Сержант, плюнув, прыгнул в машину. «УАЗ» рванул с места.

Они, разом замолчав, прошли еще дальше. Включившиеся в нем часы продолжали тикать.

– Проспект Буденного – туда, – сказал он, оглядываясь.

– Найду, – коротко и хрипло сказала она.

– Ты…

– Не пропаду, иди. – Инка спрятала трясущиеся руки глубоко в карман плаща, пакет с курткой задрался.

– Хорошо. – Часы тикали все громче. – Я вернусь. Не уезжай пока со своим математиком.

– Не уеду, иди.

– Будь осторожна. Сейчас к вообще. Я вернусь, и мы поговорим про того типа. Увидишь еще раз – беги от него что есть мочи. Послушай утренние новости по городу.

– Да иди же ты!…

Вспомнив, он сунул ей бумажник, откуда заранее вынул паспорт. Там остались только деньги и карточки.

Оглянулся всего раз, но высокой фигуры с перетянутой тонкой талией на освещенной улице уже не было. Она тоже умела уходить, Инка.

«Это похоже на игру в контрразведку», – сказала она по дороге.

«Похоже, – согласился он. – На игру».

Он не мог допустить, чтобы его задержали, что наверняка произошло бы, попадись он один. Отпуская в этот Мир, ему совершенно точно дали понять, что всего одна оплошность, одно невозвращение к сроку – и путь сюда будет навсегда закрыт.

«Похоже на игру», – твердил он про себя, обходя широким кругом место, куда стягивались милицейские машины. Зашел сзади, через скопление старых гаражей в яблонях.

Кучу листьев, в которые он прыгнул с крыши крайнего гаража, сегодня сдвинули в процессе осмотра места трагедии метров на десять, но роли это уже не играло. Вспыхнувшие прожекторные фонари оставленного на всякий случай поста – он обошел и пост, видя и чуя во тьме, – не высветили никого, потому что там никого и не было.

Глава 2

Ему, как всегда, пришлось возвращаться по общей тропе, набитой от выхода из Тэнара, и, как всегда, было противно видеть кучки дерьма, оставленные густо вдоль тропы, и перешагивать оставленные прямо на тропе, и перепрыгивать раздавленные. Через два колена ущелье расширялось, там будет посвободнее.

Его сперва удивляло, как это люди – здесь, до лагеря, они еще были людьми, как это ни странно, да и в лагере оставались многие – могут так беспардонно гадить, отправляясь по последней своей дороге. Но он припомнил, как там, в том Мире, выглядят обочины любых военных дорог любой войны – скажем, что он видел когда-то сам, дорогу на Кандагар, – и удивление само собой испарилось.

«Да и то сказать, это ведь смотря с какой стороны считать. Последняя дорога… Она же для них и первая. Последняя – оттуда, первая – сюда. Для всех них, кто здесь все-таки очутился, это же целое откровение. Оказывается, «там», в смысле тут, что-то все-таки есть, и не врали попы и проповедники всех мастей, и не врали те, кто возвращался, например, после временной остановки сердца, и вообще – живем! живем, наплевав на всякие шиши, братцы!… Конечно, что считать за жизнь…»

Он перепрыгнул целую натоптанную площадку с парой вбитых бумажных клочков.

«Неужели у них действительно так подпирает? И именно здесь? Всегда тут бывает навалено больше всего. Может, просто реакция? Скорее всего».

За поворотом действительно стало попросторней, стены отступили, кому приспичивало, могли отходить за выступы. Хотя от танатов особо не отойдешь… Он начал длинный спуск по тропе, идущей уступами.

«А куда – сюда, вы знаете? Выйдя из ущелья, первое, что вы видите, – лагерь, палаточный городок от подножия до самой кромки воды, протянувшийся в обе стороны, сколько хватает глаз. Нет, первое, конечно, – это Река, а уж лагерь у подошвы Горы потом. Или я просто уже сам слишком привык и не могу адекватно перенести на себя чувства, которые каждый из них должен испытывать после наползающей ощутимо на грудь черноты, отчаяния, страха и, весьма вероятно, немалой боли, а то и долгой отвратительной болезни… Хотелось бы мне тоже знать это поточнее, куда на самом деле – сюда…»

Что здесь было действительно постоянным – это Река, черная, блестящая, медленно и величаво несущая свои воды, и – Тот берег, едва видимый вдали. Даже сход с тропы зачастую оказывался совсем не в том месте, где был совсем недавно.

Небо тоже менялось. То затянутое низкими серыми тучами, сквозь которые едва пробивался рассеянный свет, оно создавало впечатление непрекращающихся сумерек. То, напротив, тучи растягивались какими-то верхними, не достигающими поверхности ветрами, и тогда лагерь, Реку и пристань на Реке и вообще все освещали две неподвижные, будто приколоченные к черному беззвездному бархату полные луны, расположившиеся друг против друга, как два наглых пятака – над Тем берегом и над этим.

Еще когда ему было интересно, он пробовал выяснить для себя, разузнать в лагере, видел ли кто-нибудь в тех своих жизнях нечто подобное, хотя бы во сне, но разговоры, которые он сумел услышать, касавшиеся этой темы, заставляли думать, что нет. Не видели и не представляли себе ничего похожего. Даже те, кто – подавляющее меньшинство – давал себе труд задумываться на соответствующие темы.

Две луны в небе были даже большим потрясением для многих, чем все остальное.

«По крайней мере сначала», – подумал он, перепрыгивая в узком месте через курящуюся Священную Расщелину.

«Тоже бред. Что здесь может быть священного? Для кого? Подумаешь, то один, то другой новичок из очередной партии, пригнанной танатами, – то есть из тех, кто еще не перестал дышать, – вдохнув эти испарения, начинает вещать и прорицать. Ничего, кроме как указать, кто попадет на следующую Ладью, новоявленные пифии не могут. Но подобные оракулы и сами обычно оказываются на той же Ладье, и снова лагерь ждет новых.

Как и остальное, этот порядок был здесь до меня, чему удивляться, конечно, не приходится. А иногда находятся счастливчики, кому светит прямиком в Тоннель, и их называют те же оракулы. И никогда не обмолвились ни словом о тех, кого я увожу пешком. Вот это точно удивительно…»

С последнего уступа, откуда тропа, превратившаяся по ходу дела в широкую дорогу, спускалась прямо к лагерю, он всмотрелся в приблизившуюся панораму островерхих шатров, домиков и плоских брезентовых крыш.

Все правильно, выход опять сместился. В прошлый раз пристань была далеко по правую руку, теперь же почти точно напротив. Или то было в поза или даже позапозапропшый раз? Или перемещается сама пристань? Но нет, вон красная с синим, кажущаяся отсюда бурой с черным квадратная палатка Локо-дурачка, она как была, так и осталась через две линии от той, что ведет напрямик к причалу. Ладья у пирса не болтается, значит, предстоит что-то другое.

«Пришла новая партия. Посмотрим, что предстоит в связи с этим делать. Что-нибудь. Не то, так это. Посмотрим».

Он лукавил. Он знал, что предстоит, и ему было плохо от этого своего знания.

Быстрыми шагами, почти бегом добрался он до крайних палаток, где его, завидя издали, уже встречали.

– Здравствуйте!

– …вуйте!…

– Добрый день.

– Здра…

– Добрый вечер.

Это те, кто еще не отвык от времени. Внешне они все ничуть не менялись. Переставали дышать, начинали общаться, не разжимая губ, но голоса так же звучали в неподвижном ледяном воздухе, который многим из них уже не был нужен. Было ли это какой-то разновидностью телепатии? Все могло быть. Даже темперамента – по крайней мере, в рассуждениях, дискуссиях, а то и шумных спорах – многие из них не утрачивали. Не все.

– Господин Харон, вы не знаете, когда будет' следующий рейс?

– Эй, Харон, сколько можно ждать, мы торчим здесь уже год!

– Месяц…

– Для тебя месяц, для меня год… Слышишь ты, бревно глухонемое?!

– Дяденька Харон, а где мои мама и папа?

Вот еще к чему он не мог привыкнуть – что тут бывали и детишки. Немного и нечасто, но бывали. Почти в каждой новой партии шло два-три заплаканных, испуганных малыша. Они жались к взрослым, и те обычно принимали их, вели с собой, ободряя и успокаивая, сами растерянно озираясь, хотя бы давали палец, но случалось, что детей отталкивали. Танатам, гнавшим партию, было все равно, они подхлестывали и грозили мечами всем отстающим без разбору. Только в лагере, попав в какую-никакую устоявшуюся среду, вновь прибывшие постепенно успокаивались. Всем находилось место.

– Здравствуйте, здравствуйте, как поживаете?… О, я смотрю, вы уже перестали дышать - вот вы, вы, я вас имею в виду! – это отрадно, прекрасный признак, вселяет надежды… Нет, я не знаю, когда будет следующий рейс, это зависит не от меня. Я, к сожалению, всего лишь глухонемое бессловесное бревно, которое иногда отчего-то оказывается у штурвала, и разбираюсь в здешних порядках едва ли не хуже вашего…

– Харон! Харон, слышишь, зайди потом ко мне. Восемьдесят восьмая линия, рядом с палаткой Локо-дурачка. Я знаю, должен ты слышать меня. Зайди, есть разговор.

Он медленно оглядел, задержавшись, обратившегося. Тот, говоря, еще артикулировал. И грудь под драным комбинезоном «листопад» поднималась и опускалась. И вообще, черт возьми, он казался совсем-совсем живым!

Он вспомнил этого парня. Из предпредыдущей партии. Еще тогда он обратил на парня внимание, потому что парень шел, держа под локоть беременную женщину в холстяном сарафане, а на другой руке у него сидела крохотная девочка, и подумалось: надо же, целая семья, наверное.

Потом он узнал, что парню определили отдельную одноместную палатку, а тех услали на другой конец лагеря, и это тоже – что он нес и вел, оказывается, не своих, помогал чужим на тропе, где самому бы собрать мысленки разбегающиеся, – это тоже способствовало тому, чтобы врезаться в память. Здесь так было не принято.

– Подобрались интересные личности, Харон. Приходи, Харон, хорошо, да?

Так же неспешно оглядывая парня, Харон кивнул.

Бурная деятельность парня в лагере повсеместно натыкалась на инертность обитателей, большинство из которых, утеряв последние живые черты, чем дальше, тем больше впадали в оцепенение и транс (тут поневоле приходилось употреблять определения из Мира живых), а точнее, просто приходило в состояние, которое здесь считалось – да и было – самым естественным.

Танаты в происходящее внутри лагеря не вмешивались, им, похоже, не было никакого дела до того.

«Ты еще не видел, парень, как они становятся прозрачными, твои интересные личности. Ты не знаешь, кого я выгружаю на ту сторону. Ничего, у тебя все впереди, хотя… Может, очередной оракул назовет тебя тем, кто отправляется в Тоннель? Пожалуй, это было бы как раз по тебе. Пожалуй, я был бы за тебя рад».

Харон еще раз кивнул парню и даже позволил себе улыбнуться уголком губ, чего, в общем, старался в лагере не делать. Плохо действовала его улыбка, даже самая искренняя.

«Их психика все-таки находится в угнетенном состоянии, и чужая улыбка производит на них обратное действие. А тем более моя. Мол, вот еще и улыбается, смеется над нами».

Он миновал парня, свернул на прямую линию, ведущую к пристани, где у самого начала пирса стояла его хибарка. Единственное дощатое сооружение во всем лагере.

Как он и подозревал, у дверей хибарки его ждал танат.

– Вот список, – войдя, танат по обыкновению обошелся без предисловий. – Поведешь на Горячую Щель. Как обычно.

– Они не пойдут. В лагере и так ходят всякие разговоры насчет Горячей Щели.

– Они пойдут. – В отличие от обитателей лагеря, танаты его речь слышали. Хотя, возможно, с ним всегда разговаривал один и тот же танат и слышал его только он один. Внешне они были неотличимы друг от друга. Сам он, по крайней мере, отличить не мог.

Одинаковые лица сплошь из складок, будто из сморщенной резины. Одинаковый рост, одинаковые хламиды, одинаковые короткие мечи. Что в этих коротких широких лезвиях черной бронзы было жуткого для обитателей лагеря, Харон понять не мог. Они, кажется, даже не были отточены, эти мечи, но лишь вид их, когда танаты выдергивали их из толстых, вроде войлочных, ножен, повергал гонимых вниз по тропе, или уже обитающих в палатках, или загоняемых на Ладью (да-да, вовсе не каждый, Далеко не каждый рвался туда!) в состояние ступора либо неконтролируемого ужаса.

– Они пойдут, – повторил танат. Танаты тоже обходились без артикуляции. – Они еще будут упрашивать тебя, чтобы ты их отвел. Они – такие. Поищи, – танат засмеялся противным дребезжащим смехом, – среди них кого-нибудь знакомого. Ты ведь по-прежнему ищешь, Харон, не так ли?

– Заткнись, сволочь!

– Спокойно! – Танат уставил свою мерзкую пятнистую ладонь на уровень его глаз. – Держи себя в руках, Харон, а руки держи в карманах! Я только имел в виду, что у тебя есть шанс встретить кого-нибудь из тех, с кем виделся в свой последний «отпуск», не более. Никто не собирался задевать твоих сокровенных – ха-ха! – чувств. Слушай, Перевозчик, зачем они тебе, твои сокровенные чувства? Вот мы обходимся без них, и нам хорошо. Подумай, если захочешь, тебя могли бы от них навсегда избавить. Кому от них польза? Только не говори, что тебе. Ты хороший работник, тебе пойдут навстречу. Хочешь, замолвлю словечко?

– Лучше скажи, когда будет рейс, - проворчал Харон угрюмо. Что взять с таната. Как умеет, он даже проявляет участие и искреннюю заботу. Пусть катится с такой своей заботой.

– Не успел вернуться, как хочешь обратно? Что-то ты зачастил после каждого рейса. Неужели… – танат помялся, – неужели физиология играет такую важную роль? Нам это непонятно.

– Еще бы вам было понятно.

– Что ты хочешь этим сказать? – Иногда, всегда внезапно, в танатах прорезалось болезненное самолюбие, и казалось, они готовы были броситься за случайные, незначащие слова.

– Я хочу сказать, что физиология – совсем не главное, - миролюбиво проговорил он.

– Все равно. – Танат поднялся с лавки, протянутой вдоль стены, Харон встал тоже. – Не можешь излечиться от воспоминаний о жизни? Или как был вольным Стражем? Так учти, твое место там уже занято, и если тебе и позволяются некие вольности,

то это только в счет твоих предыдущих заслуг. А также, – танат выдержал многозначительную паузу, – в расчете на последующую преданность. С порога танат сказал:

– Список у тебя. Извещать начнешь сразу после моего ухода. Как соберешь, так и веди, там их уже ждут. Рейс будет сразу по твоему возвращении от Горячей Щели. Но я бы на твоем месте не возлагал на него особых надежд. Всего один короткий рейс – на «отпуск» не заработаешь. Слишком много работы, Перевозчик, придется потрудиться, покататься туда-сюда. Да и твоя, – танат опять рассыпал в ледяном воздухе пригоршню дребезжащего смеха, – твоя синяя страна, которую ты так ищешь, – как знать, быть может, когда-нибудь Ладья пойдет именно туда?

Харон задохнулся бы, если б мог это сделать.

– Ты!…

– Подумай, о чем я тебе говорил, – донеслось из-за стены. – Излечиться от чувств, от переживаний – это ли не прекрасно? Слишком досадно, если тебя самого не вспомнят только из-за того, что с нашей стороны на берег иной раз выходит и жалостно воет какая-то паршивая трехголовая собака, не так ли? – И снова будто пригоршня камней высыпалась в ржавое ведро.

Он заставил себя усесться обратно.

«Отвлекись. Не думай, откуда они знают. Знают, и все. Пускай. Танат есть танат, пятнистая рожа. И правда, что они все такие пятнистые? Как гиены. Гиены и есть. Хоть бы по пятнам их научиться различать. Завлекательный у него проскочил пассаж о якобы последующей моей преданности. Выходит, впереди тебя ждет что-то еще, а, Харон? Но не будем о далеком. Ближайшие цели – собрать всех по списку, ого, душ с полсотни. Отвести к Горячей Щели, где их, изволите видеть, уже ждут. Небось заслужили. Горячая Щель – это я вам доложу… Раза четыре только и водил туда, но уж явно – отпетых, хотя были чистота и невинность с виду. Танаты никогда не употребляют такие выражения, как «сейчас», «потом», «скоро», «долго», «быстро», да то же самое «никогда». Никаких привязок ко Времени как к чему-то большему, нежели линейная простая цепь событий. Отсчет только от производимого действия – «сразу после моего ухода», например.

То, что я сохранил в себе способность видеть и понимать шире и больше, это в мою пользу говорит или наоборот? Или, может быть, кому-то это здесь нужно?… Синяя страна. Неужели так заметно, что я все еще не потерял надежды отыскать ее? А вместе с нею ту, которая… которую до сих пор…»

Харон растворил скрипучую дверь, шагнул наружу, где вместо полусумрака теперь господствовали две луны. Кроме стола, за которым здесь нечего и некому было есть, в его хибарке имелась длинная лавка, на которой только что сидел танат, и грубые нары, на которых некому было спать. Иногда он вообще не понимал, зачем она нужна, эта его хибарка, но так уж было заведено – дощатый домик у причала занимал Перевозчик. Тоже давно заведено. До него.

Меж палаточных стен на улицах – линиях – лежали четкие двойные пересечения света и тени. Лагерь и без того являл собой унылое зрелище, а при свете двух лун становился особенно мрачным. Самая простая деталь вроде протянутой наперекосяк в общем ряду палаточной растяжки обретала зловещий двойной смысл.

Он решил пройти берегом до самых первых линий, оттуда и начать. В списке упоминались линии с десятых по сто сороковые, практически по всему лагерю. Ну да так оно в подобных случаях и бывает, приходится разыскивать и разговаривать с каждым в отдельности.

«А написано от руки, коряво и чернилами. Кто их… не составляет, нет, это уж совсем не понять, но кто их хотя бы переписывает, эти списки? Танаты?»

Идя влажной кромкой, он знал, что не оставляет за собой отпечатков, как не оставляют ни малейшего следа мелкие аккуратные волны, облизывающие слежавшийся, твердый, как стекло, зернисто-песчаный берег. Плотный крупный песок был абсолютно черным, похожим на вулканический, но на самом деле своим цветом он обязан воде Реки. Все, что соприкасалось с ее водами достаточно долго, – чернело. Борта всех без исключения Ладей, которые ему довелось здесь видеть, почти до самых планширей несли траурную окраску. Лопасти весел – на Ладьях, где были весла – глянцевели антрацитом. Сваи причала казались высеченными из черного Лабрадора, хотя это был дуб – вечный дуб, целая дубрава, вырубленная в Священной Роще на южной оконечности Пелопоннеса, неподалеку от входа в Тэнар…

Разумеется, он отдавал себе отчет, что за этими рождающимися у него названиями, из которых больше половины он не знал, с чем соотнести, ничего конкретного не стоит. Нет и никогда не было никакой Священной Рощи. Старался он припомнить, да так и не смог, отчего ущелье, по которому идет единственная тропа оттуда сюда, его тянет называть именно Тэнаром. Откуда он вообще взял, что танаты – это танаты? А не тонтон-макуты или красные какие-нибудь кхмеры?

«Про Таната – бога смерти я еще кое-как вспомнил. Правда, был он в единственном числе, черный, а не пятнистый, с огромными крыльями и длинным острым мечом. Эти совсем на него не похожи. Обмылки… Если серьезно, то идет, должно быть, замещение аналогиями, вытащенными из моего же подсознания. Но хорошенькое «из моего», если терминологию эту использует весь лагерь?…»

Дойдя до кучи черного плавника, собранной кем-то и когда-то, которая обозначала десятые линии, он свернул внутрь. Отсюда уже можно было увидеть, где кончаются палатки. За крайними – первыми, ибо отсчет шел от них – были только тьма и мгла, да отроги Горы подступали к самой воде.

Принятая нумерация линий была, так сказать, чисто изустной. Никаких табличек не было – как и собственных имен у тех, кто попадал сюда. Имена, даже если кто-то из последних сил цеплялся за них, быстро истирались в гаснущей памяти, и это был один из признаков, по которому различались старожилы и вновь прибывшие.

В своих сборах Харону приходилось все больше руководствоваться принципом: «Да ты пальцем покажи!» Списки составлялись с уймой лишних слов и не всегда точно описанных деталей.

Здесь, на одиннадцатой, если правильно вышел, линии, ему требовалось найти «желтую палатку с двойным входом и печкой позади сбоку».

Поначалу на сборы он тратил огромное количество… опять чуть было не подумал по привычке – времени, но потом на самом деле удостоверился, что тут это не имеет никакого значения.

Танат, к которому он обратился со своими недоумениями и, смешно сказать, чем-то вроде рационализаторских предложений, его попросту не понял.

«Что немудрено. Да ведь и проделывать эту работу – искать, собирать, увозить-уводить – приходится в общем-то одному мне. Какой от танатов прок – только если кто-то один, а за ним, по цепочке, и другие, начинают артачиться – тогда… Загонщики. Остальных же эти нелепицы организации – вот выразился-то, а?! – не касаются. Что такое единица, пусть это даже сам Перевозчик? У остальных иные заботы, иные страдания. Что ждет за Рекой – вот их вопрос вопросов. Почти каждый, самый оцепенелый и инертный, что-то такое предчувствует, предугадывает, подозревает…»

юдоль горечи и печали печалью а не болью наполнено все здесь