– Не беда. Человек не может все знать. Но тогда вам просто придется мне поверить. Любой человек в физическом плане представляет собой сложение колебаний. И звук – колебания воздуха. И свет, если на то пошло, не что иное, как электромагнитные колебания, но световых симфоний у нас пока не пишут... А на примере звука объяснить волновую структуру вещей понятнее и проще. Мелодии звучат, мелодии взаимодействуют друг с другом. Для того, чтобы изменить жизнь, нужно изменять мелодии, настраивать инструменты. Опуская дремучую теорию, скажу: вам надо петь, Машенька! Петь, петь и петь!

– А что? Современную музыку, или, скажем, арии?

Земляникин насторожился.

– Какую еще современную музыку? А что вы слушаете, милая? Может, у вас от этого все проблемы?

– Да ничего я особенного не слушаю. Так, музыкальные каналы иногда смотрю.

– Винегрет в музыке недопустим! – возмущенно воскликнул профессор. – Некоторые музыкальные каналы хороши – если ди-джей чувствует музыку, а вы настроены на ди-джея. Да только редко такое бывает. В целом – сплошное оболванивание. Вы ведь не приходите в аптеку, не покупаете там таблетки, какие придется, и не глотаете их горстями? Так и с музыкой. Когда я вижу на улице молодого человека или девушку с наушниками, да еще и взором отстраненным, так и хочется наушники сорвать, а плеер растоптать. Губят себя люди! Лучше бы уж курили...

– Вы серьезно? – Маша, наконец-то, испугалась и положила надкушенный кусочек песочного печенья обратно на блюдце.

– Слегка преувеличиваю, – смутился Земляникин. – Пойдемте на улицу, Маша? Или сначала споем? Вам на улице, наверное, неловко петь будет?

– Не знаю, не пробовала, – ответила девушка.

– Сегодня, значит, попробуем! Но для начала – несколько советов. Можно?

– Затем ведь я к вам и пришла, – кротко вздохнула Мария.

Профессор вновь взял с полки камертон, походил вокруг девушки, постукивая палочкой по резонатору то так, то эдак. Потом вытащил из кармана пиджака кусок стекла – треугольную пирамидку. "Призма" – вспомнила название предмета Маша. Все-таки занятия в кабинете физики не прошли бесследно. Земляникин смотрел на девушку через призму, а потом еще и постукивал по стеклянной пирамидке пальцем.

– Знаете, Машенька, я бы не советовал вам носить зеленое, – сообщил он спустя некоторое время. – В высшей степени хороший цвет, универсальный, но вам не подходит. Звучит не так.

– Цвет? Звучит?

– Конечно. Звучит в комплексе. Цвет – это фоновые звуки. Знаете, ваше зеленое платье все время поет: а-а-а-а! А точнее: ля-ля-ля-ля! – пропел профессор. А ваши прекрасные глаза – на другой ноте. Близкой, но не такой. Возникает диссонанс.

– Вы что, в самом деле слышите?

Андрей Сергеевич приосанился, взглянул на девушку даже с некоторой гордостью и сообщил:

– У меня абсолютный слух. К тому же, ноты выглядят цветными. Распознать ноты в человеке гораздо труднее, чем в чистой мелодии, но я учусь. Все время учусь.

– Понятно...

– Хорошо, что понятно. Теперь мы должны решить, какие еще меры нужно предпринять для исправления вашей судьбы. Полагаю, вам стоит слушать больше классики. В вашем возрасте, с вашими волосами и фигурой вам подойдет ранний Моцарт, Гендель, Паганини. Бетховен – не весь, Стравинский – отчасти... Начните с Моцарта, Моцарт вообще никому еще не навредил, насколько я знаю – только слушают его все меньше.

– И, наверное, нужно подпевать? – Маше стало смешно.

– Можно, очень даже можно. Но еще лучше просто слушать. Вникать. А захочется спеть – садитесь за рояль и напевайте под арпеджио: Ма-ша Цап-ли-на! Очень неплохо получится, вы научитесь слышать свое имя. Помните, что такое арпеджио?

– Помню. До – ми – соль – до, ми – соль – до – ми, и так далее?

– В до-мажоре – да. Но вы попробуйте и другие тональности. Два тона – полутон, три тона – полутон. Большая терция, малая терция, кварта. Найдете свою тональность – половина дела сделана.

– У меня-то нет абсолютного слуха!

– Вы поймете, когда услышите нужное созвучие. Пение помогает даже глухим. Если они способны ощутить вибрации. Знаете, как приятно ощущать вибрацию голоса кожей? Но для этого нужно иметь или очень чувствительную кожу, или пользоваться мощной звукоусиливающей аппаратурой. Если вы больше не хотите чаю, пойдем вниз. Рите скучно, а человек не должен скучать. Это сбивает мелодию.

Профессор сменил мягкие домашние туфли на черные, лакированные, со звонкими каблуками, и они спустились во двор. По дороге Маша заметила, что Земляникин не такой уж низкий – ее роста, а она – метр семьдесят четыре, не так мало. Впрочем, какая разница?

* * *

Рита сидела на лавочке в тени большого тополя и читала толстую книгу в потрепанном бумажном переплете. Похоже, книга оказалась не слишком интересной – так поспешно и радостно девушка ее захлопнула. Окна стоящего поодаль автомобиля были открыты, но радио Кольцова не включила – наверное, исполняла завет профессора, согласно которому музыку нужно слушать строго дозировано.

– Прокатите нас, Маргарита? – спросил профессор.

– Конечно, Андрей Сергеевич! – расцвела девушка. – Куда поедем? На речку, в парк?

– Пожалуй, лучше на реку или на озеро, – задумчиво проговорил Земляникин. – Давно я не слышал наших медленных, спокойных рек. Соскучился. Да и Машеньке на пользу пойдет. У нее окружение совсем неправильное. Ей больше надо с речками, полянками, деревьями дружить. В квартире что-то изменить. Вы пригласите меня к себе, Машенька? После речки?

– Да, – неожиданно согласилась Маша, хотя прежде посчитала бы такое предложение двусмысленным, а то и, того хуже, недвусмысленным.

Девушки, словно сами собой, стали одна по левую руку от профессора, другая – по правую, и направились к машине. От соседнего подъезда отделилась крупная помятая фигура небритого и нетвердо стоящего на ногах субъекта. Потом и сивухой от него разило за два метра.

– Э, козел бородатый, где таких девок подцепил? – хрипло спросил мужчина, обращаясь к Земляникину. – Козы, пошли со мной, с настоящим мужчиной. Ик.

Профессор нисколько не смутился. Сделав шаг вперед, он, глядя в глаза верзиле, который был на голову выше его и раза в полтора шире, пропел:

– Ми. Ми. Ля – фа – до. Ре – ми.

Верзила неожиданно вздрогнул, всхлипнул, закрыл лицо руками и поспешно отступил в подъезд.

– Что с ним? – прошептала Маша.

– Оказался не на той волне, – ответил профессор. – А я дал ему почувствовать всю его ничтожность. После этого он мог бы кинуться драться, но вряд ли. Весь мир был против него. Поэтому он отправился зализывать душевные раны.

– Класс! Класс, Андрей Сергеевич! Мне Гриша рассказывал, а я не верила, – восторженно заверещала Рита.

– Не стоит твоих восторгов, милая. Это и не человек был – гора мяса, пораженная дурными страстями и болезнями. Такой горой легко управлять.

– А мне бы вы могли вот так приказать? Нотами? – спросила Мария.

– Нет, Машенька. Вы ушли от животного гораздо дальше. Вы красивее и увереннее в себе. В вас нет беспричинной агрессии, диких порывов. Вы в достаточной степени в ладу с миром – хотя и находитесь пока в противофазе. Но, несмотря на разногласия с общей мелодией, вы не болтаетесь одинокой оборванной струной.

Рита открыла двери, села за руль. Маша тоже хотела юркнуть в автомобиль, наверное, на заднее сидение, чтобы профессор сел впереди – когда Земляникин осторожно взял ее за руку.

– Послушайте! – предложил он. – Чувствуете, как они звучат?

– Кто?

– Рита и ее "Форд".

Кольцова положила руки на руль и улыбалась. Выглядела она прекрасно, и было видно, что очень довольна – но никаких звуков Маша не слышала. Может быть, поскрипывало кожаное кресло, или потрескивал на солнце нагревающийся кузов автомобиля, но больше – ничего.

– Не слышу.

– А видите? Чувствуете?

– Вижу.

– Значит, для вас предпочтительнее художественные образы, а не музыкальные. Но я не художник, а музыкант. Я слышу мир, – заявил Земляникин.

Когда автомобиль тронулся с места – Маше галантный профессор открыл переднюю дверь, а сам устроился на маленьком диванчике сзади – Рита спросила:

– Поставить ваш диск, Андрей Сергеевич?

– Отчего нет? – нараспев ответил профессор. – Выровняем фон.

Из динамиков полились звуки тибетских мантр. Земляникин прикрыл глаза – Маша видела его в зеркале заднего обзора – и начал барабанить пальцами по креслу.

– А вот так, несколькими нотами, можно победить любого хулигана? – осведомилась Рита. – Или, скажем, расположить к себе человека?

– Можно, – отозвался профессор. – Если мелодии человека или хулигана это пойдет на пользу. Да и не только нотами. Можно – позой и жестом, можно несколькими словами, или, скажем, композицией запахов. Просто у меня абсолютный слух, и я пою. А кто-то видит, кто-то – чувствует. Мелодия всеобъемлюща, ее можно представить и цветом, и формой. Как иначе?

Автомобиль выехал на широкое шоссе, и Андрей Сергеевич попросил повернуть на юг, к Тихому озеру. А сам начал рассуждать о музыке, рассказал девушкам о том, как в молодости увлекся джазом, и негритянская музыка едва его не погубила. Потом на смену джазу пришло увлечение тяжелым роком, который, хоть и является мощнейшим механизмом воздействия на мелодию человека, вредит карме, выстраивает индивидуальности под одну гребенку, подавляет личность.

Теоретические построения профессора были интересны, но Маша никак не могла забыть грубого хулигана, заплакавшего оттого, что профессор пропел несколько нот. Может быть, сценку разыграли специально, а профессорский сосед каждое утро только и ждет условного сигнала, чтобы напасть на Земляникина и позорно отступить в нужный момент?

– Я джаз не слушаю. И рок тоже, – заявила Маша, когда Андрей Сергеевич прекратил рассказ. – Отчего же у меня с работой не ладится, хотя я и училась хорошо, и стараюсь? Работа – это тоже мелодия?

– Нет, – Земляникин покачал головой. – Вот как раз работа, профессия, род занятий – это не мелодия, а помещение. Концертный зал со своей акустикой. Есть такие залы, что там самая сильная мелодия глохнет. Есть такие, где, напротив, любая нота звучит. А есть те, к которым надо привыкнуть, приспособиться. У вас получится.

– Как же?

– Вы – очень красивая мелодия, Машенька, – заявил Андрей Сергеевич. – Просто звучите не в том месте, не в то время, не так и не для тех. Это исправить несложно – было бы желание.

– Работа – это ведь процесс? Вы раньше говорили, что в музыке мира понятия меняются местами, – вспомнила Рита. – Процессы становятся статичными, а статичные объекты – процессами?

Профессор сдержанно улыбнулся.

– Не совсем так. В мире нет совершенно ничего статичного, но аналогия уместна.

* * *

На Тихом озере Земляникин и девушки сидели на траве, срывали одуванчики, плели из них венки, а потом ходили по берегу и пели. В основном – детские, известные всем песенки. Мелодия отражалась от серебристой озерной глади и уходила к небесам. Вдали, за дачными участками, мычали коровы.

После пары часов музыкальных занятий профессор удовлетворенно констатировал:

– Вот, Машенька, вы стали звучать гораздо мелодичнее. Переоденетесь, сделаете другую прическу – и все станет просто отлично.

– А в прическе моей что плохо? – поинтересовалась Маша.

– Ваши роскошные волосы не нужно выпрямлять. Они так красиво вьются. И стричься коротко не стоит. Думаете, зачем я ношу бороду? Для солидности? Нет, это прекрасный резонатор. Для меня. Другим борода совсем не идет, а мне вот нужна. А вам пойдут длинные волосы.

В летнем кафе на берегу озера Земляникин заказал всем тыквенный сок и картофель фри с кетчупом, объяснив, что не только питье, но и еда – это ноты, которые формируют мелодию. Если у вас есть только ноты "до" и "фа", вы не составите из них даже трезвучие – поэтому питаться нужно разнообразно, полезно и, главное, правильно.

– А Григорий, муж Риты, растолстел вовсе не потому, что на сладкое налегает, – вспомнил о старом пациенте профессор. – Поет он не всегда то, что нужно, фальшивит. Вот сорные вибрации организм и засоряют. Больше заниматься надо, тренироваться. Гриша думает, что, если разбогател, денег много стало, так можно и петь бросить? Нет, все мелодии стихают. Недаром есть пословица: "Как пришло – так и ушло". Чтобы сохранить успех, нужно работать.

Рита поспешно делала пометки в блокноте – не иначе, для серьезной беседы с мужем.

В конце обеда Маша, поворачиваясь, едва не задела стакан с соком. Но не задела – вздрогнула испуганно, и в последний момент удержала руку.

– А ведь я специально поставил сок вам под руку, – удовлетворенно заметил Земляникин. – Видите, вы уже стали звучать по-другому. То ли еще будет!

* * *

И в самом деле, жизнь Маши стала круто меняться. На работе, когда начальник отдела начал нудить что-то о неправильно составленных сметах, Цаплина запела, игнорируя его назойливое жужжание – и начальник поспешно ретировался, оставив девушку в покое. А через два дня Маша вообще рассчиталась из опостылевшего проектного бюро – ее пригласили на хорошую должность в городской комитет по экологии.

На улице, в магазинах, не говоря уже об автобусах, девушке не давали прохода. Каждый молодой человек норовил с ней познакомиться. Причем молодые люди попадались приличные, а не бандиты и подонки, как прежде. Многие дарили ей цветы и не просили взамен номер телефона – складывалось ощущение, что сделать приятное Маше для них уже счастье.

Каблуки больше не ломались и колготки не рвались. Даже старые платья сидели отлично и, казалось, посвежели. Да и новые не приходилось долго выбирать – любой наряд был Маше к лицу. Только зеленого она больше не покупала, и даже сережки с изумрудами перестала носить.

Девушка записалась на курсы вязания – профессор заявил, что у постукивания спиц особенная мелодия, к тому же, Маша частит, когда поет – нужно учиться вырабатывать ритм, и вязание очень для этого подходит. По вечерам Земляникин и Маша ездили в филармонию, но не каждый день – некоторую музыку профессор на дух не переносил.

– Вы же не читаете все книги подряд? – объяснял он Маше. – Не вся музыка полезна, не каждый концерт идет на пользу.

А еще они пели. В квартире и в машине, на улице и в кафе, посреди разговора и перед обедом. И, самое главное, никто не оборачивался им вслед и не крутил пальцем у виска. Ведь у профессора был абсолютный слух!

Как ни странно, Земляникину занятия с Машей тоже пошли на пользу. Морщины на лице разгладились, плечи расправились – теперь в профессоре стало не метр семьдесят четыре роста, а все метр восемьдесят, и даже волосы потемнели – из них полностью исчезла седина! Как это могло произойти, Маша решительно не понимала. Одно дело – устроиться на новую работу и перестать ломать каблуки, другое – вырасти и помолодеть.

Профессору спустя неделю после знакомства с Машей можно было дать от силы сорок лет, хотя прежде он выглядел на все пятьдесят. А по паспорту ему оказалось сорок два.

– Ничего странного, Машенька! – смеялся Земляникин, когда девушка спрашивала его о такой странной перемене. – Я ведь тоже нашел свою мелодию, ту мелодию, которую не мог отыскать долгие годы. И эта мелодия – вы.

– Не шутите, Андрей Сергеевич! – возражала Маша.

– Не шучу, Мария. Сразу после знакомства я сказал, что люблю вас. У меня абсолютный слух, и свою мелодию я не мог не узнать.

– Вы думаете, я ваша мелодия? – Маша таяла, глядя в серые глаза профессора.

– Не думаю, а знаю. Слышу. Чувствую. Плохо человеку быть одному. Самая красивая и самая выверенная мелодия не звучит одна. А вместе мелодии переплетаются, подчеркивают достоинства друг друга, усиливают взаимные темы – и рождают новые мотивы. Как же иначе?

Спустя пару недель после начала знакомства и Маша поняла, что любит профессора. Не как учителя и друга, а как мужчину – вполне еще молодого и очень привлекательного. Они, что называется, спелись.

Мелодия Андрея Сергеевича стала близка девушке, и, оставшись одна, она уже пробовала петь под арпеджио:

– Ма-ри-я Зем-ля-ни-ки-на.

Получалось очень неплохо. Куда мелодичнее, чем Цаплина.

Маша наконец-то поняла, что она действительно нашла, услышала себя. И скоро сама сможет творить мелодии и изменять свою жизнь, людей вокруг себя, может быть, даже выбирать погоду по душе, или настроение по погоде – это ведь тоже совсем нелегко!

Главное – она вплетала свою песню в общую гармонию мироздания. Изменяла мир силой любви. А по-другому ведь изменить мир и нельзя – ибо маленькие злобные диссонансы все равно растворяются в мелодии, которая звучала, звучит, и будет звучать и совершенствоваться вечно.