Вот и Лин Черный уже не узнает, кем он остался в людской памяти. Певцом гордой имперской мощи или продажным рифмоплетом, сменявшим правду на загородный дом и путевки в профсоюзные здравницы.

За окном мелькнул указатель: «Volost Troskinay».

– Почти приехали, Арсений Юльевич, – сказал Влад. – Километров через семь будет Весеннее.

Троскиняйский район в свое время считался промышленным центром Североморья. Здесь высился завод Станкотяжмаш, корпуса Агрегатстроя попирали горизонт, здесь же возвели единственную в Североморье теплоэлектростанцию на горючих сланцах. Империи требовалась энергия для возводимых гигантов. После развала район практически обезлюдел. Бывшие рабочие машиностроительных гигантов переехали в Балтийск и столицу, поближе к финансовым потокам, только на Троскиняской ТЭЦ еще сохранялась какая-то активность.

В поселке Весеннее заводские инженеры, конструкторы, начальники цехов и производств получали землю под приусадебные участки – тогда место считалось престижным. Сейчас, когда людей в поселке осталось не больше трети, он казался пустынным.

«Волна» медленно катилась по главной улице поселка. По обочинам сплошной чередой тянулись дома. Крепкие двухэтажные коттеджи с зелеными крышами, явно имперских времен, на четыре семьи. Особняки с облупленными колоннами и гипсовой лепниной – свидетели прошлого века. Начавшие понемногу врастать в землю деревянные срубы с заколоченными окнами.

Но буйная зелень палисадников, лай собак, редкие прохожие и еще более редкие встречные машины доказывали, что жизнь в поселке еще есть. Пустые улицы не выглядели заброшенными и неухоженными – мусор кто-то подметал, бережно подстригал деревья на придорожных аллеях.

На главной площади, у здания поселковой администрации жизнь прямо-таки бурлила. На стоянке варились на жарком солнце несколько пропыленных внедорожников, джип с опущенными стеклами и полицейский мотоцикл.

– Улица Энергетиков, дом семнадцать, – сказал Арсений. – Полицейский участок здесь. Останови, Влад.

Водитель плавно тормознул, приткнув «волну» на дальний угол стоянки, под раскидистой тополиной кроной, спросил:

– Вы надолго? Мне в машине ждать или можно в магазин отлучится? Очень пить хочется.

– Как пойдет. Не знаю, думаю, что час я точно здесь проторчу. Это если участковый на месте. Я звонил, предупредил, что подъеду, но кто его знает… Вдруг умчался на вызов?

К счастью, старший инспектор капрал Реввач никуда не уезжал. Наоборот, поговорив с Арсением, он специально отменил все дела и остался ждать столичного гостя на месте.

Он поднялся навстречу, протянул руку, пророкотал:

– Добрый день, господин прокурор. Как добрались?

Грузный и неповоротливый, с расстегнутым воротничком, с капельками пота на покрасневшей от жары лысине он больше всего напоминал старого полярного медведя в душном зоопарке. И этим вызывал симпатию.

– Хорошо, спасибо. – Арсений сел на предложенный стул, положил перед собой папку с делом. – Спасибо и за то, что подождали. Обычно полиция на местах не слишком жалует прокурорских работников.

Капрал улыбнулся.

– Я, честно признаться, тоже. От вас ничего хорошего ждать не приходится. Стоит появиться представителю Центральной – пиши пропало. Либо придется поднимать давно закрытые дела, либо бегать с высунутым языком, собирая сведения на кого-то из местных. Судя по тому, что вы приехали сами, а не ограничились инструктажем по телефону, вас интересует первое. Я угадал?

– Не совсем. Хотя и близки к истине.

– Ну что ж, постараюсь вам помочь по мере сил.

– Скажите, капрал… э-э… как вас по имени-отчеству?

– Играш Леонтьевич.

– Так вот, Играш Леонтьевич, 23 января умер бывший имперский поэт Лин Черный – Лин Мартович Шаллек. В деле, которое я сейчас веду, неожиданно всплыла его фамилия. Насколько мне удалось выяснить, уголовное дело не возбуждалось, причина смерти вполне бытовая – отравление алкоголем. Скажите, по сигналу выезжали вы?

– Да я.

– Кто первым обнаружил труп?

– Сосед Шаллека – дядя Корней… Корней Сабат.

– Почему «дядя»?

– Его здесь так называют. Он одним из первых приехал на строительство станции, а потом остался на ней работать. Сейчас на пенсии. Вполне бодрый старичок, только пьет иногда многовато. Да еще любит о политике поговорить. Это его конек. Всех переспорит. Он и тогда к Лину зашел поболтать по-соседски, услышал по телевизору что-то.

– Он и вызвал вас?

– Да.

– Скажите, Играш Леонтьевич, вас ничего не удивило?

– Ха! Если б только меня! Весь поселок гудел!

Реввач рассказал, что смерть Шаллека стала для местных неожиданностью. А уж о причине судачили еще месяца три – настолько она показалась всем невероятной.

– Вы даже представить себе не можете, как бережно относился он к своему здоровью. Мы сначала решили, что он на всяких там диетах по группе крови помешан, вегетарианстве, феншуях, прочей городской шелухе. У нас этого не понимают, хотя и наслышаны изрядно. Дочка из города приедет, зять с Троскиняя, а сын – и вовсе из Ойкумены, расскажут, что да как, а слухи потом месяцами по поселку гуляют. Ну и телевизор смотрят, не без того. А потом оказалось, что вся эта шелуха нашему Лину побоку. Он же простой имперский парень, откуда-то с Улайского хребта. Где только не жил, по всей державе ездил, побывал во многих городах. А потом вот – у нас осел. Он уже в возрасте был, сейчас не помню точно, но семьдесят ему точно стукнуло, опять же печень больная… Вот и подумывал, как бы раньше времени не тот свет не попасть. Ну и не пил ни капли.

– И никого это не удивляло?

– Поначалу бывало, а потом, как узнали про болезнь, стали относиться с пониманием. Да его просто любили. Так редко бывает: городской – и вдруг такая любовь. Человек он был хороший, совестливый. Всегда мог помочь, где советом, а где и делом. Таких редко встретишь.

Арсений слушал Реввача с возрастающим интересом. Лин Шаллек получался просто братом-близнецом Круковского. Честный. Совестливый. Всегда готов помочь.

Может, их в одном инкубаторе делали?

– А те, кто постарше, вообще на его стихах выросли. Понимаете, господин прокурор…

– Арсений Юльевич…

– …понимаете, Арсений Юльевич, он для них в молодости кумиром был, парил где-то в недосягаемых высях, а теперь оказался совсем рядом. Улицу перейди – и в гостях у легенды. Да к нему просто так ходили, о жизни послушать. Но вот чтоб выпить, хоть каплю – упаси бог! Он сам всем говорил – хоть каплю выпью – конец мне настанет. Не-е… Крепкий мужик был, волевой. Даже если чего и случилось непоправимое, не стал бы он вот так жизни себя лишать. Так что, дело нечисто, хотя, кто его разберет, что с ним случилось. Он жену года три назад схоронил, а сын у него раньше погиб, в автокатастрофе… Может, надоело все, плюнул, да и хлебнул из горла.

– Может, у него враги были? – продолжал допытываться Арсений. Он понимал уже, что ничего конкретного из этого разговора не выйдет, следователь накопал что-то самостоятельно, без помощи местной полиции. Капрал может подтвердить только то, что он уже и так знает, – отравление выглядит, по меньшей мере, странным.

– Враги? Да какие тут в поселке враги. Ну, могут спереть чего, забор поломать, еще чего сподличать. По пьяни морды друг другу крушат, а после извиняются, в рюмочную мириться идут, да так, что все по новой начинается. Но Лина бить никто бы не осмелился. Не было у него врагов. Точно.

– Это вы про своих жителей рассказываете, а если – пришлый кто?

– Да кто пришлый? Тут же не город, все друг у друга на виду. Хотя, как-то приезжал к нему друг…

– Круковский? Когда? – встрепенулся Арсений.

– Давно… Фамилию друга – не вспомню. Но я не о том. Так вышло – зашел я к Лину на минутку, хотел посоветоваться, а у него гость сидит. Получилось, что я вроде как не вовремя, извинился, собрался уходить, да уже в дверях – когда одевался – краешек разговора уловил. Лин другу своему что-то такое говорил, что мол, нашли они ее, ВЫЧИСЛИЛИ. Кого «ее»? Кто нашел? Чего вычислили? Не знаю. Хотел потом спросить, да постеснялся – выходит, я подслушивал.

Арсений достал их папки фотографию Круковского, показал Реввачу.

– Он?

– Да, по-моему, он. Похож, по крайней мере.

– Вы не помните, Играш Леонтьевич, этот разговор случился незадолго до его смерти?

– Да говорю же – не помню! Но, скорее всего, – задолго. Иначе я бы эти две вещи увязал, и Левере доложился. Он еще живой был тогда.

– Стоп! Кто такой Левера? – осторожно поинтересовался Арсений, ощутив в груди предательский холодок.

– Да следователь из межрайпрокуратуры, что на труп выезжал. Он же дело и вел. Говорил: я это убийство раскручу во что бы то ни стало. Слишком увлекся…

– Он считал смерть Шаллека убийством?

– Да, и не раз говорил мне об этом. Однажды очень злой приехал, отчеты забирать. Сказал – в возбуждении дела отказано. Но я, говорит, все равно этих подонков поймаю.

– Каких подонков? – автоматически спросил Арсений. Так у них и получалось: вопрос – ответ – снова вопрос. Будто какая-то интеллектуальная игра.

– А кто теперь знает. Я поначалу подумал – вы это дело в разработку получили, сейчас по следам Леверы пойдете. Тогда, может, и всплывет чего.

– Когда он умер?

– Да вот, сорок дней недавно было… Угорел в машине, говорят. Приехал поздно с дежурства домой, машину в гараж завел, дверь запер, полез опять в «волну» двигатель выключить, тут его и сморило. Заснул, и… не проснулся.

В столицу Арсений возвращался в подавленном настроении. Не зря, выходит, связал он эти две смерти – Круковского и Шаллека, ох, не зря. И ведь ничего теперь не докажешь – кроме незнакомого ему и так глупо погибшего Леверы, в межрайпрокуратуре больше никому не было дела до смерти поэта.

Никому.

«Интересно, – подумал Арсений с некоторой долей фатализма, – все, кто так или иначе оказываются связаны с этим делом, в итоге погибают. Выходит, теперь я на очереди? Или есть кто-то еще?»

Узнав у Реввача адрес, он по дороге заехал к Корнею Сабату, соседу Шаллека. Связной беседы не получилось – «дядя» Корней был изрядно навеселе. Старику хотелось поговорить за жизнь, отвечал на все вопросы он охотно, частенько, правда, перескакивая на собственную супругу, какого-то Марика из сорок пятого дома, поселковое начальство, депутатов и президента.

Про Шаллека он рассказывал с грустью, вспоминая, «какой человек был, не то, что эти, в парламенте». Заметил, что сотни раз приглашал его на бутылочку клюковки – но Лин всегда отказывался. «Поначалу думал, что не уважает простых людей, брезгует, даже хотел по пьяному делу объясняться пойти, но медичка со скорой помощи мне все разъяснила…»

Зато сосед в припадке откровения рассказал Арсению, что у Шаллека иногда гостила женщина. Может, поклонница, сохранившая верность стареющему кумиру, может, как бы это смешно не звучало при возрасте поэта, – любовница. Звали ее Алиной, работала, как вспомнил Корней, вроде бы с детьми. Он часто слышал, как они обсуждали проделки Аликов и Юнгушей, смеялись.

«Алина.

Кто-то из соседей Круковского упоминал, что к профессору приходила женщина с тем же именем. Но теперь искать проще, есть какая-никакая зацепка: воспитательница детского сада, учительница начальных классов…

Если, конечно, «дядя» Корней действительно ее видел».

Глеб уже собирался домой – прятал документы в сейф, собирал портфель. Обернулся на звук шагов и очень обрадовался:

– О! Наконец-то! Где ты пропадаешь?

– А что случилось?

Напарник поманил Арсения пальцем и заговорщицким тоном сообщил:

– К тебе тут с телевидения приезжали. Ты у нас звезда теперь.

– Кто такие?

– Да не приметил я, позвонили снизу, спросили тебя, я говорю – нету-на-месте-будет-вечером-что-передать. Нет, отвечают, спасибо, ничего не надо.

– С какой хоть студии? «Примо»? СеверТВ? Откуда?

– Да говорю же, ничего не сказали.

Арсений снял трубку, позвонил вниз, на пост.

– Добрый вечер! Арсений Догай говорит. Меня сегодня кто-то спрашивал?

Обычно тягучий и невообразимо скучный голос дежурного, про которого Глеб говорил: «Конченый североморец!», вдруг преисполнился эмоций.

– Здравствуйте, Арсений Юльевич! Вас с телевидения спрашивали, целая съемочная группа.

– С какого канала?

– Да кто их разберет? Вломились с камерами, стойками, микрофонами, говорят: нам нужен следователь Арсений Догай. Не можем до него дозвониться. Ну, я разрешил воспользоваться внутренним телефоном. Выяснилось, что вас нет. Ну, они поговорили между собой, поспорили и уехали.

Дежурный немного помолчал, видимо, собираясь с силами. И так целую речь загнул, обычно от него и простого «да»-«нет» не дождешься.

– Тачка у них классная, – вдруг произнес он самым доверительным тоном. – Эх, ну почему я на ТВ не работаю? Тоже бы на «астре» раскатывал, все девки мои были бы!

Глеб ушел, Арсений сидел в кабинете один, в сотый, наверное, раз перечитывая листы с опросами соседей Круковского.

Алина. Единственная ниточка, связывающая Круковского и Шаллека, больше ничего не осталось.

Тяжкие раздумья прервал телефонный звонок.

– Арсений? Не ждал? – раздался в трубке голос Жадовского. – Радуйся, нашел твою бумажку.

– Да ну? Когда это экспертиза делала что-то вовремя?

– Ой, брось! Если у тебя дело не идет, так и скажи, нечего пинать медицинских работников.

– Извини…

– Ладно, у меня еще куча обследований до полуночи. Ближе к телу, как говорится… Короче, вспомнил я, как оно все было. Вначале действительно Лациус его осматривал, твоего поэта. Сделал заключение, все чин-чинарем. Отправил с курьером акт обследования. А через день следователь тот заявился… Левага, что ли? Тут неразборчиво.

– Левера, – поправил Арсений.

– Точно, Левера. Вот он и есть тот самый следователь. Прибежал, взмыленный, как лошадь, с двумя литрами пива – понимающий человек, не то, что некоторые. Я его действительно тогда впервые увидел, ему уже хорошо за тридцать, а нашивка с тремя полосами всего. Я еще удивился, отчего так немного, сейчас ведь люди, как грибы растут. Вчера – младший советник, завтра, глядишь – уже первый ранг цепляют, а там и до Генерального недалеко. Прости, это к тебе не относится. Так вот. Вбежал он, значит, и сразу стал интересоваться – не отправили ли труп на погребение. А родственников у этого поэта не оказалось, вот и положили его на ледник. Своей очереди дожидаться, пока кто-нибудь из знакомых не появится. Сам знаешь, пока выпросишь у похоронной службы бесплатное погребение, сто лет пройдет. Успокоили мы следователя, поинтересовались – с чем пожаловал. А он так вот с ходу и выпалил: знаю, говорит, что все на бытовую смерть похоже, только знаю и другое. Не бытовая смерть. Убийство. Как и кто – попросил не спрашивать, сам не знал. Короче, заразил он меня своей уверенностью. Опять же – с пивом человек пришел, а не с обещаниями, – снова подколол эксперт, но Арсений и ухом не повел. – Стал по новой проверять. Часа три, наверное, возился. Честно, Арсений, если там и было убийство, то работал специалист. Никаких следов насилия. Мало ли, что сейчас придумать можно. Может быть, он эту бутылку под гипнозом принял, чем не версия?