«Ритуальные услуги», – прочла Женя. Так, это уже известно. Часы работы – с семи утра до полуночи, надо же, какое трудолюбие! Богатый ассортимент гробов – что верно, то верно, богатый. Перечень видов услуг… жуткий, конечно, перечень, включающий такие штучки, как хранение, гримирование и бальзамирование.

Женя двумя пальцами вернула Олегу листок, испытывая тот вполне объяснимый страх, который посещает всякого человека при мысли о неизбежности применения тех или иных услуг к нему самому, однако Стрельников покачал головой:

– Не все прочли. Переверните.

Женя послушалась с такой опаской, будто на обороте ее ожидало… ну, не знаю что! Воплощение кошмара, что ли!

И не очень-то ошиблась, хотя слова выглядели на первый взгляд вполне обыденными:

«Используйте смерть, ибо это великая возможность.«Бардо Тодол».

– «Бардо Тодол»?! – с ужасом повторила Женя.

– Тибетская Книга Мертвых, – пояснил Олег, осторожно въезжая во двор, образованный каре изрядно облупившихся, но еще довольно симпатичных «сталинок».

Он выключил мотор и обернулся к Жене. Лицо его утратило бледность, и Женя робко понадеялась, что и сама выглядит уже не как набальзамированный труп.

– Разумеется, нет ничего удивительного, что человек, посвятивший себя служению Танатос, сделал своей настольной книгой «Бардо Тодол», – сказал Олег. – Это литература высшего класса, хотя, я бы сказал, ее следует изучать врачам и духовникам, ибо это напутствие еще живым, а не уже мертвым. Но о вкусах не спорят, и все было бы нормально, если бы не одна маленькая, ну очень маленькая деталь: нашего нового знакомца зовут Кирилл Корнюшин.

Если Женя не хлопнула себя по лбу, то лишь потому, что побоялась показаться полной дурой.

– Да, конечно! Она же назвала его Кириллом Петровичем! Конечно… Я видела его на фотографии восемьдесят третьего года, но никогда ни за что не узнала бы. Хотя, припоминаю, в нем и тогда было нечто зловещее. Или мне так кажется теперь?

– Наверное, кажется, – согласился Олег, приотворив дверцу. Теплый ветерок ласково прильнул к Жениному лицу. – Не знаю, какое фото имеется в виду, но я видел их несколько, и до девяностого года Корнюшин был вполне похож на человека.

– А что случилось в девяностом?

– Трагическая случайность – железнодорожная авария. Товарняк столкнулся с электричкой, переполненной дачниками. Погибло народу – ужас. От первых трех вагонов практически ничего не осталось. Корнюшин вышел в тамбур покурить – это его и спасло. Ранен был, но чудом выжил, а вся его семья: отец, мать, молоденькая жена… можно сказать, и ребенок, потому что она была беременна… – Олег тяжело махнул рукой. – Вот где кошмар! Его можно было только пожалеть: в двадцать шесть лет потерять в жизни все! Он долго болел, потом ушел из школы, в которой работал, запил… Подрабатывал от случая к случаю в бригадах могильщиков на кладбищах. Этот бизнес золотым считается, в него попасть всегда было трудно, однако Корнюшина почему-то брали – на подхват, разумеется. Потом, в 1993 году, он вдруг словно заново родился. Прошел кодирование, бросил пить совершенно. Продал все свое имущество, большую квартиру, купив себе «хрущевку», только дачу отцову оставил, и стал компаньоном в той фирмочке, где мы побывали. Это одно из лучших заведений такого рода в городе, там народ обычно стеной стоит, удивляюсь, почему нам так сегодня подфартило. Из-за смены правительства помирать перестали, что ли? Я-то, наоборот, надеялся застать Корнюшина в деле, показать, так сказать, товар лицом. Зрелище в своем роде замечательное! Служитель культа! Но вот, видите, пришлось импровизировать, чтобы вызвать в нем подобие человеческих чувств.

– Вы думаете, он готов был стрелять? Так угрожающе сунул руку в карман…

– Да нет, едва ли. Не стал бы поганить храм своего искусства. Да и разрешения на ношение оружия у него нет, проверял. Вот газовый баллончик всегда носит при себе, это доподлинно известно.

– Постойте, – вдруг осенило Женю. – Вы сказали, Корнюшин пил, а в девяносто третьем году вдруг резко взялся за ум. Но ведь именно в девяносто третьем погиб…

– Погиб Николай Полежаев, да, знаю, – кивнул Олег. – Ваш начальник изрядно напичкал меня информацией. Ну что ж, дело простое!

– В каком смысле?

– Думаю, убийцу мы только что видели, – просто ответил Олег. – А теперь, может, хватит в машине сидеть, побеседуем на свободе?

Женя как-то не сразу осознала, что путешествие закончилось: Олег уже доставал из багажника сумку.

– А в гостиницу? – спросила не без удивления.

– Бесполезно, – покачал головой Олег. – Летом в Хабаровске номер снять – это нереально. Заказ-то я в принципе сделал, как только Грушин сообщил, что ты приезжаешь. Может быть, завтра, если захочешь…

– То есть? – изумилась Женя. – Предполагается, что я предпочту спать на вокзале?

И еще больше изумилась, обнаружив, что они вдруг перешли на «ты».

– Ну, бог тебя знает, – как-то неуверенно отозвался Олег. – Просто я хочу пока поселить тебя в квартире брата – она пустая. Брата сейчас нет. Там тебе будет удобно. Опять же это близко от наших точек слежения, от квартир Корнюшина и Чегодаевой. Впрочем, у нас в Хабаровске все близко.

– Да! – спохватилась Женя. – Еще ведь и Чегодаева! Давай оставим вещи, я быстренько приму душ – и поедем к ней.

– Бесполезно, – ответил Олег, быстро поднимаясь по широким ступеням сумрачно-прохладной лестницы. – То есть душ – это да, сколько душе угодно, а до Чегодаевой мы сегодня не доберемся. Завтра открывается выставка в Доме журналистов, а там самое интересное в экспозиции – ее работы, так что наша дама до ночи провозится с оформлением и размещением. Паспарту, то да сё… Один мой знакомый фотокор тоже там выставляется, он и сказал, что все эти жрецы объектива будут камлать чуть не до полуночи. Там появляться смысла нет: не пустят. Будем рваться – только зря засветимся. А вот завтра в одиннадцать утра открытие – придем и поглядим на Чегодаеву и ее работы.

Олег открыл дверь. Квартира оказалась просторная, обставлена просто, но приятно. Книг море: несколько стеллажей от пола до потолка – основной предмет мебели. Не меньше десятка картин: все больше закат над огромной рекой. Это, наверное, и есть Амур, которого Женя еще не видела. Если он и вполовину так же красив в действительности, как на картинах… Скорей бы на него посмотреть!

Она с любопытством оглядывалась, бессознательно отыскивая следы присутствия женщины. Похоже, их нет. Довольно чисто в отличие от большинства квартир одиноких мужчин, но брат Олега явно не принадлежит к сибаритам.

– Он не женат? – спросила Женя, бредя за Олегом, который открывал дверь за дверью: «Вот кухня, вот ванная…»

– Был, теперь нет.

– Развелся, что ли? А дети?

– Да, нет, – рассеянно ответил на оба вопроса Олег, заглядывая в холодильник.

– Он на тебя похож? – спросила Женя, сама не зная зачем.

– Да мы практически близнецы, – буркнул Олег. – Чай, кофе?

– Если можно, сначала душ.

– На здоровье. Вот сюда.

Практически близнецы… Сказать по правде, ее очень мало интересует, похож ли Олег на своего брата и наоборот. Но не спросишь же вот так, прямо, о том, что в действительности интересно: «А ты сам-то женат?» Хотя что особенного в этом вопросе? Почему ее беспокоит, как бы Олег не услышал в нем чего-нибудь такого? Естественно попытаться узнать как можно больше о друге своего босса, о своем будущем партнере, однако… Нет, она не спросит. Достаточно того внезапного и совершенно необъяснимого разочарования, которое она испытала, узнав, что Олег привез ее на квартиру брата, а не к себе домой. Ну, все понятно: там жена, дети, теща какая-нибудь (образ семейства Климовых отчетливо вырисовался перед глазами).

«А чего бы ты хотела? – ожесточенно спросила она себя, подставляя лицо под упругий прохладный дождик. – Чтобы он сказал: «Никаких гостиниц! Я решил – ты останешься здесь!» Вот именно: чтобы он решил за тебя, свалил бы тебя в постель, избавил от этих мучений, душевных и плотских. Чтобы именно он вынудил тебя сделать это, а не ты сама отважилась, чем скорей, тем лучше, поставить крест на прошлом. Вот уж воистину: башмаков не износила, в которых шла, в смысле в которых летела в самолете, прощаясь со своей великой любовью! А уже мечтаешь оказаться в постели первого встречного!»

Нет, ведь истинная правда: первого встречного. Другое дело, что попался ей какой-то ходячий секс-символ, но это совсем не означает, что он призван быть также психо– и физиотерапевтом.

«Я вообще-то зачем сюда приехала?» – с ожесточением подумала Женя, презирая себя за то, что надевает юбчонку еще более «нарисованную», чем шортики, а также козырный топик, не достигающий пупка. Без лифчика, естественно. И практически без трусиков, потому что юбка облегает, как перчатка.

«Работать, работать я сюда приехала, а не… Ладно – замнем, как говорится, для ясности!»

Ее ждал кофе.

– Ты, наверное, есть хочешь? – спросил Олег. – Тут кое-что есть в холодильнике, но лучше сходим в китайский плавучий ресторанчик: там потрясающая еда и река вокруг. Я туда чуть не каждый день наведываюсь.

– Жена не обижается?

Не удалось-таки удержаться от вопроса, но тотчас захотелось откусить себе язык!

– На что? – вскинул брови Олег.

– Ну, что дома не ешь, – неуклюже объяснила Женя, и он усмехнулся:

– Нет проблем!

Ну, спасибо и на том. Хорошо, хоть прямо не спросил: «А твоя какая печаль?»

На улице ясность мысли постепенно вернулась к Жене. Да, определенно с ее головушкой что-то не так, если она пропустила мимо ушей прозвучавшие недавно слова: «Убийцу мы только что видели».

Обернулась к Олегу:

– Что ты имел в виду?

– Ты о чем? – глянул тот с улыбкой. – О моем сходстве с братом? Или о китайской кухне, которую я обожаю? Или…

– Насчет Корнюшина, конечно! – пискнула Женя, впадая в панику от его проницательности.

– Ах вот оно что! Ну, это очень просто. Когда был убит Неборсин? 20 июля? Так, а 18-го того же месяца Корнюшин улетел в Москву. То есть утром 20-го вполне мог оказаться в Нижнем. Думаю, двинул он через Москву только потому, что рейс на Нижний – раз в неделю, а билеты чуть не за месяц разбирают: там же по пути две посадки, сама знаешь. Да и на всякий случай, элементарная осторожность. Я поузнавал: Корнюшин брал отпуск на две недели за свой счет. Потом дал телеграмму, что задерживается. А прилетел знаешь когда? – Олег сделал выразительную паузу. – Только вчера. Около двадцати четырех часов ночи. А это значит – что?

Женя тупо качнула головой.

– Это значит, – терпеливо пояснил Олег, – что Корнюшин, как псих, улетал из Москвы в девять утра!

– Ну и ради бога! Что же тут психического? А почему так долго летел – с посадками, что ли?

– Восемь часов – разве долго?

– Как это – восемь? Пятнадцать! С девяти-то утра до двадцати четырех!

– У вас у всех, кто из России прилетает, проблемы с математикой. – Олег снисходительно погладил Женю по голове, и она невольно замерла под этой ласковой ладонью. – Разница во времени. Девять утра по Москве – это шестнадцать в Хабаровске. Плюс восемь часов перелета – вот и получается двадцать четыре.

– Ах да, – с понимающим видом кивнула Женя, пытаясь прорваться сквозь комок в горле.

Это же надо… Она и сама не подозревала, что до такой степени измучилась от одиночества. Нет уж, держи себя в руках, если не хочешь сделаться посмешищем. А вот интересно, как бы он воспринял, если бы залетная гостья вечерком предложила ему… задержаться? Ну что тут особенного, что? В конце концов, Женя в Хабаровске больше чем на неделю не останется. Улетит – и они забудут друг о друге. Судя по внешности, Олег не испытывает недостатка в дамском внимании. А судя по тому, как по-свойски хозяйничает он в квартире брата, она знакома ему, как своя. Наверняка запросто бывает на холостяцкой территории не один! Женя вспомнила кровать, на которую Олег бросил пакет со свежим, только что из прачечной, бельем. Сноровисто так бросил. Потом в памяти возник огромный разлапистый диван. Заслуженная, много повидавшая на своем веку мебель!

Ей вдруг стало тошно. И стыдно – так стыдно, как будто она уже предложила Олегу «задержаться», а тот прямо и грубо сказал: «Извини, я бы с удовольствием, но меня дома ждут!» Или, еще хуже, согласился, но потом вдруг вскочил, глянул на часы и с воплем: «Боже мой! Да мне жена голову оторвет!» – ринулся в бегство…

– Эй! – Большая теплая ладонь стиснула голое плечо, и Женя так и подскочила. – Ты где?

Да, по части моделирования собственного беспросветного будущего Женя за последние годы сделалась настоящим мастером! Мгновенно мобилизовала внутренние резервы гордости, стыдливости и самолюбия – то есть проделала привычный, будто чистка зубов, аутотренинг.

– Ну, я… – отозвалась с максимальной глубокомысленностью, – я думала! Что-то не получается с Корнюшиным. Аделаида Пахотина пропала позавчера, то есть двадцатого августа, ориентировочно в полночь. Артур говорил с ней в двадцать три тридцать, и в это время она еще была жива. В девять утра – самолет из Москвы. Сомнительно, чтобы Корнюшин – предположим, что это он! – успел покончить с Аделаидой и добраться до Москвы. Поездов в это время нет. Самолетов – тоже. Надо, значит, ловить попутку или заранее нанимать машину. Это баснословные деньги. Конечно, за пять-шесть часов можно домчаться до Москвы, но это если и правда мчаться сломя голову. Теоретически возможно, а практически…

– А практически – еще возможнее. Если предположить, что Артур не врет и по времени все обстояло так, как он сказал, то Корнюшин просто не тратил ни минуты даром. Прихватил жертву с собой и прикончил по дороге.

– А свидетеля – тоже прикончил?

– Какого свидетеля?

– Привет! Частника! Шофера! Или ты предполагаешь, что у него в Нижнем был сообщник, который и Аделаиду помог прикончить, и в Москву Корнюшина отвез?

– Насчет сообщника вариант хороший, однако, мне кажется, Корнюшин и сам с усам. Ведь пропала не только эта ваша Глюкиада, но и ее «Вольво». – Олег усмехнулся, взглянув на изумленное лицо Жени: – Предваряя твой вопрос, скажу, что мне об этом сообщил Грушин, разбудив по телефону среди ночи. Только он проводил тебя в аэропорт, как позвонил Алфеев, обнаруживший исчезновение машины. Почему-то раньше ему, придурку, в голову не пришло в гараж заглянуть! Может, если бы по горячим следам дали машину в розыск… Хотя какие там горячие следы, если увели «Вольво», грубо, в полночь, хватились вечером другого дня, а искать вообще надо в Москве.

– Да, красиво получается, только понять не могу: зачем Корнюшину столько народу убивать? Ну невозможно же, в самом деле, поверить, будто он решил принести в жертву обожаемой богине Танатос всех святотатцев, некогда издевавшихся над Смертью в том детском спектакле!

– А почему бы и нет? Люди, знаешь ли, и не так с ума сходят, а после того, что пережил Корнюшин, он вполне мог спятить очень круто. Не удивлюсь, кстати, если следующей жертвой буду я сам – за то, что валялся в гробах и проявлял великую непочтительность к загробному миру. Вот только одна загвоздка: если я все же прав и Корнюшин убийца, после гипотетической гибели Алины настанет его очередь. То есть он должен покончить с собой. Вряд ли его жертвенность окажется простерта до такой степени. И много можно будет позадавать ему интересных вопросиков на тему, почему он остается жив там, где погибают все.

– Климов тоже остался жив, – напомнила Женя.

– Если не ошибаюсь, чудом: благодаря тебе и Аделаиде. И то ему досталось. Быть может, у Корнюшина зарок: не трогать второй раз того, кого Смерть, так сказать, простила.

– Похоже, ты уже смирился с тем, что Чегодаева обречена, – неприязненно взглянула Женя.

– Совсем нет. Но ей сегодня совершенно ничто не грозит: товарищи по работе присматривают, а завтра с утра пораньше мы ее возьмем под свое крылышко. Но, если честно, меня до сих пор не оставляют сомнения: не играем ли в пустышку? Причина смертей уж больно выспренна, психопатична и литературна. Это версия не твоя, не моя, не Грушина. Это версия Аделаиды, а мы тащимся у нее на поводу, как… Читала «Убийце Гонкуровская премия»? Вот то-то и оно!.. Ну ладно. Технический перерыв. Ты, кстати, обратила внимание на город, по которому мы только что шли? Нет? Я так и думал. Посмотри хоть на Амур!

Да… Амур! Вот это Амур так Амур!

Женя как вцепилась в парапет набережной, так и не могла оторвать потрясенного взгляда от свинцово-коричневого разлива.

Течение – будто у горной реки, а ширина… настоящее море! Едва различим плоский Левый берег, но в стеклянном, чистом воздухе с необычайной четкостью видны очертания синих гор.

– Синие горы… – завороженно пробормотала она. – Сказка!

– Сопки, – уточнил Олег. – Это местное слово.

Да, Аделаида, помнится, говорила о сопках. Так вот это что такое! Мягкие очертания непрерывной синей волны.

– Почему же они синие?

– Загадка! – пожал плечами Олег. – В Приамурье все сопки такие. Это, наверное, объяснимо какими-то атмосферными штучками, но я точно не знаю и знать не хочу. Такого нет нигде. Тут много есть, чего нигде нет. Если захочешь, свожу тебя на рыбалку. Сейчас как раз кета идет – эх, золотая пора, вернее, серебряная!

– Почему же все-таки не золотая?

– А знаешь, как рыба в сетях кипит? Чистое серебро играет! Или просто сходим в тайгу, если интересно. Конечно, в сентябре вообще что-то неописуемое будет, но в этом году рано осенеет, еще успеешь наглядеться на истинную красоту. У вас в России такого нет. Уедешь – будет что вспомнить.

«Уедешь», значит… Да Олегу, похоже, не терпится ее спровадить! Женя стиснула зубы. Ну конечно, а ты бы хотела, чтобы он сказал: «Вдруг тебе так понравится Дальний Восток и дальневосточники, что и уезжать не захочешь!» Эх… дурость немереная! Нет, пожалуй, не услышит Олег вечерком откровенного: «Может быть, задержишься?» Тем более что он этого и не ждет!

* * *

«Конечно, когда человек испустил дух, первое, что он ощущает, – это неуверенность и страх. Не пугайся! Ты – умер. Самое страшное уже произошло. Пойми это, не цепляйся за ушедшее, не береди чувств, не давай им разыграться, поглотить себя. В страшные места могут увлечь нас волны переживаний!

Соберись. Не пугайся. Ничто не может тебе повредить, ибо тебя уже нет!»

Из дневника убийцы

* * *

»Джонка» оказалась обыкновенным дебаркадером, стоящим впритык к набережной среди пяти или шести таких же. То, для чего, собственно говоря, и предназначены дебаркадеры: посадка и высадка пассажиров, осуществлялось только на одном. На прочих красовались вывески гостиницы «Альбатрос», кафе «Чайка», туристического бюро и чего-то там еще. «Джонка» выгодно отличалась от соседей ярким антуражем: бумажными китайскими фонариками, дракончиками, гирляндами и всем таким прочим, празднично-новогодним, даром что лето на дворе.