– Сорок евро! Сорок евро за демисезонные сапоги…

И вот уже он снова смотрит в нашу сторону:

– Пятьдесят евро! Пятьдесят – раз…

И уже весь подался в противоположном направлении:

– Шестьдесят!

Нет, он не дирижер. Не он управляет оркестром, а оркестр управляет им.

– Семьдесят! – Это взгляд к Николь.

– Восемьдесят! – В другую сторону.

Постепенно начинаю вникать в смысл происходящего. Значит, тут никто не выкрикивает никаких судьбоносных цифр – сам аукционист автоматически набавляет цену каждый раз на десять евро. Есть интерес – ну, значит, заплатишь. Нет – выходи из игры. Забавно… Пока играют только двое – Николь и обладательница руки с кольцами. Странно – рука кажется мне довольно пухленькой, особенно по сравнению с тоненькими пальчиками Николь. А как насчет ног? Но, видимо, с ними все как надо, если уж незнакомую даму до такой степени заело насчет этих сапог.

Торг продолжается, причем Дезар вертится в ту и другую сторону как заведенный, едва успевая выкрикивать:

– Девяносто!

– Сто!

– Сто десять!

Руки так и взлетают, опережая друг дружку. Ух ты, дамы разошлись не на шутку!

Кажется, Николь хотела купить обувь по дешевке? Ничего себе! Сто десять евро – это сколько же в рублях? Не пора ли остановиться?

– Сто двадцать!

– Сто тридцать!

– Сто сорок!

– Сто пятьдесят!

Не верю своим глазам: молоток замирает, обращенный к Николь. Простирая руку, Дезар делает паузу, потом оборачивается в противоположную сторону и еще секунду ждет, что вот-вот поднимется каталог и тускло блеснут кольца.

Однако в том углу никто не шевельнулся, и Дезар декламирует:

– Сто пятьдесят евро за демисезонные сапоги от Шанель – раз… два… три… Продано! Мадам, прошу вас подойти к моему помощнику и получить ваши великолепные сапожки.

Он посылает Николь, которая выбирается из путаницы стульев, чарующую улыбку и восклицает:

– Лот номер два – туфли от Гвен Хаммерсмит, размер тридцать шесть.

Опять размер тридцать шесть! Но туфли слишком уж фасонные. Очень красиво будет смотреться ножка в такой туфельке, выставленная из автомобиля на ковровую дорожку, ведущую к подъезду или… ну, не знаю, к чему тут еще могут вести ковровые дорожки. А просто так по улице в тех туфельках недалеко уйдешь.

В спор за них Николь даже не вступает. Вместо нее немного посоревновалась очень красивая седая дама, сидевшая неподалеку, но под счет «Пятьдесят евро!» сошла с дистанции. Победа досталась пальцам с кольцами.

Обладательница их поднимается, чтобы подойти к помощнику аукциониста, и я чуть не хохочу вслух. Эту даму почти от земли не видно. Рост у нее метра полтора, ну никак не больше. И, похоже, такова же она в поперечнике. Мятый модный полотняный костюм туго обтягивает ее… хотела сказать – фигуру, но не стану оскорблять это слово. Короче, ее туго обтягивает костюм, особенно фактурно выглядят пласты жира, выпирающие из подмышек. Мама дорогая! И еще вдобавок она стрижена практически под машинку! И волосики у нее ярко-рыжие! И пудовые брильянты в больших, оттопыренных ушах!

На кого же она похожа? А, знаю. В пору моего детства был такой чудный мультик – «Тайна третьей планеты». Я его обожала! Так вот, злодейский Весельчак У из этого фильма и вышеописанная дама – просто близнецы-братья. Или сестры. Интересно, как этакое тельце удержится на шпильках от Гвен Хаммерсмит?

Я вытягиваю шею и смотрю туда же, куда, у меня такое ощущение, обращены взгляды всех собравшихся: на ноги этой дамы.

Ни фига себе! При таком лилипутском ростике у нее лапа – дай боже! Мало того, что широкая, да еще и размер наверняка сороковой, как у меня. От этого обладательница колец выглядит еще уродливей и напоминает жабу.

Интересно, зачем ей обувь, рассчитанная на нимф и дриад? Просто для красоты? На комод поставить и любоваться? Или у нее есть дочь, внучка, племянница… для которой и старается тетенька, как фея Мелюзина старалась для Золушки?

Торг между тем идет своим чередом:

– Лот номер три – туфли от Шанель. Двадцать евро, господа и дамы!

Разом взлетают две руки – Николь и седой дамы. Но их дуэт скоро превращается в трио: дама с кольцами забрала первые туфли и помчалась бороться за вторые. В конце концов они достались ей, так же как и следующая пара – «туфли летние от Шарля Жордана».

Боже мой! Таких чудных босоножек из мягчайшей перламутрово-розовой кожи с окантовочкой из раззолоченных косичек на прелестном, маленьком, круто выгнутом каблучке я в жизни не видела. Вот уж правда – обувь для Золушки! И тоже тридцать шестой размер.

Дезар так и разоряется: это-де абсолютный эксклюзив, опытная модель, каждого размера была изготовлена только одна пара, поэтому даме, которая купит эти туфельки, не грозит увидеть их на чьих-то еще ножках. Это уже был свист, не сомневаюсь, но свист очень мелодичный!

Начался торг.

Седая дама отпала на пятидесяти евро (видимо, данная сумма для нее – потолок), а Николь и окольцованная жаба бились насмерть, пока Николь не сдалась под вопли Дезара:

– Сто двадцать – раз!..

И далее по тексту.

Толстуха ковыляет на своих коротеньких ножках за очередной добычей. Обувь тридцать шестого размера, которая пользовалась столь повышенным спросом, кончилась. Победительница сгребает в охапку коробки и пытается унести, однако ее коротеньких ручек явно не хватает. Слышу, как помощник Дезара предлагает ей свои услуги: либо он все донесет до машины прямо сейчас, либо покупки доставят ей завтра в первой половине дня по домашнему адресу.

– Нет, спасибо! – бросает она с таким презрительным видом, как будто он послал ее в даль невозвратную, честное слово! Бедняга стушевался, а дама достала из кармана мобильник, набрала номер и скомандовала: – Лора! Поднимайся сюда.

Дезар отчего-то медлит начинать новый раунд битвы – он, как и все, с любопытством поглядывает на дверь. Чутье подсказывает нам, что сейчас мы увидим ту, для кого старалась тетка с кольцами.

Дверь открывается, и в зале возникает дивное, очаровательное, обворожительное создание. Изящная, как цветок, блондинка с распущенными волосами ниже плеч и аквамариновыми глазками – воплощение сказочной красоты. Да на ее загорелых ножках шедевры от Шанель и прочей обувной компании будут смотреться еще лучше! Тем паче что они достались тетке с кольцами и впрямь задешево. Николь успела шепнуть мне, что ее сапоги в бутике стоили бы триста пятьдесят евро, а теткины туфли – каждая пара не меньше чем двести, ну и босоножки – двести пятьдесят. Почувствуйте разницу, а?

Нет, в самом деле – одеваться на аукционах довольно-таки выгодно. Даже очень. Вот если Николь все же найдет мне французского мужа, я тоже сделаюсь завсегдатаем этого серого дома, изнутри похожего на бархатную алую шкатулку, с броскими надписями снаружи: Drouot, Drouot, Drouot… А пока все, что я могу, это любоваться несусветной красоткой, которая берет у окольцованной тетеньки все три коробки и выносит из зала. Когда ее точеная фигурка скрывается в дверях, по залу проносится легкий разочарованный вздох. Нет, честное слово, именно про таких и говорят: смотрел бы, да не насмотрелся! Странно, что даже у нас с Николь, женщин, она не вызывает зависти, а только восхищение. И какое чудное, романтичное имя – Лора. Неужели она – дочка этой уродины? Ну, может быть, хотя бы племянница?..

Поскольку делать нам в зале больше нечего, мы потихоньку – мсье Дезар наконец-то начал новый торг – выходим вслед за толстухой. Вид у нее ну до того самодовольный (и три пары дорогой обуви удалось отхватить дешевле, чем за полцены, и эту обувь, словно рабыня Изаура – тюк с хлопком, несет невероятная красавица), что я невольно дергаю Николь за руку. Мне хочется, чтобы мы обогнали тетеньку и продемонстрировали ей нашу коробку с нашими сапогами. Просто так, чтобы не слишком заносилась: дескать, не все в этой жизни ей доступно!

Однако мы не успеваем. Нас обходит на повороте высокий мужчина – тот самый, на которого я уже обратила внимание в прошлый раз: в лихо заломленной шляпе и в брюках с обшлагами. Он по-прежнему держит руки в карманах, пиджачная шлица по-прежнему расходится на… на том, стало быть, месте, на котором она и должна расходиться, и походка у мужчины вся такая… стремительно-небрежная. Он минует нас с Николь, потом толстуху, которая важно тащится, косолапо переставляя коротенькие ножки – ну точно жаба, которая перекушала комаров и мушек! – потом вдруг вынимает из кармана руку и щиплет красотку Лору, нагруженную коробками, за точеную попку.

Клянусь!!!

Лора истерически взвизгивает и роняет коробки. Туфли, босоножки, коробки летят в разные стороны. Она не обращает на них никакого внимания. Поворачивает к охальнику перекошенную физиономию, заносит руку, словно готовится дать ему пощечину, и визжит:

– А, бля-а-адь!

Что характерно, кричит она по-русски.

15 мая 1800 года, замок Сен-Фаржо в Бургундии, Франция. Из дневника Шарлотты Лепелетье де Фор де Сен-Фаржо

Сегодня я вдруг поняла, что действительно пришла весна – давно пришла, просто я ее не замечала. Мне было не до весны. Вот уже который год мне было не до весны! Не до осени, не до лета, не до зимы – для меня существовал только некий завтрашний день . И хоть говорят, будто завтра никогда не наступит, оно все же наступило! Настал тот день, о котором я мечтала семь лет.

Боже мой, что это были за годы… Они предстают передо мной вереницей таких нравственных и физических страданий, которые мне даже не хотелось поверять моему дневнику. Мы – я и Максимилиан, мой младший брат, – думали только о том, чтобы выжить, чтобы сберечь замок наших предков, пристанище нашего опозоренного рода. О нет, мы не опасались, что к нам ворвется толпа озверелой черни: имя Луи-Мишеля Лепелетье надежно охраняло нас от посягательств революционеров.

Получается, нам все-таки было за что его благодарить… Однако выпадали дни, когда мы даже не знали, удастся ли нам раздобыть хоть какую-нибудь еду. Менять фамильные драгоценности на кусок хлеба – о, странные чувства испытываешь при этом… Если бы не преданность некоторых слуг, старых слуг, которые не развратились даже в годы этой так называемой свободы, я даже не знаю, как бы выжили мы с Максимилианом, старая дева и юноша, на плечах которых лежал такой тяжкий груз – забота о настоящем и о будущем… О, проклятые годы революционного террора! Они уже позади, и те люди, которые когда-то ввергли Францию in tenebris [29], теперь сами канули в адские бездны.

Увы, не все. Ненавистный художник, увековечивший позор нашей семьи, все еще жив. Жив – и процветает!

Вскоре после картины «Смерть Лепелетье» Давид намалевал полотно «Смерть Марата» (о, будь благословенна эта святая женщина, Шарлотта Корде, перерезавшая своим кинжалом нить его гнусной жизни!), сделался официальным церемониймейстером Республики и устроил какой-то знаменитый праздник «Верховного Существа», слухи о котором дошли даже до нашей глуши. Рассказывали, что на развалинах Бастилии был устроен фонтан, из которого пили все, комиссары и народ, потом все целовались друг с другом, потом шли по улицам процессией, в которой были вместе старики и питомцы воспитательного дома (воплощение идей моего несчастного брата!), везли урну с прахом убитых героев… Пляски на могилах, пляски на могилах!

Когда закончилась кровавая вакханалия Республики, Давид угодил в тюрьму. И все же эта мерзкая тварь не переставала пачкать бумагу своим гнусным пером! Свои рисунки, передаваемые на волю, он теперь подписывал так: «David faciebat in vinculis» [30]. Узнав о его заключении, я начала возносить благодарность небесам, однако рано. Фортуна вновь повернулась к нему лицом, к этому отщепенцу, уродливому карлику. Жена, покинувшая его, когда он подал голос за казнь короля, вернулась к мужу-узнику. Вскоре его выпустили на волю, и сам Первый консул Бонапарт проявил к нему благосклонность. Давид вновь стал руководить своей школой, и под его влиянием мода на античность заполонила Париж. Говорят, на Елисейских Полях выстроены храмы с жертвенниками в ионическом стиле! Дамы носят хитоны и сандалии! По улицам шляются целые процессии жрецов и жриц! А для его новой, самой модной картины «Похищение сабинянок» позировали богатые парижские дамы, которые не постеснялись надеть на себя самые откровенные костюмы… вернее, не постыдились снять с себя почти все.

Последние новости таковы: Давид по-прежнему в чести у Бонапарта и написал его переходящим через Альпы. Портрет писан не с натуры: Бонапарт-де заявил, что Александр Великий не позировал перед Апеллесом [31], а потому предложил Давиду изобразить его не таким, каков он есть, а каким должен быть – с печатью гения на челе.

Наверное, эта весть должна была повергнуть меня в такую же бездну печали, как и другие известия о достижениях и успехах врага нашей семьи. Однако нынешний день исполнил меня веры в торжество справедливости!

Сегодня из Парижа приехала Луиза-Сюзанна. Домой вернулась дочь моего брата Луи-Мишеля – дитя, которое обречено нести, словно позорное клеймо, вечную память о преступлении своего отца.

Как и все мы.

Я не видела ее больше семи лет. Луиза-Сюзанна еще не успела рассказать, как ей удалось выжить после уничтожения Республики. Судя по ее виду, это были мучительные времена. Боже мой, ей только четырнадцать, однако мне кажется, что я вижу перед собой такую же старую деву, как я сама, – много пережившую, много перестрадавшую.

Что ты сделал со своей дочерью, Луи-Мишель, что ты сделал со всеми нами!..

Но я все время отвлекаюсь от главного.

Луиза-Сюзанна приехала почти с пустыми руками. Вещей у нее никаких, только то убогое тряпье, что надето на ней, да в руках некий странный и очень тяжелый сверток, обернутый грязной холстиной. Он более всего напоминал толстую и длинную трубу.

– Что это, дитя мое? – спросила я, когда утихла первая радость нашей встречи.

Луиза-Сюзанна ничего не сказала, только кивнула на слугу, стоявшего у двери. Я поняла, что она не хочет говорить при нем, и удалила его.

Тогда моя племянница взяла со стола нож.

– Это память о Конвенте, – сказала она со странной, непостижимой улыбкой. – Мне удалось получить ее от одного человека, который всегда жалел меня. Однако мне пришлось продать все, что у меня было, все, что оставалось от матери, чтобы заплатить ему за его рискованную услугу, поэтому я и пришла в свой родной дом как нищенка, как оборванка. Но эта вещь стоила того! Она была дорога Республике, но теперь больше не нужна ей – ведь Республики больше нет. И теперь это принадлежит мне! Откройте, дядюшка, – предложила она Максимилиану, протягивая нож ему.

Мой брат, который ненамного старше своей племянницы, недоумевая, принялся взрезать веревки, стягивающие сверток. Наконец они упали. Максимилиан стащил грязные тряпки, и обнажился холст.

– Разверните! – приказала Луиза-Сюзанна, в голосе которой звучало торжество истинной эринии [32].

Мы повиновались. От полотна пахло краской, маслом, сыростью. Мелькали какие-то кровавые пятна, но я не могла понять, вижу их наяву – или это кровь застилает мне глаза. Наконец я взглянула на развернутое полотно – и почти лишилась сознания, потому что передо мной лежала картина Давида «Смерть…».

На этом записи, сделанные рукой Шарлотты Лепелетье де Фор де Сен-Фаржо, заканчиваются .

20 июля 200… года, Париж. Валентина Макарова

Немая сцена из «Ревизора» отдыхает…

Ах, какой пассаж, какой реприманд неожиданный! Вот уж воистину! Стало быть, божественная Лора made in Russia?

И никакая она не Лора. Типичная крыска-Лариска!

Нет, правильно поется в песне: краше девушки нашей не найти никогда. И красноречивей – тоже. Это уже не из песни – это из жизни…

Хоть выругалась Лора по-русски, однако все все понимают без переводчика. Толстуха хватает разъяренную красотку за руку, поворачивает к себе и отвешивает ей такую пощечину, что девушке с трудом удается удержаться на ногах – она машет руками, приседает, а черты ее все еще искажены жутким гневом, и ни капли красоты нет ни в этом изуродованном лице, ни в нелепой позе. Она точно упала бы, некрасиво задрав точеные ноги, когда б ее не подхватил тот самый господин в шляпе.

Подцепив красотку под ручку, он безмятежно улыбается толстухе:

– Поверьте, ничего ужасного не произошло, дорогая мадам Луп.

«Луп! – возмущенно мелькает у меня в голове. – Ничего себе. Это он ей комплимент сделал! Ее фамилия непременно должна быть Крапо! [33]«

– Ах, мсье Ле-Труа! – восклицает вышеназванная. – Вы не должны были так шутить. Вы до смерти напугали бедную девушку! – И мадам Луп кокетливо грозит ему унизанной кольцами сарделькой, которая у нее исполняет роль указательного пальца.

Рядом со мной Николь тихонько ахает и едва не роняет свою покупку. Стремительное телодвижение, которое она исполняет, чтобы удержать коробку, привлекает внимание этого самого Ле-Труа. Он смотрит на Николь, потом на меня, потом снова на Николь – и губы его расплываются в улыбке:

– Мон Дье! Мадемуазель Брюн! Дорогая моя Николь! Не могу передать, как я рад вас видеть!

С этими словами он бесцеремонно, будто мешающую ему мебель, отодвигает со своего пути увесистую мадам Луп и очаровашку Лору, которая все никак не может натянуть на личико прежнюю маску леди Совершенство, и подходит к нам. Преспокойно вынимает из рук Николь коробку с сапогами, зажимает ее (коробку, ясное дело!) под мышкой, щелкает каблуками, словно заправский гусар, и целует Николь руку. Затем четко, картинно поворачивается ко мне, секунду смотрит в мои глаза своими темными насмешливыми глазами, отдает такой же четкий поклон и красиво склоняется к моей руке.

Я цепенею, потому что чувствую не просто воздушный, ни к чему не обязывающий чмок. Ле-Труа прихватывает кожу на моей руке губами, а потом легонько прикусывает. О, не больно, самую чуточку, но этого вполне довольно, чтобы у меня задрожали коленки. Еще один такой поцелуй – и ноги у меня подогнутся, словно у крошки Лоры, только на физиономии будет не бешенство, а выражение самого неописуемого восторга.

Ох, искушение… грех, грех!

Наконец туман в моих глазах, в который я канула при этом очень своеобразно выраженном знаке почтения, слегка расходится, и я вижу устремленные на меня глаза Ле-Труа. В них сквозит легкое удивление. «Да неужели ты так проста?» – словно бы говорят эти темные глаза.

Моментально нацепляю на себя маску мисс Неприступность, но взгляда от него отвести не могу.

У него темные, то ли черные, то ли густо-карие глаза, длинные брови и смуглое лицо. Черты словно выточены, в нем есть что-то… что-то неуловимо восточное, как бы арабское, но это слово слишком просто для него. Мавританское, вот как!

Где-то я читала, в каких-то литературных воспоминаниях: про молодого Пастернака говорили, что он был похож враз на араба и на его лошадь. Мсье Ле-Труа похож враз на мавра и его лошадь.

– Максвелл! – восклицает Николь, и я наконец отдергиваю взгляд от этого чрезмерно обаятельного типа. – Неужели это вы! Просто не верю, не верю! Куда вы пропали?! Отец перед отъездом пытался вас разыскать, но отчаялся и очень сердился.

– О, так ваши родители уже отбыли в традиционный вояж? – поднимает четкие, очень ровные, словно бы нарисованные брови господин с диковинным именем Максвелл.

Отчего-то я всегда думала, что это фамилия. Вдобавок – английская. Какое-то такое уравнение Максвелла существует то ли в физике, то ли в астрономии. А может, и в химии. Убей меня бог, если я знаю, что именно оно уравнивает, но фамилия очень красивая. Имя тоже.

А господин между тем продолжает беседу с Николь:

– Жаль, что не успел пожелать им доброго пути, но я только вчера вернулся из дальнего путешествия.

– Куда сбежали от реальности на сей раз? – улыбается Николь, и я вижу, что ей очень приятно разговаривать с этим странным смуглым типом.

Между тем толстуха Луп и милашка Лора дружно подбирают свое имущество и торопливо ретируются, бросая на Ле-Труа опасливые взгляды. Похоже, они до смерти рады, что он отвлекся. У толстухи вообще затравленный вид, а на личике Лоры страх мешается с откровенной ревностью.