Как бы слаб ни был Халлен, от близости женского тела кровь ударила ему в голову… и еще кое-куда. Женщины последнее время интересовали его все меньше и меньше. Он наблюдал за смертью собственного темперамента с отстраненным любопытством наблюдателя. Но когда Энедика прижалась к нему, оказалось, что это просто были не те женщины. Халлен не знал, как ответить ей. Но уж ни в коем случае не теми словами, которые первыми пришли на язык:

«Не только Морана, оказывается, обладает даром предвидения. Да, ты спасла себя, когда помогла вампирке. Я даже знаю, на чью жизнь будет обменяна твоя. Я с радостью погибну за тебя, и не потому, что люблю. Хотя и это тоже. Просто мне пришла пора умереть. О боги, я счастлив умереть за ту, в чьих глазах я навсегда останусь великолепным Халленом, Халленом – ликующим с руками по локоть в крови, с Халленом – убийцей мандречен. Тот Халлен теперь превратился в кожаный мешок с костями, но тебе совсем необязательно знать об этом…»

Он сказал:

– Мне тоже иногда видится… разное. Не принимай близко к сердцу.

Халлен усмехнулся и добавил:

– Надо принять закон, запрещающий воевать больше ста лет подряд. Иначе к тому дню, когда война закончится, в Железном Лесу не останется ни одного эльфа в здравом уме.

– Надо бы, – согласилась Энедика. – Но кто сможет принять закон, которому подчинятся Ежи? Разве что Рингрин.

– Кстати, он уже думает об этом, – сообщил Халлен и налил себе чаю.

Обоз должен был покинуть Келенборност так, чтобы этого никто не заметил, и поэтому выступали затемно. Наемникам отвели первый фургон из пяти. Когда оси повозки тоненько заскрипели, Крюк растолкал Гёсу, а сам вместе с остальными остался дрыхнуть в тепле. Гёса выпрыгнул на дорогу, поежился от утреннего холода и проснулся окончательно.

– Затяни клапан, комары налетят, – напутствовал его Крюк сквозь многоголосый храп.

Гёса затянул шнуровку и двинулся в обход фургона. Тот ехал медленно, и обогнать его не составило никакого труда. Гёса вскарабкался на свое место рядом с возницей. Кроме крыла боевых ведьм и десятка экенских наемников для охраны каравана были наняты три сидха-проводника. Один из них сейчас и правил повозкой. Благодаря сидхам удалось избежать превращения каравана в расцвеченную факелами процессию. Темные эльфы видели ночью ничуть не хуже, чем днем, благодаря своим вертикальным, как у кошек, зрачкам. Гёса завернулся в плащ и задремал. В высоте зашумели ветви деревьев. Экен понял, что обоз вступил в Лихой Лес. Наемник решил все-таки досмотреть грубо прерванный сон, и ему это удалось. Гёса вернулся в объятия благосклонной и нежной гурии. Когда загомонили птицы, экен душевно распрощался с гурией и открыл глаза. На караван пока никто не нападал, но в любой момент мог явиться начальник экспедиции, капитан Арга, и проверить несение службы.

Тьма таяла, сменяясь серыми сумерками, прозрачными и таинственными. Гёса покосился на спутника. Стало достаточно светло, чтобы наемник мог рассмотреть проводника. Он оказался совсем не похож на высоких светловолосых богатырей – северных сидхов, с которыми экен сталкивался в узких пограничных ущельях М'Калии. Этот сидх был примерно одного роста с Гёсой, но более изящного телосложения. Ледяные эльфы носили волосы до плеч, впору косы заплетать – а многие и заплетали над ушами тоненькие косички, как бабы. Проводник был пострижен коротко, но неровно – более длинные пряди торчали из его прически во все стороны. Гёса хмыкнул. Партизан Лихого Леса называли Ежами за то, что они склеивали волосы в длинные, тонкие иглы. Возница сменил лук Ежа на нелегкую службу проводника совсем недавно, его волосы еще не успели отрасти. Это окончательно расположило к нему Гёсу. Экен участвовал и в битве за Долину Роз, и в Порисском прорыве, и на его счету было скорее всего не меньше мандречен, чем у проводника.

– Фи ди эрвайзих хир?[1] – тихо спросил сидх.

– Чего? – буркнул Гёса.

– Извини. Я подумал, что ты из нандор, – сказал проводник. – Как тебя зовут?

– Нет, я из Баррии, – сказал наемник. – Это кантон Экны в Драконьих горах. А кличут меня Гёсой.

Сидх улыбнулся, показал зубы без клыков.

– Ринке, – представился он. – А нандор – это имя одного из наших племен, а не название местности. Ты не похож на мандречена, поэтому я и спросил.

– Ночью все кошки серы, – пожал плечами Гёса.

Мощные дубы сменились нежными березками. Лучи солнца, которые были не в силах пробить узорную крышу листвы дубов, немедленно выскочили на просеку, осыпали проезжих теплыми поцелуями. Гёса глянул на березки, наморщился. Черно-белые полоски на стволах живо напомнили ему арестантские робы

– Ты жил в Драконьих горах, – сказал Ринке. – А у вас там драконы есть?

– Есть, – сказал Гёса. – И химмельриттеры на гросайдечах тоже заглядывают.

– К нам тоже залетели один раз, – заметил сидх.

– Зачем это? – удивился Гёса. – У вас тоже драконы водятся?

Разрушитель Игнат создал гросайдечей для того, чтобы патрулировать границы Драконьей пустоши и избавить Боремию от набегов драконов.

– У нас – нет, – недобро усмехнулся проводник. – А вот в Мандре – да. Черное Пламя послал химмельриттеров сжечь наш лес, лет десять тому назад.

– И что? – с интересом спросил Гёса.

– Видишь дорогу? – Ринке махнул рукой налево.

Наемник увидел узкую просеку, отходящую от основной дороги и круто сворачивающую в лес. Экен подумал о том, что гросайдечи, должно быть, были в Лихом Лесу зимой. Сейчас даже самая маленькая огненная ящерица не смогла бы протиснуться между пышными кронами.

– Здесь они все и остались – и химмельриттеры, и гросайдечи, – сообщил проводник. – Мертвые, в ловчей яме.

– А я и не знал об этом, – усмехнулся наемник. Покосился на Ринке и добавил:

– Черное Пламя мертв, но Искандер не отменил его указа о присоединении Лихого Леса к Мандре. Твои родичи режут мандреченских солдат и вообще кого попало, а ты помогаешь врагам… Почему?

– У нас нет смертной казни. Того, чьи преступления особенно впечатлят родичей, изгоняют из леса, – спокойно ответил сидх. – Я больше не могу жить в Айзернвальде.

– Ты опять забыл, – перебил его наемник. – Я не знаю вашего языка.

– Так мы называем нашу страну. Если перевести на мандречь, получится «Железный Лес».

– Железный? – переспросил экен. – Не «ужасный»?

– Да, тэлери называют наш лес Эрин Лагален, что означает Лес великого страха, – согласился проводник. – А мандречены перевели это как «Лихой лес». Но на самом деле наш лес – Железный.

– Почему вы так назвали его? – удивился Гёса.

Ринке пожал плечами:

– Просто так называется, и все. Так вот, я больше не могу жить в Железном Лесу.

Эльф вытянул лошадку вожжами, криво улыбнулся и закончил:

– Но и без него тоже не могу.

С середины вересеня яд пауков терял свою смертельную силу. Гоблины исчезали, забивались в свои подземные норы. Орки становились вялыми. Всех тварей Лихолесья охватывало тягостное оцепенение, предвестник мертвого зимнего сна. Когда крылу «Змей» предложили сопровождать караван, Карина задумалась, а почему обоз идет в Бьонгард не зимой, а в разгар лета, на пике активности чудовищ. Капитан Арга, старший по обозу, объяснил ведьме, что зимой в Лихолесье дорог нет. Еще десять лет назад можно было добраться из Келенборноста в Бьонгард по санному пути, но теперь старая эльфийская тропа, которой пользовались для этого, пришла в совершенно ужасное состояние.

Старшая крыла «Змей» взяла с собой в первую разведку звеньевых – Зарину и Марину. Остальные ведьмы плыли в воздухе над караваном. Карину поразил густой, насыщенный запахами воздух. Ведьма уже и забыла эту смесь ароматов подорожника, ромашки, звездочной травы и мокрого дерева, хотя родилась и выросла в станице среди лесов Нудайдола. На миг мандреченке показалось, что она снова гуляет в окрестностях Пламенной в поисках трав, которые приказала ей собрать ее наставница, старая станичная ведьма. Карина жадно втянула воздух носом, уловила особый оттенок в дыхании Лихого Леса, странный и даже неприятный, и наваждение исчезло. Ведьма смотрела на лес – и Лес смотрел на чужаков под своими сводами, но враждебно ли? Карина прикрыла глаза, расслабилась и попыталась уловить ауру места. В Горной школе это называлось «ментальным сканированием» и позволяло обнаружить присутствие противника раньше, чем он оказывался в зоне видимости.

Полосатые спинки крохотных кабанчиков, таких и милых и смешных, – и их мамаша, жуткая, как крепостной таран… Лилии, бледные, как лицо покойника, покачивающиеся на черной поверхности болот… Железо, много ржавого железа…

Ведьма нахмурилась. В северной части леса жили только темные эльфы, но они не занимались кузнечным ремеслом. На юго-западе Лихолесья, в горах Эммин-ну-Фуин, находились принадлежавшие гномам рудники, и они могли спроецировать этот образ. Но Карина знала свои способности и сомневалась, что она может достать так далеко. Ведьма попробовала еще раз.

Спутанные ветви плакучей ивы… Кряжистый, развесистый дуб… Такие же развесистые рога лося… Старый флюгер, помятый и ржавый, крутится под порывами ветра и немилосердно скрипит при этом… Красные гроздья рябины, горькие до тех пор, пока их не ударит первым морозом. Красные, как капли крови, плоды тиса – и голая, мертвая земля у подножия дерева… Цепь, огромная, чудовищная, ржавая цепь, которая тянется прямо из сердца леса, отравляет его…

Карина тряхнула головой. Ветви дубов сплелись над дорогой, превратив ее в тоннель с зелеными бархатными стенами. «Ты думай о том, как ты воевать будешь, – раздался в голове Карины насмешливый, скрипучий голос, чрезвычайно напоминавший голос ее наставницы Кертель. – А о чужих цепях еще будет время позаботиться». Проход над тропой являлся туннелем, в которых, как известно, воздушный бой особенно сложен. Однако крыло «Змей» состояло из опытных ветеранш, и Карина не сомневалась, что они доведут обоз до Бьонгарда в целости и сохранности.

Назвать дорогу «тропой» у Карины не поворачивался язык – по ней могли пройти два фургона в ряд, и по бокам еще осталось бы достаточно места для всадника. Арга солгал; дорогой можно было воспользоваться и зимой. Карина не знала, что за груз они сопровождают. Размер оплаты не располагал к любопытству. Но старшая крыла уже все поняла. Крыло «Змей» находилось в Куле, когда сгорел Приморский квартал, а злополучную надпись на императорском дворце Карина успела увидеть своими глазами, прежде чем ее стерли. «Надо будет в Бьонгарде подзадержаться», решила Карина. Крыло «Змей» являлось малым – в нем было всего одиннадцать ведьм. Оно было создано для дерзких вылазок и штурмов. Последние три года, как закончилась война, ведьмам приходилось охранять караваны и участвовать в карнавалах. Можно было сказать, что караван везет в Бьонгард петарды и шутихи к скорому торжеству. И ведьмы никогда не отказывались поучаствовать в празднике.

– Снижаемся, – скомандовала Карина звеньевым. – Осмотр на месте.

Ведьмы спикировали. Старшая крыла перегнулась с метлы и потрогала дорогу. Она была вымощена каким-то черным материалом, очень гладким, плотным и ровным. Ни одного стыка Карина не заметила.

– Рассказывают, раньше тропа ползла сама собой, подобно гигантской змее, – фыркнула Зарина. – Надо было лишь встать на нее… Сказочники эти сидхи, каких еще поискать!

– Это не сказка, – возразила Марина. – Помнишь, нас из Мир Минаса везли в урочище Плакун?

– Марина, у меня была пробита голова – что я могу помнить?

– А, ну да, это же мы вас с Ириной тогда и везли… Мы шли по Старому Тракту, и он двигался, именно так, как ты говоришь – полз потихоньку, как большая змея. Но сейчас, говорят, и он остановился.

Зарина недоверчиво покачала головой.

– Возвращаемся. – сказала Карина. – Марина, ты на дежурство за четвертым фургоном, мы останемся во главе каравана.

Крюка разбудили голоса. Через раскрытый полотняный клапан в задней стенке фургона заглядывало солнце. Экен узнал голос Гёсы, которому отвечали два женских. Крюк решил сменить напарника. Наемник нащупал меч рядом с собой, пристегнул ножны к поясу. Экен высунулся из фургона и нос к носу столкнулся с пепельноволосой ведьмочкой. Она следовала за повозкой на уровне двух-трех аршин над дорогой, почти впритык к заднему борту. Небесная воительница разложила между рогами метлы косметику и красилась, держа в руке крохотное зеркальце. В тот момент, когда взлохмаченная голова Крюка появилась из фургона, ведьма подводила левый глаз. Увидев экена, она вздрогнула от неожиданности. Жирная черная черта пошла через щеку к носу.

– Что же вы, госпожа боевая ведьма, не держите дистанцию, – сказал Крюк весело. – Если бы фургон остановился, вы бы влетели прямо ко мне в спальню.

– Размечтался, – усмехнулась ведьма. – Вы, экены, ведь даже целоваться не умеете.

– Не «не умеете», а «нельзя», – поправил ее наемник. – Да, есть такая тура в Соране.

Ведьма облизала палец и стала стирать черную полосу с лица. С первого раза небесной воительнице это не удалось, и она снова приоткрыла рот, чтобы смочить палец.

– Разрешите мне? – сказал Крюк.

Ведьма усмехнулась и кивнула. Экен взял ее за руку и начал медленно облизывать пальчик. Он остановился, только когда добрался языком до запястья.

– А как же тура? – севшим голосом спросила она.

– Ну… на каждое мое движение языком приходится по два неверных, от которых я очистил землю, – ответил наемник. – Не считая сидхов. Я думаю, Баррах мне это зачтет.

Ведьма усмехнулась:

– Сабрина.

– Яндар, – представился экен.

– Подержи пожалуйста зеркало, Яндар.

– Друзья зовут меня Крюком. Я могу подержать твое зеркальце, – ответил экен. – Но не будет ли тебе удобнее в фургоне? Там есть место, где расположиться.

Он приглашающим жестом откинул клапан. Ведьма чуть приподняла метлу и влетела в фургон.

Марина полетела в конец обоза, а Карина и Зарина снизились и зависли по сторонам от первого фургона. Метлы, разгоряченные полетом, рвались вперед. Хозяйки успокоили их легкими касаниями и заставили приноровиться к неторопливой поступи лошадей. На козлах сидели двое – мужчина с хищным экенским носом и сидх-проводник. Сидх правил. Экен шутливо отдал честь и сказал:

– Гёca, Танцор Смерти.

«Подходящее имя», – подумала Зарина одобрительно. «Гёссан» на экенском означало «поющая сталь». Наемник тоже смотрел на ведьму во все глаза. По приказу Арги ведьмы сменили свою обычную голубую летную форму на желто-зеленую, чтобы стать незаметными в лесу. Зарина дополнила ансамбль, вплела в шлем-косу зеленые нити и украсила прическу желтыми бусинами. Но густых черных бровей и горбатого носа, как две капли воды похожего на нос экена, ведьма спрятать не могла. Да и не собиралась.

– За просмотр, между прочим, деньги платят, – сказала Зарина по-экенски.

Наемник усмехнулся:

– Да, столько я еще не заработал, – и отвел взгляд.

– А вас как величать, прекрасные воительницы? – спросил сидх.

Ведьмы представились.

– Ринке, – сообщил проводник.

Карина навидалась и мертвых, и живых ледяных эльфов на своем веку, но темного эльфа видела впервые. И он ей, пожалуй, нравился. В его манере одеваться не было сводящего скулы франтовства, которое так раздражало мандречен в ледяных эльфах – как гласила издевательская поговорка, «без маникюра сидх не воин». Куртка проводника из красных, зеленых, желтых и коричневых кусочков замши удачно имитировала разноцветное летнее платье Лихого леса. Ледяные эльфы часто ходили в бой с драгоценными ожерельями на шее и перстнями на всех пальцах рук, и Карина, как опытный мародер, находила этот обычай весьма полезным. Но на Ринке из украшений был только серебряный браслет с хрустальной вставкой на левом запястье.

Гёса глянул на дорогу. Преграждая путь, там лежало серо-зеленое бревно высотой под брюхо лошади.

– Смотрите! – воскликнул экен.

Ринке натянул поводья, останавливая фургон. «Засада!» – мелькнуло у Зарины. «Надо же, не успели на два перестрела от Келенборноста отъехать, – чувствуя привычный холодок, подумала Карина. – И вот они, Ежи…» Гёса уже вытаскивал меч, но сидх прижал его руку своей. Проводник смотрел на свой браслет и хмурился. Экену показалось, что бревно чуть шевельнулось. Он присмотрелся и понял, что так оно и есть. Зеленые зигзаги на стволе медленно смещались от правой стороны дороги к левой.

– Что это? – вполголоса спросил экен.

– Наверно, у братишек ужик из террариума сбежал, – тихо ответил сидх.

Но на этот раз никто не смеялся. Ведьмы смотрели на огромную змею как завороженные. «У него ведь шкура толстенная небось, как у дракона, – лихорадочно соображала старшая крыла. – Из пращи не пробьешь…» Другого оружия у Карины не было – не полагалось. Во время штурмов она не высаживалась на стены, а поддерживала своих ведьм сверху, сбрасывая бомбы. Из-за необходимости поднимать в воздух корзину для бомб ее метла была другой породы, более мощная, но и более неповоротливая. «Да и от меча Заринкиного мало проку будет, – мелькало у Карины. – Огненный шар только если бросить…» Ринке попробовал связаться с мандреченкой мысленно и убедился, что ведьма глуха к телепатии, как оглобля. Сидх положил руку на плечо старшей крыла – мандреченка летела совсем рядом с повозкой. Карина сердито-недоуменно посмотрела на проводника. Ринке жестом показал, чтобы она наклонилась к нему, что ведьма и сделала.

– Лети назад, – прошептал он ей в ухо, ощутив терпкий аромат ее духов. – Передай, что все должны остановиться и молчать!

Ринке отпустил ведьму. Карина поднялась над крышей фургона, поманила Зарину за собой.

Мандреченская мудрость гласила: «Сколько волка не корми, он все в лес смотрит». В Боремии она звучала так: «Оборотень не живет в доме». Начальник каравана, капитан Арга, был родом из Боремии, и при размещении подчиненных по фургонам помнил эту пословицу. Проводникам он выделил места в третьем по ходу обоза фургоне – в самой середине каравана. Оттуда сложно было бы улизнуть незамеченными – во втором расположился сам капитан, а в четвертом ехали старшая крыла «Змей» и целительница.

Вилли проснулся от толчка и понял, что обоз почему-то остановился.

– Тебе пора на смену, – сказал Лайруксал.

– А почему не тебе? – угрюмо спросил Вилли.

– Мне сейчас там нечего делать. Вот если тролли появятся или пауки… Вы ж не знаете, как с ними обращаться, – ответил тот, демонстративно зевнул и отвернулся к стене.

Вилли поднялся, прижал его коленом к лежанке. Лайруксал захрипел и задергался. Вилли схватил его за волосы на затылке и потянул на себя.