— Агитатор, бля! — крикнул Муромский, спускаясь с крыльца. В одной руке у него был тяжелый молоток, в другой — здоровенные клещи. — А ну, кончай демагогию! Нашел за кого заступаться!

— Да как тебе не совестно, живодер ты эдакий! — вступила жена.

— Он нашего Пирата убил!

— Знаю, что убил! Не нарочно ведь!

— А ну пошла в дом, зараза! — прорычал Муромский, резко понизив голос. Это возымело действие — жена с крыльца испарилась мгновенно.

— Значит, когти я ему вырву, — будничным тоном сообщил Муромский, подходя к собравшимся. — Ну-ка…

Вервольф перестал мелко дрожать. Его заколотило.

Муромский собирался еще что-то сказать, но осекся.

Лузгин, чувствуя, что сам тоже сейчас весь затрясется, выставил в сторону Муромского ладонь.

— Видел? — спросил он громким шепотом.

— Зубы до следующего раза оставим, а когти — извините…

Лузгин не мог понять, играет Муромский или нет. Как любой настоящий лидер, тот обладал качествами почти несовместимыми — умением переть танком до полного упора и способностью мгновенно ориентироваться в меняющихся обстоятельствах.

— Взяли, перевернули, — скомандовал Муромский.

Вервольф застонал и… расплакался. Больше всего это было похоже на жалобное нытье очень маленького ребенка.

— И такая пое…ень — целый день! — провозгласил некто, проламываясь сквозь придорожные кусты. — Вы чего, мужики, совсем охреневши?

Лузгин с облегчением вздохнул. Сейчас он готов был простить Вите Яшину все — даже регулярное злостное нарушение правил самогоноварения. Лишь бы тот переломил ситуацию.

Вервольфа ухватили за бока и кувыркнули на спину. Тот не сопротивлялся, только ныл и пытался спрятать лапы. Железной трубы у него в зубах уже не было — проволока, наверное, размоталась, пока оборотня таскали по селу. Лузгин не заметил слез на изодранной в кровь черной морде, но готов был голову прозакладывать — существо действительно плачет.

Еще стало ясно, насколько же оборотень маленький. Самому невысокому из мужчин он едва достал бы до плеча.

— Бугор, а бугор, — позвал Витя с приторным миролюбием, выходя на дорогу. — Чегой-то ты нынче круто взявши.

— Разберемся, — буркнул Муромский, наклоняясь над вервольфом и щелкая клещами.

— Дя-а… — проныл оборотень. — Не-е…

— Чего-о?!

Впервые Лузгин увидел Муромского по-настоящему опешившим.

Впрочем, от услышанного обалдели все.

Кроме Вити.

— Он говорит: дядя, не надо, — перевел Витя очень спокойным тоном.

— Не-е… Дя-а… Не-е… Дя-а… Не-е…

Глаза вервольфа были крепко зажмурены, он выстанывал свое «дя-не», как заклинание, чуть мотая вобранной в плечи головой.

Муромский выпрямился, поглядел растерянно на Витю, потом на Лузгина… и вдруг лицо его озарила торжествующая ухмылка.

— Расколол гада! — сообщил он гордо. — Вот как это делается. Желающих с ним побазарить — милости прошу. Закурить дайте мне кто-нибудь.

Протянули сразу несколько пачек. Лузгин показал издали «Парламент» и угадал — Муромский со словами «А ну-ка, угостимся с барского стола» подошел к нему. Старательно пряча бегающие глазки.

Никого он, конечно, специально не раскалывал. Просто хотел в припадке жестокости выдрать оборотню когти. По-человечески Лузгин его, в общем, понимал. Но что-то подсказывало: мучить пойманное существо дальше некоторого предела нельзя.

Не потому, что ты сам окажешься хуже зверя — кого волнует философия, когда руки сами тянутся к железу… А вот довольно. Точка. Одна глава прочитана, начинается совсем другая.

— Ловко сделано, — сказал Лузгин.

— Дык! — кивнул Муромский, наклоняясь к зажигалке.

— Я все думал, это игра или нет. Прямо испугался.

— Пирата жалко… А так — конечно, игра. Что же я, и вправду живодер?

Боковым зрением Лузгин поймал насмешливый Витин взгляд. Не удержался и подмигнул.

Вервольф продолжал жалобно ныть. Витя осторожно ткнул его носком сапога в плечо.

— Хватит тебе, — сказал он. — Больше не тронем. Если с нами как с людями, мы тоже как люди. Эй, пацан! Завязывай.

— Слушай, братка, а вина ему! — предложил Юра. — В пасть. От нервов.

— А есть вино? — мигом встрепенулся Витя, оглядывая собравшихся.

— Не надо! — поспешил встрять Лузгин. — Свернет ему башню, сами пожалеем. Лучше просто отойдите. Он же вас боится. К вон тому столбу трос принайтуйте, а сами хотя бы шагов на двадцать в сторону. Я тут останусь, если вы не против. Я, кажется, единственный, кто его не тронул еще. Может, это подействует?

— Дело говорит, — признал Муромский. — Но к столбу не тросом, я лучше цепь принесу и замок. А сами — ко мне на лавочку. И не близко, и слышно будет, как Андрюха его разговорит.

— На быстрый результат я бы не надеялся, — помотал головой Лузгин. — Ему успокаиваться час. И учиться говорить — неделю. Если это возможно в принципе. И вообще… С чего мы взяли, будто он понимает нашу речь? Может, он считывает каким-то образом сами намерения. А «дядя, не надо» — единственное, что у него в мозгах осталось от прежней жизни…

Тут Лузгина озарила неприятная догадка — а озвучил ее сообразительный Муромский.

— Если там вообще что-то имелось, в мозгах этих! — сказал он брезгливо. — Вдруг он был алкаш, бомж или умственно отсталый… Обидно получится, столько усилий зря. И Пират — зря. А могли расстрелять и не париться.

— Расстрелять никогда не поздно никого, — буркнул Витя. — Цепь свою неси, расстрельщик. А замок у тебя какой?

— Какой надо замок. Ему не по зубам. Сейчас я. Давайте это… чудо пока к столбу.

Успокоился вервольф действительно не скоро. Зато Лузгин, сидя рядом на краю придорожной канавы, успел к нему попривыкнуть. До того, что уже не подташнивало.

Мужики на лавочке заскучали, притащили вместо стола ящик, надергали с огорода закуски и принялись, как это здесь испокон веку называли, «отдыхать». Зашишевье постепенно возвращалось к нормальной жизни, шевелилось, производило затейливые деревенские шумы. Издали, от самых Крестов, за вервольфом подглядывали ребятишки. Потом им надоело, и они стайкой упорхнули к озеру. Сеня, которому жена объявила принудительный мораторий на пьянку, у себя в огороде поливал из шланга грядки. В прогал между домами видно было, как невдалеке на пригорке дрыхнет пастух и лениво бродят коровы.

Вервольф лежал на боку, крепко прижав к груди скованные передние лапы — назвать их руками Лузгин не мог себя заставить. Глаза оборотень так и не открыл. Зато дышал ровно. И не спал. Лежал, отчаянно трусил, ждал развития событий.

— Теперь все будет хорошо, — сказал Лузгин, прислушиваясь к мерному дыханию вервольфа. — Тебе больше нечего бояться. Я хочу говорить с тобой. Если понимаешь меня, кивни. Не разучился кивать-то?

Голова оборотня немного склонилась.

— Мы правильно догадались — ты просил «Дядя, не надо»?

«Да».

— Дядя не будет, я тебе клянусь. А как мы скажем «нет»?

Оборотень довольно живо помотал головой.

— У тебя есть имя?

— В-ва!

Лузгин от неожиданности дернулся.

— Чего там? — крикнули с лавочки.

— Нормально все, погодите! Эй, ну-ка, повтори.

— В-ва.

— А неплохо получается. Расскажи мне что-нибудь.

Оборотень, давясь и булькая, выдал нечленораздельную фразу слов на пять и очень по-человечески обиженно застонал.

— Научишься, — пообещал Лузгин, сам себе не веря. — Давай еще немного поиграем в «да — нет». Согласен? Отлично. Ты помнишь счет времени? Годы, месяцы?

Оборотень качнул головой из стороны в сторону.

— Ах, вот как… То есть, сколько ты прожил в таком состоянии, не можешь сказать?

«Нет» и жалобный всхлип.

— И все же ты гораздо больше человек, чем зверь. Я сейчас говорю с человеком, верно? И зовут тебя… Вова?

Оборотень приоткрыл глаза. Находиться под его взглядом было неприятно, хотя не так, как вчера. Или Лузгин притерпелся, или из вервольфа частично выбили зверскую сущность, а может, и то, и другое сработало.

Только оставалось гаденькое ощущение, что смотрят желтые глазки человеку прямо в душу.

— В-ва, — сказал оборотень и часто закивал. Если Лузгин верно его понял — закивал радостно.

— Точно Вова?

«Да», «да», «да».

— Ну, привет. А я Андрей. Значит, слушай. Я стану говорить медленно, а ты кивай, если понял, и мотай головой, когда не поймешь. Ты пока что будешь жить здесь, в этом селе. Тебя будут кормить и не будут обижать. От тебя нужно одно: ты больше никого не тронешь. Задавишь хотя бы курицу — прощайся с когтями. Ну ладно, не нервничай. Скажи, пожалуйста, ты по-разному чувствуешь себя ночью и днем? Когда темно, хочется охотиться, убивать? Ага. Просто есть хочется, да? Ты поэтому не трогал людей? Люди не еда? Погоди, я по-другому спрошу. Честное слово, все останется между нами, просто мне очень нужно знать — ты уверен, что никогда не нападал на человека? Та-ак… Здесь — я повторяю: здесь ты не убивал людей? В окрестностях этого села? А у города? Знаешь, что такое город? Знаешь, где он? Ну? А в самом городе? Точно? Ты вообще откуда пришел? Секундочку, а ты писать умел когда-нибудь?..

Оборотень послушно зачеркал когтем по песку, но вышло у него хаотичное переплетение линий, пародия на букву «ж». Он раздраженно вякнул. «Осваивается», — подумал Лузгин.

— Помнишь, сколько тебе было лет, когда это началось? Когда ты стал меняться?

Снова знак «не уверен».

— Примерно хотя бы. Погоди! Ты считался взрослым?

«Нет».

— Десять? Одиннадцать? Двенадцать? Тринадцать? Четырнадцать?

Оборотень застонал и снова заплакал. Даже немного побился головой о дорогу. Лузгин напряженно размышлял. Похоже, существо теряло самообладание, когда начинался счет. При этом оно отличало день от ночи, город от деревни, человека от курицы…

— Сколько пальцев? Эй! Сколько пальцев?

Два кивка.

— А сейчас?

Три.

— Сколько тебе лет?

— Ы-ы-ы-ы… У-у-у!!!

Прибежали с лавочки мужики.

— Ты его довел, — констатировал Муромский. — И меня тут называли живодером?

— Что-то с ним категорически не так, — сказал Лузгин, поднимаясь на ноги и отряхивая штаны. — Впрочем, я не был готов к разговору. Надо подумать, составить вопросник… Главное — подумать. И парень намерен сотрудничать. Вова, язви его. Простой русский вервольф. Писать умел. Считать может. А как называю цифры — его клинит. За этим наверняка кроется нечто. Понять бы, что… Слушайте, мужики, сообразите ему пожрать. Кашки, супчику хотя бы. Он давно голодный, к ночи может с собой не совладать и начнет рваться с цепи. Нам это надо?

— Вовчик! — позвал Витя заметно пьяным голосом. — Кушать хочешь? А? Вовка, твою мать! Не слышу ответа. Ну-у, мальчик расплакавши…

— Мальчик, бля! — фыркнул Муромский. — Хорошо, не девочка.

— Почему? — удивился Лузгин.

— Убить будет легче, если что.

— Он не даст повода, — сказал Лузгин убежденно.

— Ответишь? — прищурился Муромский.

— Если он поселится на самом краю села — почему нет? К моему дому его, там как раз последний столб рядом. Я и присмотрю за парнем, и разговаривать с ним буду.