– А зачем они топят людей? – Жалена прикрылась уголком одеяла, спасаясь от промозглой сырости, дышащей в спину. Кошка смилостивилась, подъела творог и свернулась клубочком у хозяйского бока.

– Чаще всего – по недомыслию. Особенно те, что умерли во младенчестве. Им больше поиграть, внимание привлечь – женское, материнское… Такие белье из рук вырывают, лески путают, лодки качают… Самоубийцы чаще мстят кому-нибудь, но могут и просто позавидовать, если парень с девушкой у них на виду милуются.

В лесу ухнула-пожаловалась сова, ей ответил древесный скрип под трепенувшими крыльями ветра. Пасутся тучи на небе, уходить не торопятся – слизали все звезды, заслонили луну крутыми спинами. Не отогнало пламя мрак, лишь раздвинуло. Пуще прежнего сгустилась тьма за спинами, не согревает сердце даже круг, заботливо очерченный ножом. Знать бы наверняка, что заповедна для нечисти проторенная железом бороздка, что не достанет до спящего, даже протянув лапу…

– Ты думаешь, она утопилась? – после долгого молчания спросила Жалена. – Жена скупщика, Вальжина?

– Думаю, – согласился он. Он думал о многом. О Вальжине – не в последнюю очередь. Но не только о ней.

– Но тела так и не нашли, – напомнила девушка. – Третья седмица пошла, пора бы ему и всплыть. Разве что под корчи затянуло…

Он не возражал. Просто не любил рассуждать вслух, потому и разговора не поддерживал. Может, и затянуло. Может, оттого русалки и лютуют – вытолкнуть тело не могут, а терпеть его в своих угодьях мочи нет? Или он что-то упустил, и вовсе не в Вальжине дело?

А Жалена смотрела, как пляшут язычки пламени в его немигающих, скованных думой глазах, обращенных к костру, и все пыталась угадать, с кем свела ее судьба. На простого селянина не похож, княжьей стати тоже что-то не видать, как и кметской выправки. То стужей от него веет, то погреться рядышком тянет. Словно стоишь летним вечером на берегу реки: вода теплом исходит, а шаг в сторону ступи – земля ноги холодит…

– Может, поспрашивать в деревне, не скидывала ли какая баба? – предложила она, вытравливая из себя ненужное любопытство.

– Так они тебе и скажут! – Он иронично хмыкнул и сморгнул, отвлекаясь.

Она поняла, что сморозила глупость. Конечно, не скажут. Замужние остерегутся сглаза, незамужние – позора.

– Вот потому-то, – сказал он, почесывая кошку за ухом, – порядочные ведьмари и не варят «нужных» зелий для глупых девок, которые сперва тешатся, а потом плачутся…

И снова сквозь тишину проступил скрипящий говорок леса.

Ивор не притворялся спящим. Так само выходило. Не поднимая век, он услышал, как Жалена смахнула рукой непрошеную слезу, буркнула: «а, пропади оно все пропадом…» и, подтянув ноги к животу, глубоко вздохнула, оставляя все печали и хлопоты завтрашнему дню.

К ведьмарю сон не шел. Тревожила неотвязная мысль – за что самоубийца так ополчилась на людей? Сама себя жизни лишила, самой бы и ответ держать. А если – не сама? Подтолкнул кто? И так нескладно, и эдак – убитые в русалок не перекидываются.

Он решительно отбросил одеяло, встряхнулся. Кошка приподняла голову и лениво проводила глазами скакнувшего в темноту зверя.

***

Жалена проснулась первой. Утро выдалось холодное и пасмурное, серебряные иголочки инея проросли в трещинах коры, земля побледнела, выцвела, как всегда бывает перед первым снегом. Кметка поворошила угли, подбросила в костер несколько веток, и дула, зайдя с подветренной стороны, пока они не занялись трескучим пламенем.

Ивор спал, а вот кошка сидела у него на груди и по-человечьи серьезно наблюдала за хлопотами Жалены. Желтые глаза светились изнутри. На черной треугольной мордочке они казались огромными.

– Чего уставилась? – шепотом спросила девушка. – Спи себе.

Кошка смотрела на нее, не смаргивая.

Поздновато Жалена смекнула, что ведьмарь солгал. Не нужен ему был рассвет, а если бы и понадобился – небось сыскал бы дорогу и впотьмах. Вспомнилась любимая бабкина присказка: во селе шагом да боком, а в лесу птичьим криком, волчьим скоком. Просто не захотел ночевать под крышей. Или сразу решил, что не пустят? Глупости, в клеть небось пустили бы. Значит, не захотел… Почему?

Кошка встрепенулась, прислушиваясь. Соступила на мерзлую землю, зябко потопталась, глядя в сторону озера.

Теперь и Жалена услышала жалобный, приглушенный расстоянием детский плач. Сразу подумалось – отстала от непоседливой ребячьей ватаги чья-то младшая сестренка, надумала домой вернуться, а вышла прямиком к страшному Крылу. Где уж тут не растеряться, не расплакаться!

Жалена кинула взгляд на безмятежно спящего ведьмаря. «Рассвет проспал, и служба моя тебе без надобности» – с горечью подумала она. Пожалел ее гордость, не сказал давеча: «Да на что ты мне сдалась, только под ногами путаться будешь, еще увидишь, чего не следует…».

«Пойду, подберу девчонку» – решила Жалена. – «Солнце, хоть и не показывается, давно горбушкой из-за земли выглянуло. Водяницы же еще до рассвета в омута попрятались».

Кошка увязалась за ней – черная беззвучная тень на тонких лапках. Странно она смотрелась в лесу – не то неведомый зверек, не то пакостница-шешка[14] прибилась к одинокой путнице, семенит торопливо, боясь упустить поживу.

Изо рта вырывался белый парок, в груди пощипывало; одно хорошо – замерзла грязь, сапоги больше не промокали и идти было легко, весело.

Озеро открылось Жалене внезапно: впереди то ли сгустился лес, то ли припала к земле и без того низкая туча; еще десяток шагов – и далекая, казалось, чернота в одночасье обернулась водной гладью, мрачной и неприветливой. Тростниковые перья Лебяжьего Крыла, сухостой выше человеческого роста, по-змеиному шипели-шуршали на ветру. В разрывах серел песок, клоки черных мертвых водорослей тщились выползти на берег, отчаянно цепляясь за него колючими лапами. Вглубь затоки уходили на пару-тройку саженей простенькие, но добротные мостки – две длинные доски, без гвоздей пригнанные ко вбитым в дно кольям. Бросилась в глаза знакомая прогалинка у воды; были тут и Жаленины следы; зато не сохранилось, к ее великой досаде, ни единого отпечатка убийцы, как, впрочем, и убиенного – любопытные вытоптали подчистую, весной, поди, и трава не сразу вырастет.

Недоброе было озеро. Чистое, спокойное, а вот – недоброе, и все тут. И плача Жалена больше не слышала. Покрутила головой – никого. Опоздала?

Кошка пробежалась по мосткам, замерла на самом краешке, подавшись вперед и вниз, словно высматривая неосторожную рыбку, и вдруг замяукала – тонко, с примурлыкиванием, словно подзывая котенка.

Тростники на миг прильнули к озерной глади, трепеща от натуги под тяжелой ладонью ветра, а когда выпрямились – в воде у самого берега стояла девочка. Хрупкая, большеглазая, сквозь тонкую льняную рубашонку просвечивает худенькое тельце. Развеваются по ветру пушистые льняные волосенки, скользят по ним зеленоватые блики, как по беспокойной речной воде… В широко распахнутых глазах – боль, мольба, недоумение. «Помоги мне, добрая женщина… – упрашивали зеленые, как молодая травка, глаза. – Забери меня отсюда, окажи милость… Холодно тут, страшно…»

Жалена, как зачарованная, шагнула вперед. Льдистым хрустом отозвалась замерзшая трава под сапогами. Скрипнул песок.

Девочка попятилась, маня взглядом. Колыхнулись волосы, колыхнулась мертвая трава в воде, жалобно заскрипели-засвистели тростинки.

– Стой, дура! – резкий, злой голос хлестнул мокрым кнутом, жесткая рука перехватила поперек живота. – Кому сказано было – не ходи!

– Пусти! – закричала-забилась девушка, силясь вырваться. Ведьмарь держал крепко, надежно, хоть и одной рукой – вторая лихорадочно царапала мечом песок вокруг ног. Девочка печально посмотрела на Жалену, да и пошла себе дальше, на глубину. Шла – как по тропинке с горы спускалась, неспешно, ровно. Вот уже по пояс ей вода. По грудь. Обернулась – и Жалена обомлела, перестала вырываться, затрепетала всем телом.

На нее смотрела молодая женщина с пустыми, остановившимися, как у покойницы, глазами. Светлые волосы стлались по воде рябью.

Ведьмарь докончил круг на прибрежном песке.

Сморгнула Жалена – ни девочки, ни женщины. Стелется над водой белый туман, жалобно шепчутся волны с берегом.

– Что это было? – прошептала она, словно выныривая разумом из этого тумана, этого шелеста. – Привиделось, что ль?

– Привиделось! – передразнил он. – Дно тебе речное привиделось, рыбы да раки. Вытащили бы багром из затоки через три дня, черную и распухшую. С выеденными глазами.

Ноги у Жалены подкосились, он осторожно усадил ее на землю, переступил и пошел к мосткам, на ходу распуская пояс.

– Ты куда? – глупо спросила она, оборачиваясь ему вслед.

– Туда, – в лад ей ответил ведьмарь, стягивая рубашку.

– Там же … эта… – голос дрогнул, сорвался на протяжный всхлип.

– Ну да, – с непроницаемым лицом подтвердил он и, повернувшись к краю дощатого настила, без раздумий бросился в воду. Ни плеска, ни брызг – только узким клином вскипели под водой белые пузыри. Ведьмарь вынырнул саженей за пять, оглянулся и погреб на глубину. Странно плыл – руками вроде разводил в стороны, как положено, а вот ноги держал вместе, изгибая вверх-вниз. Словно не ноги у него были, а цельный хвост рыбий. Потом снова нырнул – и с концами. Только вильнула ко дну черная сомовья тень.

Она досчитала до седьмой сотни и сбилась. Страх холодной водой растекся внизу живота. Утоп? Утопили? Но тут прямо возле мостков из воды высунулась рука с растопыренными пальцами, ухватилась за край доски, и Ивор, отфыркиваясь, подтянулся на руках, вырываясь из цепких объятий озера. Выбравшись, встряхнулся, как зверь – всем телом, только черными горьчцами разбились о дощатый настил сброшенные капли. Начал одеваться, пристукивая зубами от холода, то и дело поглядывая в сторону озера.

– Ну что? – не вытерпела Жалена.

Он молча показал рукой. Совсем недалеко от мостков, саженях в десяти, медленно поднималось из омута обезображенное тленом и речной живностью тело утопленницы. Первой пробила воду голова, распущенные волосы заколыхались вокруг нее белым саваном, потом тело выровнялось, показалась спина в разорванном до пояса платье, ярким цветком распустилась вокруг бедер черно-красная клетчатая понева, мелькнули иссиня-черные ступни.

Стянутые веревкой чуть повыше косточек.

Все три седмицы труп Вальжаны стоймя стоял в толще воды, притороченный к камню длинной веревкой.

***

Им пришлось повозиться, вытаскивая труп на берег. Сначала подтянули его к мосткам, зацепив подол выломанной в орешнике жердью, затем ведьмарь выловил конец веревки и поволок утопленницу вдоль мостков. Она то и дело задевала опорные столбы, норовила вильнуть под настил, и Жалена, уткнувшись носом в рукав, направляла ее все той же жердью. Когда ноги Вальжины уже заскребли по песку, голова неожиданно повернулась лицом вверх, и стало видно, что шея женщины сломана, а перед тем перерезана ножом до самого хребта. На безглазом лице застыла жуткая гримаса, распухший язык раздвинул челюсти, словно дразнясь.

Жалена, в глубине души честя себя во все корки, перебежала на подветренную сторону. Утопленница не имела ничего общего с девчушкой-девушкой, заманившей кметку к озеру. Она и на человека-то мало походила. Жалена заставила себя присмотреться. Нет, у Вальжины нос с приметной горбинкой, а у водяницы был прямой, ладненький.

А потом девушка увидела двойную красную нитку, выглянувшую из-под задранного до локтя рукава, и у Жалены защемило в груди, стало пусто и холодно на месте сердца; словно остановилось оно, потрясенное жестокостью убийцы. Вальжина повязала нить не простым узлом, как обычный оберег против сглаза, а мудрено заложила петельками. Женщине в тяжести нельзя вязать узлов – иначе, говорят, дитя во чреве расти перестанет.

Ведьмарь тоже это заметил. Но не побледнел, не отшатнулся – достал из-за спины меч.

Жалена зажала рот рукой, отвернулась. Как мысли прочь не уводила, как не твердила себе: «Не думай!», а все удержаться не смогла. Сначала только камыши шуршали, а потом захрустело мерзко, влажно, рванулся на волю гнилой дух из взрезанного чрева.

И глянуть жутко, и слушать мочи нет.

Девушка обернулась. Ведьмарь, приспустив правое плечо, кончиком меча раздвигал в стороны мертвую плоть. Лицо у него было непроницаемое.

– Поди глянь, – позвал он.

Не страшно по полю бранному после сечи ходить, не впервой товарищей погибших обмывать, но такого видовища и врагу лютому не пожелаешь. Может, и пересилила бы себя Жалена, удержала ком в горле, да как пахнуло в нос лежалой мертвечиной, только в поясе перегнуться и поспела.

– Девочка, – словно бы не замечая, сказал Ивор. Пошел отполаскивать меч в воде, оттирать песком, пока Жалена, прижавшись к березке, переводила дыхание, попеременно терзаемая дурнотой и жгучим стыдом.

Ведьмарь легонько провел рукой по воде. Она ткнулась ему в ладонь, как живая. Признала, пошла рябью, чуть слышно всхлипнула-пожаловалась лизнувшей песок волной.

– Дай мне один день, – тихо сказал Ивор.

Вода согласно вздрогнула вода и разгладилась.

Ведьмарь обернулся. Кметка стояла неподалеку, невидяще глядя в сторону леса.

– Людей надо бы позвать, – повысил он голос, поднимаясь. – Пусть захоронят как положено.

Помолчал и добавил:

– Не тронут водяницы. Да скажи: ночи не пройдет – узнаю, чьих рук дело.

– Хорошо, – безропотно согласилась она и быстро зашагала по тропе обратно в селение.

Кошка подбежала к ведьмарю и, виновато мяукнув, потерлась о его ноги.

– Бабье вы, бабье дурное… – беззлобно сказал Ивор, подхватывая ее на руки. – Одна на мавкин плач купилась, вторая в одиночку управиться решила… бестолочь…

***

Всем доподлинно известно: бортник кумится с Лешим, кузнец со Зничем, а мельник с Водяным. Как же иначе? Леший пчел в борти приводит, Знич огонь раздувает, Водяной колесо мельничное крутит без устали. Без эдаких помощников поди-ка собери медку, выкуй подкову да сдвинь каменные жернова! Волей-неволей приходится людям знаться и ладить с грозными покровителями своего ремесла, щедрыми подношениями благодарить за подмогу да опеку.

Любое озеро – как солнышко: отовсюду бегут-поспешают к нему ручьи-лучики, мутными бурунами скатываются с горок после дождя, тянутся хрустальными ниточками из любопытных глазков криниц. Один из таких лучиков и угодил в западню плотины, заметался в загодя отрытой ямине, ища отдушину. Отыскал – и натужно провернулось широкое колесо, хлопнуло по воде широкой лопастью, ожили, разогрелись друг о друга жернова и пошли молоть рожь да пшеницу, домовитым хозяйкам на радость.

Ведьмарь издалека углядел копошившегося у плотины человека, с приговором сыплющего вдоль мельничного колеса белые комочки из миски. При первых заморозках, когда вода у берега покроется тонкой корочкой льда, опытный мельник умасливает Водяного нутряным жиром, свиным или коровьим – «чтобы колеса не скрипели». Иначе смазки для колес не наберешься: Водяной за зиму слижет ее с буксов и осей, намертво заклинит хитроумное устройство, хоть ты перекладывай его по весне.

В прежние времена, говорят, в плотину живьем замуровывали сирот – чтобы умилостивить Водяного, чтобы не размыл, осерчав, плотину, не сорвал колесо – да паводком, насмехаясь, не забросил на крышу мельницы. Нынче же в залог Водяному оставляют курицу – а может, брешут мельники, что только курицу… Кто с духами знается, тому веры нету.

Через поле к плотине неспешно брели два коня – гнедой да белый с редким черным крапом. Гнедой гордо помахивал длинным черным хвостом, белый сиротливо поджимал голую репицу, без спросу обстриженную шкодливыми мальчишками на лески. Кони шли бок о бок, и Ивор не сразу углядел между ними маленькую девочку, беспечно сжимавшую в правом кулачке поводья обоих жеребцов. В левой руке девочка несла ветку калины, тронутую морозом: льдисто-прозрачными стали яркие ягоды в кистях, растеряв половину горечи. Могучие кони смирно трусили за малявкой, едва достигавшей их животов.

Его тоже заметили.

– Ведьмарь идет! – вскрикнула-взвизгнула девчушка. Вздрогнул, обернулся мельник, любопытно выглянула из оконца светловолосая девушка, чернившая брови угольком. Выпустив поводья, девочка побежала навстречу пригнувшемуся ведьмарю и с радостным: «Ивор!» повисла у него на шее. Ведьмарь выпрямился, поудобнее перехватил девочку и пошел навстречу мельнику, торопливо спускавшемуся с плотины.

– Знатные нынче гости к нам пожаловали, как я погляжу! – подходя, добродушно заметил мельник. Вытер сальные руки о передник, протянул гостю правую ладонь.

– Нашел знать… – усмехнулся ведьмарь, спуская девочку на землю и отвечая на рукопожатие.

Рыжко и Сивко подумали-подумали, да и пошли себе в ворота конюшни, точно зная, что за время их прогулки в яслях появилось душистое клеверное сено.

– По чью головушку заявился, старый ворон?

Ивор чуть крепче стиснул пальцы.

– По твою, Еловит…

– Врешь, не возьмешь! – уверенно сказал мельник, в свой черед выжимая руку.

Покряхтели и рассмеялись, расцепились, потряхивая занемевшими пальцами.

– Порыбачить, поди, надумал? Не поздновато ли спохватился?

– В самый раз. Вот только червей для наживки у тебя накопаю.

– Этого добра навалом. Что ж, заходи, гостем будешь. – Еловит гостеприимно показал на свою избу-мельницу, помаленьку пыхающую дымком сквозь закопченный душник[15] в верхнем венце.[16]

Чернобровая красавица распахнула дверь им навстречу, смущенно улыбнулась ведьмарю и попыталась было выскользнуть во двор, отгородившись гостем от мельника, да Еловит ловко цопнул ее за беличий ворот кожушка.

– Куда, негодница?!

– Ой, батюшка, пусти! – взмолилась девушка. – Я недалече, до Проськи и обратно!