— Софья Алексеевна!

Но никто мне не ответил. Она лежала на спине, глаза ее смотрели в потолок неподвижным взглядом.

«Умерла!» Но я не испытала страха. После того, что пришлось пережить с мамой, я не боялась умирающих.

Тут вошла сестра, потом доктор, ширму отодвинули, а меня попросили подождать в коридоре. Врач вышел через десять минут.

— Она умерла? — спросила я спокойно.

— Нет еще, но вряд ли доживет до утра, — так же спокойно ответил доктор. — Странно, что она так долго держалась. Вот поди ж ты, девяносто два года, а как тело за жизнь цепляется… Удалось вам с ней поговорить?

— Не совсем… — промямлила я.

— Вы завтра приезжайте, может, она и придет в сознание ненадолго. Паспорт свой не забудьте, потому что с документами нужно разобраться.

И я потащилась домой, ругая себя за то, что согласилась приехать. Старухе девяносто два года, и она, конечно, в маразме. Толковала о каких-то алмазах, точно умом тронулась от старости. Но как же она меня-то нашла? И неужели мы и правда родственники? Откуда она взялась на мою голову?

Но я тут же подумала, что бабуля вряд ли протянет до утра, так что долго возиться с ней не придется. Неприятным воспоминанием торчало в мозгу, как она смотрела прямо мне в душу черными глазами и заставила клясться памятью родителей, но я постаралась выбросить это из головы.

На следующее утро я поехала в больницу после долгих сомнений. С одной стороны, ехать ужасно не хотелось, потому что запах болезни и человеческих страданий разбудил во мне тяжелые воспоминания. Всю ночь меня мучили кошмары, и, когда рано утром я проснулась вся в поту и вышла на кухню выпить воды, попавшаяся навстречу Маргарита холодно поинтересовалась, с чего это меня так разбирало всю ночь, что я скрипела диваном, стонала во сне и не давала людям спать. Я хотела ответить, что, когда они с отчимом трахаются за стенкой, я слышу каждый звук, но не возмущаюсь же, но тут в прихожую выскочил Владимир Николаевич, с утра чем-то недовольный, и я ретировалась. При нем мы с Маргаритой никогда не ругаемся — она не хочет, чтобы он слышал, какой у неё становится визгливый голос, и видел, как рожа перекашивается от злости, а я вообще с ним не разговариваю.

Тащиться в больницу не хотелось, но дома делать было нечего. Марго опять привяжется, и все кончится скандалом. И опять же, я вспомнила, что обещала доктору приехать и разобраться с документами. И еще я зачем-то поклялась этой ненормальной старухе, моей новоявленной родственнице, что я сделаю все, как она велит. А я человек ужасно суеверный и верю клятвам.

Кляня в душе себя за мягкотелость, я ехала в метро и пыталась вспомнить хоть какие-то мамины рассказы о родственниках. Нет, она твердо говорила, что у отца никого не было, что он воспитывался в детдоме. И вообще, как это моя прабабка может быть жива до сих пор? Отцу моему в этом году было бы сорок восемь лет, отнимаем от девяноста двух сорок восемь, получается сорок четыре… В принципе, лет в двадцать она могла родить сына, а у того в двадцать четыре года мог родиться свой сын. Теоретически это возможно, но вот куда они все подевались, если отец воспитывался в детдоме? Допустим, его родители умерли, то есть, очевидно, так и есть, не могут же ребенка сдать в детдом при живых родителях, если только они не алкоголики, но что же тогда бабуля не объявилась и не забрала внука к себе? Небось несладко ему было на государственных-то харчах… Хоть говорят, что раньше люди были честнее, в детдомах меньше воровали, все равно жизнь там не сахар…

Снова я рассердилась на себя, зачем согласилась вчера приехать, послала бы по телефону всех подальше, и все. Но странное совпадение имени и фамилии протягивало между мной и умирающей старухой тонкую ниточку.

Дежурная сестра при моем появлении отвела глаза, а вызванный ею доктор сообщил, что Софья Алексеевна Голубева умерла нынче ночью, не приходя в сознание.

Ширму уже убрали, на кровати лежал голый матрац. В кабинете врач протянул мне бумаги, оставшиеся от покойной: ее паспорт, сберегательную книжку, а также завещание, заверенное у нотариуса. В завещании было сказано, что принадлежащие ей полдома со всем содержимым, а также все свое имущество Софья Алексеевна Голубева оставляет своей правнучке Софье Голубевой, то есть мне. Я разглядела фамилию нотариуса — Кулешов. Кроме этого, доктор вручил мне еще синий продолговатый конверт, который был тщательно заклеен.

Он же порекомендовал санитарку тетю Дусю в качестве компетентного человека, который сможет помочь мне с похоронами.

В Парголове все близко, поэтому я быстренько побывала во всех нужных учреждениях. В сберкассе по распоряжению, оставленному старухой, мне выдали вклад в размере двух с половиной тысяч рублей, в собесе еще какие-то деньги на похороны. Тетя Дуся обо всем договорилась, а у меня оставалось еще два неотложных дела — пойти поглядеть на оставленное наследство и найти наконец таинственного Багратиона. В душе занозой сидела мысль что я буду с ним делать?

Тетя Дуся что-то долго бормотала про обмывание и отпевание. На мой вопрос, сколько нужно денег, она долго считала, шевеля губами и подняв глаза к небу, после чего сообщила, что на все про все — девятьсот рублей, включая сюда и водку для могильщиков. Ровно столько было у меня от всех денег, оставленных бабушкой Софьей, и я подивилась в душе на старухину предусмотрительность.

— Пойдем к нам, — решительно сказала тетя Дуся, — моя мать хочет на тебя посмотреть.

Я воззрилась на нее в полном изумлении — как это у такой пожилой тетки может быть мать?!

— Что смотришь? — обиделась нянька. — Мне шестьдесят три всего-то…

Дуся привела меня к низенькому беленому домику, прятавшемуся среди заснеженного сада. Навстречу нам выбежала мохнатая беспородная собачонка, истеричным лаем старавшаяся показать, что она несет службу, а не даром ест хозяйский хлеб.

— Уймись, пустолайка! — прикрикнула Дуся на дворняжку. — Все свои, а кормить тебя сейчас все равно не буду.

Она отворила дверь и через холодные сени, где свалены были старые валенки и ватники, провела меня в жарко натопленную кухоньку.

Полы в кухоньке, застеленные пестрыми половиками, сияли чистотой. В плите трещал огонь, на чугунной конфорке пыхтел чугунок с картошкой. На стене висели допотопные ходики, разрисованные пышными розами, больше похожими на розовые капустные кочны, рядом с часами красовался календарь за какой-то давно прошедший год с изображением японской красавицы в лиловом кимоно. Под этим календарем сидела небольшая старушка в толстой коричневой вязаной кофте поверх пестрого фланелевого халата. Бабуля дремала, делая при этом вид, что вяжет полосатый носок.

— Мама, я ее привела! — очень громко сообщила Дуся.

— Аюшки? — Старушка уставилась на нас, удивленно хлопая глазами. — Нет, не готова еще картошка!

— Привела я ее! — повторила Дуся еще громче. — Соню, Голубевой бабки правнучку! Ты на нее поглядеть хотела!

Старушка пошарила рукой в своей кофте и водрузила на нос круглые очки с подвязанной дужкой. Уставившись на меня, она еще похлопала глазами, отложила свое вязанье и снова замолчала.

— Бабы Сони она внучка! — повторила Дуня еще громче, так что я даже посторонилась.

— Что ты так кричишь-то? — недовольно промолвила бабуля. — Не глухая я пока. И не слепая. Вижу, что Голубева — похожа она на Софью.

Мне стало как-то неприятно — и оттого, что обо мне разговаривают в третьем лице, как о неодушевленном предмете или о покойнике, и оттого, что незнакомая старушонка углядела во мне сходство с умершей… Перед моими глазами предстало высохшее, почти превратившееся в скелет тело на больничной койке. Сходство с ним. не льстило моему самолюбию, да и в наше родство, несмотря на совпадение фамилий и даже имен, я все еще не могла поверить.

Старушонка снова замолчала, и мне показалось даже, что она спит, как вдруг, повернувшись к дочери, она озабоченно проговорила:

— Картошку-то слей, переварится.

Дуся послушно направилась к плите, а ее мать поправила очки, еще раз внимательно оглядела меня и снова заговорила:

— И зовут тебя, как ее, — Соней… А меня теперь все бабой Катей кличут, и нас на весь поселок двое осталось, кто те времена помнит, — я да Маша Спиридонова…

— Баба Маша тоже плоха, — подала реплику Дуся, — не видит, почитай, ничего… Внучка летом приезжала, хотела в город ее забрать, а баба Маша заупрямилась — здесь, говорит, помру…

Старушка покивала головой, как бы поддерживая мнение ровесницы, и сказала:

— Да уж, с коровой возни много, куда ее теперь заводить…

Я хотела уже извиниться и уйти, но баба Катя, еще немного помолчав, продолжила:

— Она ведь, Софья-то, не из простых… Ее сюда в восемнадцатом году нянька привезла, Параша. Соня девчонкой была, семья у нее вся погибла, а у Параши здесь домик остался. Я-то тогда грудная была, мне мамаша после рассказывала, а потом уж мы с ней встречались часто. Только она, Софья-то, не очень сходчива была, одно слово — не из простых…

Старушка снова замолчала, но теперь мне стало интересно, и я не торопила ее, боясь прервать ненадежную нить воспоминаний. Дуся тем временем разложила картошку по желтоватым выщербленным тарелкам с клеймом «Общепит» и позвала нас к столу. На этот раз баба Катя вполне хорошо все расслышала и передвинулась к столу вместе со своим неустойчивым стулом. Вооружившись вилкой, принялась за еду, время от времени поправляя очки и взглядывая на меня чуть искоса, как птица. Ела она без аппетита и без интереса, и хотя, казалось, довольно быстро, на тарелке у нее почти не убывало.

Через какое-то время она заметно утомилась от еды, хотя едва склевала одну картофелину. Откинувшись на спинку стула, она перевела дыхание, на мгновение устало прикрыла глаза и продолжила, к моему удивлению, не утратив нить разговора:

— А хоть и не сходчива, однако с кем-то сошлась… родила мальчика, никто и не знал, от кого.

У нас в поселке все про всех знают, а про нее — никто. И ведь с парнями не зналась, нос драла… Уж на что Вася, кондуктора сын, видный парень был, и ходил за ней, и сватался даже — а она ни в какую. А кто-то ее все ж улестил… Параша сильно расстраивалась, да она и на нее не больно оглядывалась. Параша после того чахнуть стала, да и померла, а Соня мальчика одна растила. Вася-то опять стал за ней ходить, хоть и с ребенком, а она — нет и нет, и одна, говорит, выращу. Только не судьба ей была сыночка вырастить. Посадили Соню. Лет за пять до войны посадили. Уж за что про что — никто не знает, только говорили, будто Люська Варенцова чего-то нашептала. Она, Люська-то, на Васю сильно заглядывалась, да только ничего у нее не получилось. Вася скучный стал, а потом война началась, его в армию забрали, да так и не вернулся. Похоронки и той не прислали. А сыночка-то Сониного, как ее забрали, в детдом отвезли. Милиционер приехал и увез…

— Мама, — подала голос Дуся, — чего же ты не поела? Одну картоху только! Это же курам на смех! Надо тебе поесть непременно…

— Ходила уж я сегодня за дровами, хватит на топку… — Баба Катя недовольно покосилась на дочь и продолжила: — А Соня-то как раз и вернулась… Года четыре, наверное, прошло, как война кончилась, и приехала она. Только старая стала. Как щепка, худая, лицо серое, одни глазищи горят. Ведь ей сорока еще не было, а стала прямо старуха… и начали про нее говорить всякое.

— Мама, чего это повторять-то… — проговорила Дуся. — Поела бы лучше, ничего ведь не тронула!

— Вроде как глаз у нее дурной или еще чего… Только я сама видела, как шла по улице Люся Варенцова, а Соня-то ей навстречу. Люся хотела ее обойти, а та дорогу заступила. Стоит и молчит, только глаза горят… постояла так и пошла, а Люся через три дня под поезд попала, под товарный. И без того народ на Софью косился, а тут уж молва пошла: точно, ведьма она! Хотели даже ее побить, да забоялись. С ведьмой-то свяжешься — неприятностей не оберешься… А она так и жила все одна…

— А про сына своего она не узнавала? — Я задала старухе давно мучивший меня вопрос.

— Вроде бы пыталась про него узнать, а только ей, поскольку она по приговору пораженная в правах, ничего не сообщали, чтобы, значит, своего дурного влияния на сына не оказала… А потом уж, через много лет, когда всех оправдали, кто за те годы еще не помер, она снова узнавала, и вроде ответили ей что-то, да только сын ее уже погиб, а с внуком не стала она встречаться. Видно, побоялась ему в тягость быть. Он уж взрослый был, она и подумала, должно быть, что скажет ей внук — раньше, мол, не показывалась, а на старости лет вдруг объявилась, на шею сесть… В общем, даже не писала ему, так и жила одна, только с котом.

— С котом? — переспросила я.

— Кот черный, большущий, куда она — туда и он, ходил рядом с ней, вроде собаки. И имечко ему чудное выбрала. Кота как должны звать? Васька там, или Барсик, или Мишка. Ну, сейчас-то еще иногда по-новому называют — если рыжий, то Чубайс, если черный — Черномырка, а она своего так чудно назвала — Багратион, что ли! Как будто грузин какой-то или чеченец! Тьфу! Все не по-людски! Ну правда — вылитая ведьма! Плетется, сама старая, а глаза горят, на палку кривую опирается, и черный котище рядом! Прямо страх берет! В потемках если встретишь — потом не заснуть!

Старуха невольно покосилась на окошко и перекрестилась.

— И котище-то страшенный — весь черный, ни волоска светлого, только глаза светятся, точь-в-точь как у самой Сони!

— Что ты, мама, страсти такие рассказываешь? — снова вступила в разговор Дуня. — Девушка правда невесть чего подумает. Лучше бы, честное слово, поела! Так ведь и сидишь не евши целый день!

— Да нет, — сердито ответила старуха дочери, — не заходила, не заходила сегодня почтальонша!

— Тьфу, совсем старая оглохла!

— Не знаю, ведьма там или не ведьма, — баба Катя понизила голос, — а только вот что я сама видела. Витька, сосед ее, пьянь последняя и нестоящий мужик, сильно кота этого невзлюбил. Ну, иду я как-то мимо Софьиного дома, гляжу, а Витька за котом гонится, и полено в руке. Кот шустрый, проскочил между кустами, Витька в него поленом и запусти… Так что ты думаешь, полено об яблоню ударилось, обратно отскочило и Витьке в самое лицо-то и попало, неделю после того с большущим синяком ходил…

— Ну мама, чего ты только не наговоришь… Витька, почитай, всегда с синяками ходит — то свалится где по пьяному делу, то мужики его за сволочной характер побьют… Ну при чем тут баба Соня?

— Точно тебе говорю, — убежденно сказала старуха, — через нее это получилось! Правда, Витьке, бескультурнику, так и надо, не будет следующий раз животное обижать!

Дуся неожиданно оживилась, придвинулась ко мне вместе с табуреткой и, понизив голос, в точности как мать, заговорила:

— А и сама-то я помню, тоже случай был. Сестра-хозяйка была в нашей больнице, Алевтина Васильевна, строгая такая женщина. Шла она раз мимо Сониного дома, а котище бабкин навстречу бежит. Знамо, никто не любит, если черный кот перейдет дорогу, так Алевтина Васильевна палку подняла и в котяру этого бросила. За палкой-то нагнулась, а выпрямиться уже не может — радикулит ее тут же разбил. Так что, пожалуй, и правда — ведьма была баба Соня, и кот у нее не простой, заговоренный, что ли…

— Пойду я. — Я поднялась с места, отодвинув стул. — Еще в дом зайти надо, поглядеть, как там и что, и кота, кстати, изловить.

— Насчет кота это правильно Софья тебе велела, — одобрила баба Катя. — Изведет Витька кота-то, хоть он и заговоренный, как есть изведет, он уж и то кричит, что ведьмин кот несчастье приносит. А откуда у него в доме счастью-то взяться, когда пьет, почитай каждый день? И кот Софьин тут ни при чем совсем…

— Я с тобой пойду, — подхватилась тетя Дуня, — нужно Софьино смертное забрать, обряжать завтра ведь…

Я отвернулась, чтобы она не видела, что я недовольна. Уж что-то слишком эта тетя Дуня суетится. В прошлый раз она явно подслушивала, когда Софья Алексеевна говорила мне свою последнюю волю. Бьюсь об заклад, что судьба кота Багратиона ее мало волнует. Неужели она заинтересовалась словами полусумасшедшей старухи о каких-то мифических алмазах? Хотя, конечно, из рассказов бабы Кати можно сделать вывод, что покойная моя прабабушка маразмом не страдала, но кто теперь проверит?

— Слушай, что скажу, — начала тетя Дуня, когда мы бодро шагали по заснеженной улице, — там у Софьи сосед Витька если пьяный, то в дом тебя ни за что не пустит. Он, понимаешь, вбил себе в голову, что, как только Софья помрет, эти полдома его будут. Дескать, родственников у нее никаких нету, ну администрация и отдаст ему ее хоромы, потому что охотников на них не найдется. Так что Витька тебя не больно ласково встретит, может даже топором погрозить.

— Вот как? — удивилась я. — И что же делать?

— К участковому зайдем, к Васильичу, он Витьку усмирить очень просто сумеет, только сначала туда надо… — И тетя Дуня указала на вывеску продовольственного магазина.

В сельмаге, совершенно правильно поняв слова тети Дуни, я купила бутылку недорогого коньяку. Вообще спиртного в этой продуктовой точке было навалом. Вспомнив о коте, я прихватила еще банку шпрот, и мы направились к участковому.

Васильич, немолодой краснорожий дядька, оказался на рабочем месте и встретил нас нелюбезным вопросом:

— Чего надо-то?

Вместо ответа я выставила на стол бутылку.

— Это что еще? — насупился участковый.

— Так Софья померла, Голубева-то, — затараторила тетя Дуня, — нынче ночью и преставилась.

— Помянуть нужно по обычаю, — вставила я.

— Это можно, — оживился участковый, потом поглядел на меня и спросил строже: — А вы кто же будете?

Снова тетя Дуня вылезла вперед и объяснила участковому, кто я такая и какое отношение имею к покойной бабушке Софье. Васильич внимательно прочел завещание, удовлетворенно кивнул и поднялся с места.

Пока мы дошли, свет померк, и небо стало темно-синим. Дом, насколько я могла заметить при беглом осмотре, был очень и очень старым, и совершенно непонятно, для чего сосед Витька так хотел получить его в полную собственность. На мой взгляд, там не было ничего примечательного, и жить в своей половине дома я, разумеется, не собиралась. Участковый зашел во двор и скрылся за углом, сказал, что проверит, как и что.

На скрип калитки залаяла собака у соседей, потом приоткрылась дверь, и выглянула женская фигура.

— Это кто ж такие будете? — пропела женщина.

— А ты будто не видишь, Зинаида, — неприязненно отозвалась тетя Дуня, — что-то ты узнавать меня перестала…

— Евдокия Кондратьевна! — преувеличенно радостно заговорила Зинаида. — А я думаю, кто это к бабе Соне на ночь глядя?

В голосе ее слышалась сладость, но не меда, а патоки.

— Померла Софья-то! — одернула ее тетя Дуня. — И не притворяйся, что не знаешь. Уж если Тамарка из магазина узнала, то и весь поселок, значит, услышит… Вот, внучка Софьина, пришла дом посмотреть…

— Здравствуйте, — выступила я вперед.

— Какая еще внучка? — Из голоса соседки вмиг исчез сахар, вовсе ничего не осталось.

— Законная, и документы имеются, — злорадно сообщила тетя Дуня, — ей по завещанию Софья свои полдома отписала.

— Ой! — Зинаида исчезла за дверью.

Мы поднялись на крыльцо и открыли замок ключами, которые отдал мне доктор вместе с бумагами. В сенях пахло чуть затхло, но не противно. Откуда-то тянуло холодом.

Только тетя Дуня зажгла свет, как дверь распахнулась и на пороге появился здоровенный всклокоченный мужик в распахнутой на груди несвежей рубахе. Несмотря на чувствительный мороз, стоящий на улице, от мужика веяло жаром, как от печки. Еще от него несло сивушным духом, такой запах получается, когда на старые дрожжи накладываются новые и конца этому не предвидится.

— Кто такие?! — гаркнул мужик во всю силу легких. — Какая такая внучка-сучка? Как ходить за больной старухой, так их нету, а как на имущество зариться — так они первые!

Он добавил еще несколько непечатных эпитетов насчет меня и моих родственников, и в это время на пороге показался участковый Васильич. Витька, а я сразу догадалась, что это он, кроме него, кому и быть-то, участкового не заметил, потому с налету попер на меня как танк, но я шарахнулась в угол, и он проскочил прямо в комнату, налетел там в темноте на что-то, злобно выматерился и замолчал.

Участковый одним махом пересек сени и тоже оказался в комнате. Зажегся свет, и мы услышали, как они с Витькой высказались хором:

— Е-мое! Это что ж такое, а?

В комнате был ужасающий беспорядок. Старый шкаф раскрыт, и на полу валялись какие-то тряпки, бывшие, надо полагать, одеждой. Скатерть со стола сорвана, горшок с цветком, стоявший на подоконнике, теперь валялся на полу, земля высыпалась, и цветок погиб. Еще в комнате имелся старинный буфет, дверцы его тоже были открыты, разномастные чашки побиты, крупа вывалена на пол, пакет с мукой прорвался, и все полки были обсыпаны белым.

Следующая комната оказалась старухиной спальней. Там тоже все было вверх дном, матрац с кровати содран, у самой кровати отвинчены железные шары. Даже подоконник был выломан и валялся на полу. В общем, в жилище покойной Софьи Алексеевны царил полный разгром.

— Господи помилуй! — воскликнула тетя Дуня. — Да кто же это так нахулиганил?