Не знал наш герой, что Саши в то время просто еще не было в номере. Сосед Магомета засиделся со знакомым дежурным врачом — играли в шахматы. Около часа ночи, возвращаясь к себе, майор Саша прошел мимо спящего Ковалева, не заметив его.

Не знал наш герой и того, что ключ от чужого номера, оказывается, все это время благополучно лежал в кармане его пиджака. Магомет положил и даже предупредил товарища: не забудь, — если что, откроешь дверь моим ключом. Ковалев за болтовней как-то упустил этот момент. Глупо получилось. Анекдот.

Вспоминали бы потом все это со смехом (трудно поверить, но Ковалев обладал чувством юмора), если бы не…

Если бы не утреннее пробуждение.

…Итак, мы оставили нашего героя в туалете — обезумевшего, потерявшего связь с реальностью.

Описывать, как он бегал по этажам и коридорам с криками: «Чертовщина!», «Хозяин пропал!», «Как есть чертовщина!», «Потерял Хозяина!», — незачем. Как перебудил всех и вся, как снял с подушки сначала медсестру, потом дежурного врача… нет, не надо. Штаны сообразил натянуть (придерживал их рукою, когда метался по санаторию) — и довольно об этом.

Пелена кошмара начала таять лишь в кабинете дежурного врача, оставляя чувство невообразимой, вселенской потери.

Врач вколол несчастному Ковалеву изрядную порцию транквилизатора и осмотрел его. Осмотр длился ненормально долго. И реплика, которую врач подал во время этого процесса, была всего одна: «Не может такого быть… потому что не может…» Весьма точное замечание. Да, пострадавший полностью лишился гениталий — событие в хирургической практике, казалось бы, рядовое, — но… Никакой вам кровавой раны. Даже зарубцевавшейся раны — нет, как нет. На месте гипотетического отсечения наблюдалось темно-серое пятно непонятной природы, твердое на ощупь и покрытое тонким слоем слизи. Зрелище, прямо скажем, не для слабонервных. Когда Ковалев оделся, врач только и спросил, старясь не смотреть в глаза пациенту: «Как же тебя угораздило, парень?»

Из санатория нашего героя увезли в местную больницу. Там за него взялись урологи. В самом деле, как ни относись к происшедшему, — с недоверием, с профессиональным любопытством, — а пациент нуждался в срочной операции. В конце концов, нужно же было освободить его от жидкости, скопившейся в мочевом пузыре?! И обеспечить ему возможность выполнять это простое действие самостоятельно — на всю оставшуюся жизнь… Ковалев, кстати, так и не облегчился в санаторском туалете — терпел со вчерашнего дня. Да и каким образом он мог облегчиться, позволено будет спросить? Только при помощи хирургического вмешательства, каковое и было незамедлительно произведено.

Пациент выдержал в этот день две операции. Надлобковую пункцию сделали сразу по поступлении в больницу, избавив его от физиологических мучений. Полноценную цистостомию (создание наружного хода в мочевой пузырь) и дренирование (введение в дырку специальной трубочки) сделали чуть позже. К вечеру Ковалев уже лежал на койке — с дренажной трубкой в боку и с гноящейся тоской в груди. На конце трубки был закреплен мочеприемник — пластиковая баночка, в которой скапливалось… ясно, что именно. Баночку время от времени нужно было освобождать. Что касается распирающей грудь тоски, то выводить ее из организма урологи не умели.

И вообще, ничем более, кроме описанных процедур, медицина не могла помочь нашему герою. Доктора с неохотой врали о похожих случаях, которые, кажется, благополучно разрешились; и все как один стыдливо отводили взгляд. Медсестры скорбно вздыхали, жалея пропавшего мужика… Ночь прошла в многослойных кошмарах, где Ковалеву снилось, будто он спит и видит сны, в которых он спит…

А следующим вечером случилось новое происшествие, развернувшее эту историю абсолютно неожиданным ракурсом.

В полшестого Ковалева словно толкнуло изнутри. Он через силу заставил себя подняться и пройтись по палате. Окно было открыто: он подошел, выглянул на улицу… и замер, не веря глазам своим. Хозяин!!! — пронзило его. Да как же… как это может быть?

Хозяин садился в такси. Прямо на оживленном перекрестке, куда больница выходила углом. Без сомнения, это был Он — небольшого росточка, в строгом костюме с галстуком, с чемоданчиком в руке.

— Стойте! — заорал Ковалев. — Погодите!

То ли не услышал его Хозяин, то ли решил, что обращаются к кому-то другому; торопливо залез в салон, и машина тронулась.

Ковалев обезумел. В чем был — с банкой на боку, в шлепанцах, — бросился на улицу. Его пытались остановить — он никого не слушал. «Куда же вы? — шептал он. — Меня возьмите! Меня!»

Хозяина, разумеется, и след простыл. Как теперь его найдешь? Пятигорск — большой город, ничуть не меньше Клопино. Ковалев стоял в центре перекрестка, отчаянно озираясь, а машины объезжали его, раздраженно сигналя… Догадка сверкнула, как молния в ночи. Ну конечно же! Костюм, чемоданчик, такси… Хозяин покидал этот город. Уезжал домой. На чем уезжал, каким транспортом? Аэропорт — в Минводах. Значит, поездом.

На вокзал!

Гонка, предпринятая Ковалевым, достойна отдельного описания. Без денег (в больнице оставил), терзаемый болью после операции, он ковылял пешком, голосуя всем подряд автомобилям. Никто не брал его. Он сел в маршрутку, проехал бесплатно до Ленина, там пересел в другую маршрутку — опять бесплатно (видно, водители пугались его шлепанцев и банки на боку), — и вот она, вокзальная площадь…

На платформе царила суета. Скорый № 50 «Кисловодск — Санкт-Петербург» уже прибыл; стоянка — пять минут. Ковалев метался вдоль состава, вглядываясь в пассажиров, в окна вагонов, ища знакомый чемоданчик. Отправление. Вагоны движутся, ускоряясь… В одном из тамбуров мелькнул Он. Небольшого росточка, внешне такой неприметный и вместе с тем — прекрасный…

Хозяин!

Ковалев ринулся вперед, стремясь запрыгнуть в набравший ход поезд. И он убился бы, точно бы убился, если б дюжий мужик не подхватил его под мышки. «Эй, юродивый, куда лезешь?» Скорый «Кисловодск — Петербург» исчез в вечерней дымке, а Ковалев остался на платформе — жалкий, потерянный, совершенно больной…

…Он вернулся домой через неделю. Чуть окреп — и на поезд. Дней, проведенных в больничной палате, хватило, чтобы свыкнуться с новым состоянием, чтобы вновь обрести рассудок и слабое подобие воли к жизни.

Чувство пустоты не отпускало его ни на миг. Ужиться с потерей было невозможно. Впрочем, покончить с собой он даже не помышлял: наверное, теплился еще в сумрачных глубинах его сознания крохотный огонек надежды…

Когда Ковалев вышел на службу, выяснилось, что все милицейское сообщество Клопино буквально лихорадит. В городском Управлении внутренних дел смело всех замов; вслед за ними из кресла вылетел и сам начальник Управления. В этой буре, пожалуй, только родная Ковалеву вневедомственная охрана уцелела… События, по слухам, развивались так. Неделю назад (а то и меньше) назначили нового начальника следственного отделения. Откуда он взялся, никто точно не знал. Говорили — местный. Но может, из Москвы прислали. Или (почему-то) — с Северного Кавказа. А еще болтали, будто он на самом деле числится в штате другой конторы — той, которую милиция называет «Соседями». Так или иначе, но после его подвигов во что угодно поверишь. Этот новый начальник, едва приступив к своим обязанностям, тихой сапой провел раскопки внутри Управления — настолько стремительно, что никто и дернуться не успел. После чего разослал рапорта: в прокуратуру (в обе местные и центральную), в службу собственной безопасности, в Особую инспекцию, — и тому подобные инстанции. Первыми полетели головы начальника финчасти и зама по тылу, чьими усилиями вот уже пять лет строилось второе здание для нужд Управления. Куда и кому в действительности утекали бюджетные деньги, было четко расписано в рапортах. Привлекли зама по кадрам с его «мертвыми душами», якобы занятыми на стройке. Затем под каток попали начальник криминальной милиции и главный опер по экономическим преступлениям, в меру сил прикрывавшими несуществующее строительство; даже зам по участковым инспекторам оказался замазан.

За несколько дней — такая революция! И когда вместо старого начальника Управления, поспешно ушедшего на пенсию, был назначен все тот же загадочный чужак, никто не удивился.

Этот скандал, честно сказать, мало задел прапора Ковалева. Место зрителя в подобном цирке не приносило ему прежнего удовольствия, а служебный кураж, вероятно, оставил его навсегда. Отныне Ковалева заботило совсем иное…

Что было сделано не так? В чем причина катастрофы? Что, собственно, произошло? Вопросы буравили и буравили его мозг — сначала в Пятигорской больнице, теперь — в Клопино. Ответы давались в муках. Мысль о том, что Хозяин не просто исчез, что Он… язык не поворачивается произнести… сбежал! — эта мысль была нестерпима. («Он бросил меня, бросил!.. — плакал прапор в подушку. — Я, видите ли, плох для него… Я, который столько для него… который всегда для него…») Как видим, горечь утраты смешивалась с обидой. Обида росла, распухала волдырем, пускала метастазы в сердце.

Он пытался рассуждать здраво. Может, Хозяину не понравилось, что он перепил в тот злополучный вечер? Да, Хозяин и впрямь не любил, когда Ковалев позволял себе лишку, но ведь давал ему иногда поблажки, — и ничего, проходило. Кроме того, не так уж набрался тогда Ковалев — просто расслабился в компании. И вообще, всерьез наш герой никогда не пил, не злоупотреблял, выгодно отличаясь этим от большинства коллег. Неужели нельзя было простить временную слабость?

Не здесь причина, не здесь! — лихорадило прапора.

Тогда, наверное, дело в том, что Хозяину очень приглянулась эта ведьма-абазинка. Но Ковалев даже попытки не сделал, чтобы исполнить Его волю. Встал и ушел, трус. Причем, ИЗ СВОЕГО номера. Упустил ЗАКОННУЮ добычу. Что, с пьяным Магометом бы не справился? Именно что трус!

Спал на диване, у всего санатория на виду…

Потеря офицерской чести для Ковалева — это ведь потеря чести и для его Хозяина.

Впрочем, в тот роковой день случилась еще одна глупость. Было это утром, после завтрака. Толстая старуха, разорви ее вчетверо… холодный ковер, трусы в руке… прапор чуть не стонал от стыда, вспоминая нелепый эпизод.

Так бывало в юности: к матери приходила какая-нибудь подруга — посидеть, поболтать, — и у Хозяина вдруг возникало желание показаться ей. Тогда Ковалев разыгрывал целую комбинацию, чтобы попасть женщине на глаза — в голом виде, конечно. Как-бы случайно, ненароком. Например, начинал бесконечно долго переодеваться — в той комнате, куда мать непременно вошла бы с гостьей. Или успевал раздеться в ванной — до того, как гостья отправится мыть руки, при этом «забывал» про защелку на двери. Примерно такие варианты. Если же подруга матери оставалась на ночь — это значительно упрощало задачу…

И вот, через много лет, Хозяину вновь захотелось показаться . Кому? Пожилой уборщице (лет пятидесяти) с рыхлым грушевидным телом, втиснутым в несвежую униформу. Женщина переползала из номера в номер, таща за собой пылесос. Голый Ковалев азартно ждал, расположившись фасадом к двери. На кровати было разложено белье — якобы человек переодевается. Тетка входит — и такой конфуз! Эта зрительница, как ни странно, устраивала Хозяина; откровенно возбудился Хозяин в предвкушении экзотичной шутки. Однако время шло, пылесос гудел где-то в коридоре, — и никакого продолжения, никакой разрядки. Ковалев ждал, теряя терпение. Стоял на одном месте, практически не меняя позы. Хозяина уже приходилось стимулировать, согревать: прохладно было. Проклятая тетка не входила. Добрых полчаса минуло, прежде чем Ковалев надел трусы, майку и выглянул в коридор.

Уборщица пропустила его комнату. Проползла со своим пылесосом мимо. Какими соображениями она руководствовалась, решая, где надо убирать сегодня, а где завтра? Черт ее знает. Но веселый прапор остался в дураках — это без вариантов.

И возникает законный вопрос: может, вовсе не Хозяин решил показаться , а сам Ковалев — дурь взыграла, мальчишество?

Очередное унижение для Хозяина…

Многовато унижений, тоскливо думал наш герой. И все, как назло, в один день. Сначала — уборщица, ленивая тварь. Надо было жалобу на нее, гадюку, накатать. Потом он отдал собственный номер шапочному знакомому. В номере осталась женщина, которую желал Хозяин, и это — прямое оскорбление. Плюс напился, хотя прекрасно знал, что Хозяин этого не любит…

Картинка сложилась.

Ковалев не уставал повторять Хозяину, что Он свободен, абсолютно свободен, причем, гарант этой свободы — сам Ковалев. И что получилось? Гарант обделался. Так почему Хозяину было не взять свою свободу и не уйти? Похоже, это и есть ответ на все вопросы. «Я виноват… — шептал Ковалев в мокрую от слез подушку. — Я не справился… Он плюнул на меня, и правильно сделал…»

Следующим утром наш герой шагал на службу второй раз после отпуска. Здесь надо отметить, что жутковатое серое пятно в паховой области к тому времени отслоилось и сошло, сменившись гладкой розовой кожицей. Что касается крайне неудобной банки на боку, то Ковалев давно уже сменил ее плоской фляжкой, которую под формой было совершенно не заметно. Так что двигался он беспрепятственно, и даже бегать мог при необходимости.

Таковая необходимость настала быстрее, чем он предполагал. Метров за тридцать до главной резиденции клопинских милиционеров Ковалев обратил внимание на машину, остановившуюся возле парадного входа. Из черного «Мерседеса» вылез некто в форме полковника — небольшого росточка, с папкой-органайзером под мышкой. Вспорхнул по ступенькам и скрылся за дубовой дверью…

Он.

ОН!!!

Как Ковалев домчал до Управления — не запомнил. Никогда в жизни он так быстро не бегал. Влетел в холл, просвистел мимо дежурной части… На вахте его тормознули:

— Ты к кому, Ковалев?

— Да вот, тут… передо мной… кто это сейчас вошел?

Дежурный оскорбительно засмеялся и крикнул своим:

— Слышь, он спрашивает: кто только что вошел!

За пластмассовым стеклом тоже засмеялись.

— Андрюха, — взмолился Ковалев. — Ну, правда!

Сержант посерьезнел.

— Это, товарищ прапорщик, наш новый Главный. Новый начальник Управления. И я не советую тебе говорить о нем в таком тоне… Эй, Ковалев, что с тобой?

— Нашел…

— Чего-чего?

— Я его нашел! — заорал Ковалев.

Он чуть не умер от счастья.

…Надо встретиться и поговорить, понял он. Надо объясниться. Пора кончать с этим недоразумением.

Увы, пробиться на прием к новому Главному оказалось не так-то просто. По личным вопросам, да еще человеку со стороны — запись на четверг. Прием — всего два часа. Попадете, если успеете. Ковалев, правда, был не совсем со стороны и имел здесь изрядное количество знакомых, но, во-первых, все знакомые при одном упоминании о Новом начинали трястись (и чем выше чин, тем сильнее был их испуг), во-вторых, посмотрим правде в глаза, кто такой Ковалев? Прапор-вохровец, никто. С какой стати товарищу полковнику принимать каких-то там прапоров? Для служебных вопросов у Главного есть замы, для личных — два присутственных часа в четверг…

Плюнув на службу, рискуя получить выговор, наш герой долго болтался в коридоре чужого Управления, не выпуская из поля зрения стеклянную приемную начальника. И был вознагражден. Новый вышел и бодренько зашагал куда-то, листая на ходу папку; а следом за ним, как две тени, следовали два здоровенных омоновца.

Хозяин… — на секунду обмер Ковалев. Ноги его вдруг стали ватными. Из головы вымело все заготовленные фразы. Позвал слабым голосом:

— Товарищ полковник!

Хозяин услышал. Остановился, взглянул вопросительно. Милицейская форма смотрелась на Нем потрясающе органично: как будто не она для Него, а Он для нее был создан. «Ишь ты, каким гоголем ходит», — мелькнула неожиданная мысль.

Хозяин был прекрасен…

— Я знаю, я виноват, — заговорил Ковалев, сбиваясь. — Но, ей-богу, поверьте… Всей душой! Лишь о вашем благополучии пекусь, день и ночь о вас думаю…

— Не понимаю, — оглянулся начальник на своих омоновцев. Те придвинулись. — Изъясняйтесь внятней, товарищ прапорщик. О чьем благополучии печетесь?

— Так о вашем же! Вот вам крест! — в порыве искренних чувств Ковалев осенил себя крестным знамением.

— Вы верующий? — строго спросил начальник.

— Да, — ответил Ковалев и тут же испугался. Да-то да, но… Какой из него верующий? Как из сумоиста балерина. А Хозяин видит его насквозь — бесполезно казаться лучше, чем ты есть…

— Вера — это хорошо. Возвышает. Помогает смириться с потерями. Что вы, собственно, хотели? Только кратко и конкретно.

— Так ведь… вернулись бы вы. Без вас — и жизнь не жизнь.

— Вернуться?! — недобро сощурился Новый. — Это ваша личная просьба или мнение коллектива?

— Моя! — Ковалев истово ударил себя в грудь. — Моя просьба! Умоляю вас… умоляю…

— Меня поставили на это место, чтобы я выполнял свою работу. И ваша провокационная реплика ничего не изменит. Впредь я попрошу вас, молодой человек, — нет, настоятельно порекомендую, — не подходите ко мне и не беспокойте подобной ахинеей.

Хозяин проследовал дальше, а Ковалев остался, чувствуя себя оплеванным.

«Какой он у нас демократ… — полз из открытых дверей восхищенный шепоток. — Надо же, с простыми прапорами в коридоре разговаривает…»

…Подумаешь — Новый! Подумаешь — Главный!.. Ковалев злился, прокручивая в голове незадавшийся разговор. Будем считать, собеседники друг друга не услышали. Или Хозяин дал понять, что в услугах носителя более не нуждается? От этого предположения тисками сдавливало грудь, и злость отступала…

А ведь Хозяин не случайно заговорил про веру и про смирение! Это был намек. Дескать, иди в монастырь, Ковалев, одна тебе туда дорога, другой не дано, — только там, смирившись со своей бесполостью, обретешь ты покой… Не хочу в монастырь! — он даже вскочил со стула, удивив сослуживцев, сидевших в той же комнате.

Нужна еще попытка. Еще разговор. Но не в Управлении, а где-нибудь в неформальной обстановке. Где именно? Скажем, в церкви, коли уж речь зашла о вере… нет, чепуха. Ковалев никогда в церковь не ходил, так с какой стати Хозяину это делать? Всю жизнь они посещали одни и те же места. Кафе, стадион, бассейн, тренажерный зал, боулинг… Вот оно! — понял Ковалев. Боулинг-клуб. Сколько вечеров они там провели, восхищая публику страйками и заодно цепляя девочек, — не сосчитать. Хозяин не пропустит это место, непременно появится…

Тем же вечером наш герой приоделся и засел в боулинг-клубе. Не играл, просто тянул пиво за столиком. Компаньоны из бывшей его лиги подходили, зазывали к дорожкам, — он не соглашался, не то настроение было.

Он очень волновался.

Хозяин явился как раз к турниру. Причем, не один — в сопровождении все той же пары омоновцев, переодетых в штатское. Оформился у центральной стойки, сменил обувь. Вынул из локера, то есть личного шкафчика, собственный шар (!), и сразу — в игровую зону.

Спортивный костюмчик, как и прежде погоны, дьявольски шел Хозяину.

Ковалев сдержал первый порыв (бежать, лететь к Нему!), не повторил прошлой ошибки. Наблюдал, выжидая. Фрэйм за фрэймом Хозяин отрывался от остальных игроков, точно посылая шар фирменным полуроллером. Это был любимый бросок Ковалева — полуроллер. Ковалев смотрел, переполняясь гордостью, узнавая в Хозяине себя, и непроизвольно дергал конечностями, вовлеченный в Его движения. Пятью страйками подряд Хозяин закончил гейм. Вокруг визжали и восторженно хлопали в ладоши. Разгоряченный победитель поклонился с небрежностью, принял в награду от клуба бутылку коньяка (которую тотчас же отдал своим телохранителям) и направился к бару. На губах Его блуждала улыбка.

Ждать далее было ни к чему. Ковалев подошел и пугливо встал чуть поодаль.

— Товарищ полковник, я хотел попросить у вас прощения…

Телохранители грозно сомкнулись. Хозяин обернулся и успокаивающе похлопал их по спинам.

— Ах, опять вы, — молвил он устало. — Сударь мой, я начинаю думать, что вы меня преследуете.

— Видите ли, случилось недоразумение… — начал было Ковалев, приблизившись. Хозяин нетерпеливо перебил его:

— Да, явное недоразумение. И мне казалось, что мы справились с ним еще в прошлую нашу встречу.

Ковалев растерялся.

— Подождите… Ситуация, право, странная. Такой конфуз… вы — сами по себе, я — сам по себе… как это, зачем это?.. — он не нашелся, чем продолжить.

— Послушайте, прапорщик, мое терпение не безгранично. Не сочтите за оскорбление, но вы меня утомляете.

Ковалев вдруг упал на колени.