как именно они выражают собой природу и характер любого существа; последний вид знания предоставляет возможность на практике оказывать «магическое» воздействие на эти существа и на все, что с ними про исходит. Ибн Халдун[93] говорит, что поскольку письмена составлены из тех же элементов, из которых образованы все сотворенные существа, то определенные комбинации букв обладают способностью воздействовать на них. Поэтому знание имени существа, выражающего его истинную природу, дает власть над ним; подобное применение «науки о буквах» обыкновенно называют симия; само это слово не является чисто арабским и скорее всего происходят от греческого semeia («знаки»), которое почти совпадает по своему значению с гематрией каббалы,[94] словом также греческого происхождения, но берущем свое начало не от геометрии, как чаще всего думают, а от grammateia (gramma — «буква»).

Важно заметить, что это знание превосходит собой простую процедуру предсказания; действительно, можно благодаря определенным расчетам (хисаб) с цифрами, соответствующими буквам и именам, предсказать некоторые события, а в некоторых случаях, посредством тех же расчетов, можно даже решать вопросы доктринального уровня, и иногда такие решения приобретают особо привлекательную форму; но все это представляет собой лишь первую, самую элементарную во всех, ступень овладения «наукой о буквах», так как затем, на основании этих же расчетов, уже оказывается возможным произвести такие преобразования, которые повлекут за собой соответствующие им изменения событий.

В этом случае следует также различать определенные ступени, соответствующие тем самым уровням знания, о которых мы только что говорили; все эти расчеты являются не более чем способами применения определенного уровня знаний на практике. Когда какое-либо воздействие осуществляется лишь в чувственном мире, то перед нами всего лишь самая низшая ступень применения «науки о буквах», совпадающая с тем, что обычно называют магией. Нетрудно догадаться, что мы будем иметь дело с чем-то совершенно иным по своему характеру в том случае, когда некоторое действие производит определенные изменения на более высоких уровнях существования. В последнем случае мы имеем перед собой свидетельство такого применения этой науки, которое в полной мере можно назвать «инициатическим»; на высших уровнях существования может активно действовать лишь тот человек, который достиг состояния «красной серы» (эль-Кебритул-ахмар), и само название этого состояния указывает на определенное сходство, в какой-то степени неожиданное, «науки о буквах» с алхимией. На самом деле эти две науки в своих самых глубоких и тайных основаниях совпадают друг с другом; то, что эти науки выражают собой в различных формах, есть не что иное, как сама инициация, которая во всех подробностях воспроизводит космогонический процесс и которая представляет собой самую полную реализацию всех возможностей человека, проходящего через все состояния универсального существования. Любопытно отметить, что в символике масонства «Утраченное Слово» и его поиски также играют важную роль, а степени посвящения характеризуются выражениями, скорее всего заимствованными из «науки о буквах»: умеющий читать по складам, умеющий читать, умеющий писать. Среди атрибутов «Мастера» имеется письменная доска, символизирующая собой не только способность читать, но и писать на «древе Жизни», то есть целенаправленно содействовать осуществлению плана «Великого Архитектора Вселенной»; уже здесь можно почувствовать расстояние, отделяющее того, кто лишь номинально обладает этой степенью, от человека, который ею владеет в действительности.

Алхимия

Алхимические смеси

Слово «алхимия» произошло от египетского Кеми (к которому в арабском языке был добавлен только артикль эль) и первоначально обозначало тайную герметическую науку, то есть науку жрецов Египта. Кеми на языке египтян означало «черную землю», и интересно отметить, что подобное название часто встречается и у других народов. По словам Плутарха, «египтяне называют свою страну Кемия и сравнивают ее с сердцем. Их страна теплая, влажная и расположена в южных частях обитаемого мира, подобно тому как расположено сердце в человеческом теле, в его левой части». Объяснить это сравнение можно тем, что «…египтяне считают Восток лицом мира, поэтому Север является его правой стороной, а Юг расположен слева».

Однако такое сравнение кажется нам достаточно поверхностным, поскольку сердцу уподоблялась каждая земля, которую считали священной и которая располагалась в центре мира независимо от ее географического расположения. Согласно сообщению того же Плутарха, египтяне сравнивали свою страну не только с сердцем, но и с небом: «Египтяне изображают небо, которое не может постареть, потому что оно вечно, как сердце, помещенное на горячие угли, поддерживающие его пыл». Таким образом, иероглиф сердца, изображающий сосуд, чашу, одновременно является и иероглифом, обозначающим Египет, а также небо.

Выражение «священная земля» имеет, как мы уже не раз говорили, немало синонимов: «чистая земля», «земля святых», «земля блаженных», «земля живых», «земля бессмертия» и другие. Эти наименования встречаются в традициях различных народов, но они всегда обозначают некий духовный центр, размещение которого на какой-то территории можно понимать как буквально, так и символически. «Священная земля» иногда определяется и как «центр мира», или «сердце мира», и эти внешне похожие определения применяются в разных обстоятельствах различным образом.

Если обратиться к традиции древних евреев, то можно увидеть, что в книге Сефер Йецира «центр мира» называется «внутренним дворцом» или «священным дворцом», и здесь перед нами не географическое понятие, а скорее космологический термин; «внутренний дворец» имеет определенную аналогию в человеческом мире в качестве Шехины, которая в самом общем смысле представляет собой «реальное присутствие Божества в мире». Заметим, что в тех местах Священного Писания, где упоминается Шехина, чаще всего речь идет о создании духовного центра: сооружении ковчега, построении храмов Соломона и царицы Зороавель. Такого рода центр, созидаемый в строгом соответствии с определенными правилами, в действительности должен стать местом проявления Божества; можно предположить, что выражение «место пресветлое и пречистое», сохранившееся в масонстве, имеет отдаленную связь с древней жреческой наукой строительства храмов, которая, разумеется, была знакома не только евреям.

То, что здесь сказано о евреях, можно сказать и о всех народах, которые обладают подлинной традицией; существует столько же наименований «священной земли», сколько подлинных традиционных форм, потому что все эти наименовании применяются к духовным центрам, соответствующим этим формам традиции. Не углубляясь в эту тему, скажем только, что подобный центр существовал на Крите еще в доэллинскую эпоху, а в самом Египте их насчитывалось несколько, причем скорее всего они были заложены в разные эпохи; в первую очередь к таким центрам следует отнести Мемфис и Фивы. Название Фив (город с таким же именем, как известно, существовал и в Греции) заслуживает особого внимания, поскольку почти совпадает с еврейским названием Феба, обозначающим ковчег. Но если ко всем этим наименованиям прилагается одна и та же символика, то прежде всего потому, что эти центры имеют аналогичное строение, совпадающее иногда до самых мельчайших подробностей. Все они представляют собой отражение одного-единственного центра, который и является подлинным Центром Мира.

Существует аналогия между «влажным путем» и «сухим путем» алхимиков, с одной стороны, и мистическим и инициатическим путем — с другой; необходимо сразу сказать, что мы допускаем их сосуществование, но отрицаем возможность следовать двумя путями одновременно. В данном случае несовместимыми являются скорее способы деятельности, чем принципы, на которых эти способы основаны, и именно в этом смысле мистический путь отличается от инициатического по всем основным позициям.

С самого начала следует вспомнить о «пассивном» характере мистицизма, тогда как инициация всегда имеет активный характер; это замечание будет истинным только при условии необходимых уточнений. В мистицизме человек ограничен пассивным восприятием самого себя и всего окружающего, и именно в этом и заключается основная опасность этого пути, поскольку человек остается «открытым» любым влияниям, какой бы характер они ни приобретали. Наоборот, в инициации человеку полностью принадлежит инициатива его собственной реализации, которая осуществляется под строгим контролем и в конце концов должна привести к преодолению собственно человеческих возможностей самого человека. Следует добавить, что, разумеется, одной только инициативы недостаточно, однако именно она представляет собой исходную точку реализации, тогда как мистик такой исходной точкой или опорой не обладает.

Многие видят в инициации способность общения с высшими существами, но такое представление, безусловно, не является исчерпывающим. На самом деле такое общение может происходить и благодаря чисто экзотерическим средствам, например в ритуалах религиозного характера; однако не следует забывать, что в таком случае действуют как духовные, так и психические влияния. Здесь было бы довольно трудно рассмотреть все различия между областью религии и инициацией, поэтому подчеркнем особо лишь тот факт, что любая религия всегда рассматривает человека с точки зрения его индивидуальности и не стремится вывести его за её пределы, тогда как цель инициации заключается в том, чтобы преодолеть индивидуальное состояние и обеспечить возможность перехода к состояниям более высокого порядка. Следовательно, в том, что касается инициации, общение с высшими существами рассматривается не как цель, а как средство. Приведем следующий наглядный пример: если человек, встретивший ангела, не выходит при этом за пределы человеческой индивидуальности, то он ничуть не продвигается на инициатическом пути; в инициации предполагается не просто общение с существами, пребывающими в состоянии «ангелов», но достижение этого сверхиндивидуального состояния, разумеется, уже не в качестве человеческого существа, а в качестве существа, которое способно проявлять себя человеком в одном из своих состояний, сохраняя в то же время возможность проявить себя и в других состояниях. Любая инициация имеет «внутренний» характер в отличие от «выхода из себя», или «экстаза», мистиков: это далеко не единственное, но все же одно из основных различий между мистическими состояниями, которые, следовательно, остаются в пределах религии, и состояниями инициатическими.

Во всех традициях инициацию называют «вторым рождением»; в этой связи необходимо сделать одно важное разъяснение: если человек, который является «предназначенным» к инициации, обладает теми возможностями, которые будут затем реализованы, то почему он не может реализовать их самостоятельно? Теоретически на этот вопрос можно ответить положительно, если считать, что человек «дважды рожден» с самого первого момента своего существования, однако, по крайней мере, в нашем мире в его сегодняшнем состоянии это невозможно. В примордиальную эпоху для человека было нормальным — и естественным то состояние, которое в наше время можно достичь только через инициацию; само слово «инициация» поэтому в то время не имело никакого смысла. Мы сейчас живем в эпоху Кали-Юги, когда высшее знание становится тайным и достичь его могут лишь немногие; именно поэтому инициатический путь невозможен без личного усилия, в котором для людей примордиальной эпохи не было никакой необходимости, так как их духовное развитие шло так же естественно, как и физическое.

Все существа каждого нового цикла на самой его первой стадии заключены в «Мировом Яйце» в виде зародышей и могли бы, предположим, появляться в телесной оболочке сразу, без всякой помощи со стороны родителей. Мы могли бы представить себе мир, в котором это так и происходит, однако это уже будет не наш мир. Возможно, и в нашем мире существуют случая «самопроизвольного рождения», и именно оно и характеризует мистический путь со всей его «нерегулярностью», которая диаметрально противоположна «регулярному» характеру инициации. Всего сказанного вполне достаточно, чтобы понять, что состояния, достигаемые на мистическом пути, и состояния инициатические не имеют между собой ничего общего; о мистическом пути мы сказали достаточно, чтобы больше к нему не возвращаться и вести речь только об инициации.

Фазы инициации, как и фазы вызревания герметического «Мирового Яйца», должны воспроизводить собой космогонические процессы; здесь мы имеем дело с частным случаем аналогии между микрокосмом и макрокосмом. Можно сказать, что способности, или возможности, изначально заложенные в человеке, представляют собой «первоматерию», или чистую возможность как таковую; это состояние является хаотическим и мрачным, и именно в нем пребывает большинство людей, не прошедших через «второе рождение».

Переход к высшим состояниям подчиняется закону, который в элевсинских мистериях был представлен в символике пшеничного зерна. Алхимики этот закон называли «гниением» («путрефакцией») и обозначали его черным цветом, nigredo, который символизировал начало «Великого Делания». Христианские мистики называли то же самое состояние «черной ночью души», которая преодолевается в духовном восхождении существа, устремленного к высшим состояниям бытия.

Добавим к этому, что, как и при любом изменении состояния, переход от одного цикла существования к другому может проходить только в полной темноте. Все это убеждает нас в том, что хаос и беспорядок современного мира являются таковыми только с определенной точки зрения, тогда как с другой, более универсальной и более высокой, точки зрения современный мир оказывается следствием необходимой закономерности. Наше время, каким бы трагичным и страшным оно ни казалось, должно иметь свое закономерное место наравне с другими эпохами в общем ходе развития данного цикла человеческого существования, и уже тот факт, что оно было предсказано в традиционных учениях, подтверждает это в достаточной мере.

Согласно алхимической символике, существует соответствие между «работой в белом», albedo, и «работой в красном», rubedo, благодаря которому последняя воспроизводят первую на высшем уровне. Известно, что одна и та же символика всегда может применяться на различных уровнях, в силу тех соответствий, которые между ними существуют; таким образом, определенный символ может относиться как к какому-либо одному-единственному состоянию, так и ко всему ансамблю универсального проявления. Восстановление «изначального состояния», которое является в то же самое время «адамическим состоянием», становится как бы образом «высшего отождествления», хотя в действительности представляет собой всего лишь этап на пути к нему. Согласно еврейской Каббале, именно вследствие расчленения тела Адама Кадмона была создана Вселенная вместе со всеми обитающими в ней существами, которые, таким образом, являются как бы частичками этого тела, и их «реинтеграция» в единое целое оказывается в то же самое время восстановлением тела Адама Кадмона. Последний представляет собой, как и Пуруша, «Универсального Человека», и поэтому речь во всех этих случаях идет об одном и том же.

Согласно традиции индуизма, «то, что рассеяно», — это части тела примордиального Пуруши, который был расчленен при первом совершенном дэвами жертвоприношении, вследствие чего возникли все проявленные существа. Здесь мы видим символическое описание перехода от единого к многому, без которого невозможна манифестация вообще. Уже отсюда становится понятным, что восстановление Пуруши таким, каким он был «до начала», то есть в непроявленном состоянии, — это не что иное, как возвращение к примордиальному единству. Пуруша тождествен Праджапати, «Властелину сотворенных существ», так как все они вышли из его тела и поэтому могут рассматриваться как его «порождения»; Пуруша также является Вишвакарманом, «Великим Архитектором Вселенной», что может вызвать вполне определенные ассоциации с символикой масонства.

Посвящаемый в степень Мастера и в самом деле отождествляется с жертвой, что находит свое обоснование в связях легенды о Хираме и мифом об Осирисе; однако, в сущности, рассеивание частей тела Осириса представляет собой то же самое, что и разбрасывание тела Пуруши. Можно даже сказать, что перед нами две различные версии одного и того же космогонического процесса, которые принадлежат различным традиционным формам. Добавим только, что, так как степень Мастера олицетворяет собой, по меньшей мере виртуально, уровень «малых мистерий», то речь в данном случае идет о реинтеграции человеческого существа с центром всей области человеческого существования. Ритуалы закладки здания везде включают в себя жертвоприношение, и на Западе определенная форма жертвы сохранилась и в наши дни, когда закладка первого камня выполняется в соответствии с ритуалами масонства. Даже в самом прямом смысле строитель действительно собирает разрозненные материалы, чтобы построить из них здание, которое уже будет обладать «органическим» единством наподобие того, которым обладает какое-либо живое существо, или наподобие того единства, которым обладает все мироздание в целом.

Можно сказать несколько слов и о символике иного рода, которая может показаться внешне непохожей, но которая тем не менее имеет то же самое значение. Речь идет о восстановлении одного слова на основе составляющих его букв-элементов, взятых отдельно друг от друга. Необходимо вспомнить, что истинное имя какого-либо существа с точки зрения традиции есть не что иное, как его истинная сущность; следовательно, восстановление имени этого существа совпадает с восстановлением его сущности. Можно сказать, что всему универсальному проявлению в целом соответствуют изолированные друг от друга буквы, выражающие тем самым идею множественности проявленных существ. Соединяя эти буквы, мы возвращаемся к первоначалу, если это соединение осуществляется таким способом, который на самом деле может привести к названному результату.

Знаку Меркурия, или Ртути, алхимики сообщают две различные формы: лунная форма соотносится с вульгарным, или обыкновенным, Меркурием, солярная форма — с Меркурием мудрецов; этим формам соответствуют зодиакальные знаки Тельца и Овна. Различие между последними, среди всего прочего, заключается и в различных символических значениях рогов: Овна рога имеют «солярную» форму, рога Тельца являются «лунными», в том числе и потому, что они сами напоминают собой полумесяц.

Можно привести множество примеров, когда рога используются как символ могущества; мы можем обнаружить такие примеры в Библии, точнее, в Книге Апокалипсиса, где рога используются в качестве идеи, которая распространяется на всякое могущество, как благотворное, так и приносящее зло; есть рога Агнца, но есть и рога Зверя. В арабской традиции Александр Македонский носит имя Эль-Искандар дхуль-карнейн, что можно перевести как «Двурогий», и это имя чаще всего интерпретируется как знак двойного могущества, распространяющегося и на Восток, и на Запад. Такая совершенно справедливая интерпретация дополняется другой, согласно которой Александр, провозглашенный оракулом сыном Аммона, избрал своей эмблемой два рога Овна, которые были главным атрибутом египетского божества. Божественное происхождение Александра позволяло ему быть законным наследником древних властителей Египта, которые также считали себя потомками Аммона; передают, что в таком виде он изображался и на монетах, что в глазах греков скорее всего позволяло его отождествлять с Дионисом. Дионис был сыном Зевса, которого греки отождествляли с Аммоном; к тому же с Дионисом Александра связывало также и завоевание им Индии. Возможно, и сам Александр не был чужд такой идеи, однако Дионис чаще всего изображался не с рогами Овна, а с рогами Тельца, а это символическое различие имеет немалое значение.

Интересно, что на Делосе был алтарь, который назывался Кератон и который был сложен из прочно связанных между собой бычьих и козьих рогов. Само наименование рогов может быть связано с корнем KRN, так же как и наименование короны, которая оказывается другим выражением тех же самых идей; оба эти слова (на латыни cornu и corona) близки друг другу даже по звучанию. Очевидно, что корона является знаком власти и символом высокого положения, а ее подобие рогам заключается прежде всего в том, что и то и другое возлагается на голову и символизирует некоторую «вершину»; вспомним, что в еврейской традиции Кефер, или «Корона», занимает именно вершину древа Сефирот. Корона первоначально представляла собой обруч, украшенный остриями в форме лучей; рога подобным же образом считаются изображениями световых лучей, чему можно увидеть поразительный пример в некоторых изображениях Моисея с рогами на лбу, которые являются на самом деле световыми лучами. Некоторые на основе таких изображений пытались даже отождествлять Моисея с Дионисом, который также чаще всего изображается с рогами. Совершенно очевидно, что рога представляют собой еще и оружие, причем даже в буквальном смысле, и именно поэтому с ними могла связываться идея силы и могущества, как это и было всегда и везде. То же значение, что у рогов Тельца или Овна, могут иметь и другие виды оружия животных, такие как, например, бивни или клыки; добавим только, что особое значение имеет их парность, которая и позволяет связывать их со световыми лучами, а не с одним «Небесным Лучом».

Можно провести также аналогию между оружием животных и оружием растений, то есть шипами. Следует заметить, что многие растения, используемые в символизме, такие как, например, роза, чертополох акация и другие, имеют шипы, которые, так же как и другие заостренные предметы, могут вызвать в памяти идею вершины или возвышения, а в некоторых случаях могут олицетворять собой и световые лучи. Христианский символизм тернового венца (в некоторых случаях шипов акации) тем самым неожиданно сближается с короной световых лучей, о которой мы только что говорили.

Алхимический символ Серы, в перевернутом положении олицетворяющий собой завершение Великого Делания, совпадает с графическим изображением «Сердца Иисусова». Поскольку геометрической схемой сердца является треугольник, направленный вниз вершиной, то сердце, увенчанное крестом, символ «Сердца Мира» в христианской иконографии и символ Великого Делания в алхимии оказываются представленными одним и тем же графическим изображением.

Иногда место, принадлежащее кресту, занимает цифра «четыре», что в определенном отношении не является простой случайностью, поскольку и крест, и цифра «четыре» являются символами квартернера. Тем более что цифра «четыре» в этих изображениях имеет форму, в точности совпадающую с формой креста, с тем отличием, что верхнее окончание вертикальной линии креста и одно из окончаний его горизонтальной линии соединены косой линией.

Любопытно заметить, что среди различных изображений хризмы (монограммы Иисуса Христа) есть такие, где буква «Р» заменена на цифру «четыре»; встречаются среди этих изображений и противоположные ориентации цифры «четыре». Различают хризму простую и хризму, которую называют «Константиновой»: первая образована шестью лучами, исходящими из центра и противоположными друг другу; таким образом, она имеет три диаметра, один вертикальный и два наклонных. Эта хризма считается образованной посредством сложения двух букв греческого алфавита — «I» и «Х». Вторая хризма соединяет две другие буквы, «Х» и «Р» и образуется от первой путем присоединения в верхней части вертикального диаметра полукруга, который преобразует «I» в «Р». Этот полукруг имеет много различных значений и, кроме того, изображается по-разному; поэтому не должен вызывать удивления и тот факт, что иногда «Р» замещается цифрой «четыре» поскольку в этом случае мы имеем очередной вариант той же самой «Константиновой» хризмы. Эта замена становится более понятной, если мы обратим внимание, что вертикальная линия хризмы, как и вертикальная линия цифры «четыре» символизирует собой Мировую Ось; полукруг же на вершине буквы «Р» представляет собой «ушко иглы», то есть символ «узких врат». Что же касается цифры «четыре», то следует вспомнить о ее связи с крестом, который также имеет «осевую» символику, и к этому, кроме того, следует добавить, что косая линия, соединяющая окончания двух линий креста, позволяет сочетать символику «узких врат» со значением квартернера, которое «Константинова» хризма не передает.

Значение алхимического термина «сублимация» может стать более понятным, если рассмотреть важный с инициатической точки зрения вопрос о существенном различии между «вторым рождением» и «третьим рождением», различии, которое в конечном счете соответствует различию между «малыми» и «великими» мистериями. «Второе рождение», именуемое также «психическим возрождением», совершается в области тонких способностей человеческого индивида; «третье рождение», наоборот, происходит на духовном уровне и открывает человеку доступ в область сверхиндивидуальных способностей. Первое является «космическим рождением» и на уровне макрокосма ему соответствует рождение Аватары; второе можно представить как «рождение за пределы Космоса». Если первое рождение происходит в пещере, то выходу «за пределы Космоса» должен со ответствовать выход из пещеры, символизирующей в этом случае сумму возможностей, присущих Космосу; именно эти возможности и преодолеваются в ходе «третьего рождения», для которого «второе рождение» оказывается лишь исходной точкой.

Все остальные особенности символики «второго рождения» также оказываются измененными: пещера вновь становится «гробницей», но уже не в силу своего «подземного» положения, а потому что весь проявленный Космос представляет собой теперь своего рода «гробницу», из которой человеку предстоит в «третьем рождении» выйти; «третьему рождению» предшествует «вторая смерть», и поэтому «рождение за пределы Космоса» всегда отождествляется с «воскресением». Для того чтобы это «воскресение», или выход из пещеры, стало возможным, камень, закрывающий вход в «гробницу», должен быть отодвинут.