Она надеялась, что голос прозвучит достаточно искренне, хотя мысли ее в тот момент были весьма далеки от сверкающей «Мазды» цвета морской волны с серебром.

Эмма… Она никогда не скрывала, что Грушин ей нравился. А он не только не обращал на нее никакого внимания, но явно предпочитал другую. Женю предпочитал! И вот на ее глазах искренняя привязанность Эммы к Грушину превратилась в иронически-дружеское подхихикивание. Но, похоже, Эмма смеялась прежде всего над собой. Впервые Женя задумалась, насколько искренне подруга советует ей расстаться со Львом, найти себе другого. Грушин вполне мог бы стать этим другим – его и искать не надо. Наверное, Эмме больно. Она одинока, Грушин – тоже. Эти два одиночества могли бы составить неплохую пару, не путайся подруженька под ногами.

Беда в том, догадалась Женя, что Эмма искренне желает добра всем троим: себе, ей, Грушину. И терпеливо ждет, пока все само собой образуется: Женя пошлет подальше бродягу Льва и найдет какого-нибудь абстрактного «другого», а Грушин наконец-то оценит тихую верность Эммы, что автоматом будет означать для нее награду и счастье. Пока же она старается быть как можно ближе к любимому человеку, не только сидя в его приемной и являя собою образчик незаменимости, но и вникая втихаря во все его тайны, проникаясь его внутренней жизнью, впитывая ее в себя, как наркотик.

Дверь за спиной распахнулась так резко, что от внезапного порыва сквозняка затрещали жалюзи, а с Эмминого стола взвились какие-то бумаги. Раздался возмущенный вопль.

Женя испуганно обернулась и сквозь белые вихри, реющие по кабинету, увидела, что открыты обе двери: и в кабинет, и в коридор. На пороге первой стоял Грушин с таким мрачным лицом, какого Женя у него, пожалуй, еще не видела. А в проеме второй застыл запыхавшийся юноша в черной майке и джинсах, облегавших его, словно вторая кожа. Взгляд черных блестящих глаз метался, рука, вцепившаяся в косяк, дрожала, красивое лицо исказила гримаса страха. Он был совершенно на себя не похож, и, хотя все трое сотрудников «Агаты Кристи» видели этого человека прежде, им потребовалось какое-то время, чтобы узнать его и воскликнуть изумленным хором.

– Тот самый шофер! – Это Грушин.

– Привет! Опять деньги привезли? – Эмма.

– Артур, что с вами?

Последняя реплика принадлежала Жене, потому что этот парень был не кто иной, как Артур, менеджер из «Орхидеи» и прочая, и прочая, и прочая.

Их голоса вернули Артуру подобие самообладания. Он остановил блуждающий взгляд на Женином лице и с трудом выговорил:

– Вы здесь! Слава богу! Вы мне поверите. Вы поверите, что я абсолютно ни при чем, меня там даже не было.

Губы его тряслись, поэтому казалось, будто звуки выпрыгивают изо рта и разбегаются в разные стороны. Докопаться до смысла торопливой скороговорки было нелегко.

Наконец Грушин шагнул вперед и скомандовал:

– Без истерик!

«Ать-два», – мысленно добавила Женя, увидев, как Артур вытягивается по стойке «смирно» и взгляд его приобретает осмысленность.

– В чем дело? – так же сурово рявкнул Грушин, но Артур уже опять «рассыпался» и простонал, беспомощно глядя на Женю:

– Аделаида Павловна исчезла!

Сверкающая «Мазда» оказалась на ходу столь же хороша, как и с виду. В этом Грушин и Евгения смогли убедиться сами. Автомобиль принадлежал Артуру, и тот, несмотря на дрожь в руках, оказался очень неплохим водителем. И вообще, выпалив ошеломляющую новость, он довольно быстро пришел в себя и сделался непоколебимо тверд: очень просит, умоляет детективов поехать с ним на квартиру Аделаиды, но пока ничего добавить к сказанному не может. Они все должны увидеть своими глазами. Хозяйка «Орхидеи» пропала, и у Артура есть основания думать, что она не просто так взяла и пошла погулять в неизвестном направлении.

– Что же в милицию не заявили? – обиделся Грушин. – Они там любят таких вот молчаливых!

– Потому и не заявил, – вздрогнул Артур. – Ради бога, поедемте! Вы все-таки профессионалы, вам с одного взгляда ясно будет: или я свихнулся, или Глюкиада чудит, или правда трагедия произошла.

– Кто?! – опять хором воскликнули Грушин, Женя и Эмма.

– А, Глюкиада, – махнул рукой Артур. – Это я ее так про себя называл. Ада – ее уменьшительное имя. А голову людям морочить, глюки всякие наводить она умела как никто.

– Глюки ада… – раздельно произнесла Женя, чувствуя, как пробежала по спине дрожь.

Эмма тоже зябко обхватила себя руками, а храбрый Грушин хмыкнул:

– Ну-ну…

– Хотите, на колени встану? – с отчаянием в голосе сказал Артур, и Грушин глянул недобро:

– Это еще зачем? Без надобности! Ладно, поехали.

Артур вылетел за дверь, как сухой осенний листок. Женя сунулась в кабинет, схватила сумочку и, выбегая вслед за Грушиным, успела обратить внимание на окаменевшее лицо Эммы, которая с подчеркнутой аккуратностью складывала в стопочки разлетевшиеся бумаги.

Магазин был закрыт, к сверкающей стеклянной двери то и дело подходили люди и, заметив табличку: «Извините, у нас учет!» – уходили с явным разочарованием.

– Эх, сколько покупателей упускаете! – невольно пожалела Женя. – Может быть, лучше все-таки открыть?

– Да у нас второй день учет, – пояснил Артур. – Вы что, подумали, я самовольничаю? Бог с вами, я здесь пока еще не хозяин.

– Пока? – мгновенно отреагировал Грушин. – А что, перспективы имеются?

Артур молча завел «Мазду» во двор магазина и остановился у крыльца, увитого диким виноградом. Разноцветные витражи на окнах, полускрытых листвой, напоминали диковинные тропические цветы.

Артур вынул ключ из стояка и повернулся к своим пассажирам.

– Имеются, – наконец ответил он. – В том-то и беда, что имеются!

– Хорошенькая беда, – пробормотал Грушин. – Думаю, такой беды себе очень многие пожелали бы. Дневная выручка никак не меньше трех тысяч, верно?

– Сколько? – не без презрения фыркнул Артур. – А тридцати трех – не хотите? Бывает и такое. Но не меньше трех – тут вы правы – даже в самые плохие дни. А все же беда. Да вы сейчас сами поймете. Я вам расскажу, что было ночью, а потом поднимемся, и увидите, что я нашел утром.

– Что или кого? – уточнил Грушин.

Артур с усилием перевел дыхание, но заговорил о другом:

– Ну вот… Мы с Глюкиадой, то есть с Аделаидой Павловной, по документам значимся совладельцами «Орхидеи». Ее взнос в уставный фонд по бумагам – две трети, мой – одна треть. Но это только по документам. Фактически же все деньги принадлежали ей. Глюки, в смысле Аделаида Павловна, просто оформила дело так, чтобы ее завещание выглядело более естественным.

– Завещание… – задумчиво повторил Грушин. – Ну, как же без завещания! А вы с ним, кстати, знакомы?

– Естественно, – уныло кивнул Артур. – Я ведь единственный наследник. В случае ее смерти или… – он запнулся, – все переходит ко мне: магазин, квартира, имущество, капитал.

– А что такое «или»? – вмешалась Женя.

– Их два, этих «или», – нехотя, после паузы, уточнил Артур. – Первое: если Глюки… то есть Ада…

– Не дергайтесь вы, – по-дружески посоветовал Грушин. – Называйте ее как хотите, ну какая разница? Она ведь все равно не узнает.

– Вы думаете, – выдохнул Артур, бледнея, – ее все-таки нет в живых?

– Одно из двух, – рассудил Грушин. – Или жива, или нет. Коли нет, ей уже все равно, как вы ее называете. Ну а если мадам Пахотина вдруг объявится живая и невредимая, мы ей про Глюкиаду ни словцом не обмолвимся, правда, Евгения?

Женя кивнула, пряча глаза. Грушин иногда бывал страшно циничен. Причем совершенно не сомневался в том, что небольшая доза разумного цинизма способна взбодрить человека лучше любых других средств. И верно: Артур взглянул на него оскорбленно, однако продолжил рассказывать твердо, не бекая и не мекая:

– Первое «или» – ее возможная болезнь. Глюкиада почему-то ужасно боялась оказаться парализованной, прикованной к постели или сойти с ума. В этом случае я становился фактическим владельцем «Орхидеи» и всего прочего с условием: окружить Глюкиаду всяческой заботой, сиделками, врачами, ну и так далее, чтобы она ни в чем не ощущала неудобств. Но это, что называется, ради бога. Можно было и без условий обойтись. Я ей всем в жизни обязан, и если вам потом покажется, что я вчера вел себя как неблагодарная скотина, то это не совсем так. Ну вот. Второе «или» посерьезней.

Артур опять начал хватать ртом воздух, однако наткнулся на суровый взор Грушина и собрался с силами:

– Второе «или» предполагает внезапное исчезновение Глюкиады при странных обстоятельствах. Проще говоря, пропажу без вести. Наш закон, если не ошибаюсь, предусматривает трехлетний срок, прежде чем объявляет пропавшего человека погибшим. В завещании своем Глюкиада установила срок в шесть месяцев, по истечении которых я становлюсь полноправным наследником. Ну а то, что управление всеми делами переходит ко мне с самого первого дня, – это как бы само собой разумеется. Доверенности все налицо.

«Какой мальчик-то деловой оказался! – с холодной насмешливостью подумала Женя. – С виду типичный альфонс, фигура совершенно орнаментальная, а вот поди ж ты… Обо всем позаботился, все предусмотрел. Или это Глюки… тьфу, Аделаида такой предусмотрительной оказалась?»

– Надо полагать, патронесса ваша к вам очень неплохо относилась? – негромко поинтересовался Грушин.

– Надо полагать, – уныло откликнулся Артур. – Думаю, нас многие считали любовниками, к сожалению…

– Ого! – хохотнул Грушин. – Вы и вправду об этом жалеете? Да к чему лукавить?!

– Жалею, да. Потому что я видел в ней только мать. Я был ей бесконечно благодарен, восхищался ею и обожал, был рядом с ней поистине счастлив, но…

– Если это не любовь, то что же это? – продекламировал Грушин, воздевая руки, и тут же патетическое выражение на его лице вновь сменилось сухо-деловым. – Ладно, давайте уж выберемся из мира чувств. Что все-таки случилось, ради чего мы здесь время тратим? Может быть, и правда пора в милицию бежать?

– Нет, пожалуйста, не надо! – Артур так и передернулся. – Вы что, не знаете нашей милиции?! Не хочу, чтобы мне заделали «слоника», а я потом навесил бы на себя все, чего не делал, о чем даже не помышлял.

– Сло-ни-ка? – повторил по слогам Грушин. – Що цэ таке? Я и слов-то таких не знаю!

– Ваше счастье! – с видом бывалого блатаря отозвался юный Артур. – Это когда на человека надевают противогаз и перекрывают эту штуку, через которую можно дышать. А потом бьют его почем зря! Тут не захочешь, а в чем угодно признаешься.

– В чем же ты боишься признаться?

– В том, что Глюкиаду убил. Я этого не делал! Не делал! Но сами посудите: у кого были более веские причины от нее избавиться? Мне светило наследство. Я жениться вообще-то собрался. Все видимые причины налицо: Глюкиада, к примеру, из ревности грозила, что изменит завещание, ну я и… Никто ведь не примет всерьез этой чепухи насчет материализации проклятий, которые теперь, через столько-то лет, вдруг с печки упали – и ну разить направо и налево!

– О, так вы слышали об этой истории? – вскинула брови Женя.

– Да уж, можете поверить: до одури наслушался! Вам еще повезло, вы ушли на вид вполне здоровая. У вас, наверное, натура крепкая. А я такой невропат… И как только она заводила свои песни насчет инфернальных фантомов – воплощений человеческой ненависти, которые отделяются от своих создателей и живут самостоятельной убийственной жизнью, я просто-таки помирал на месте. Без помощи всяких фантомов! А после вашего визита она вообще до невозможности активизировалась. Я пытался, конечно, вякать, но она не унималась: время от времени, мол, адские силы выпускают на свободу демонов и разят своих жертв без промаха! Ну, полная клиника – крыша в пути. Нет, думаю, надо брать тайм-аут, не то к Глюкиаде еще и Глюкиартур прибавится. И решил я сказаться больным.

У меня здесь, – Артур ткнул пальцем куда-то в вышину, что, очевидно, означало второй этаж «Орхидеи», – своя комната, чаще всего я в ней и ночевал, потому что дела в магазине заканчивались довольно поздно. А вчера уже после обеда сбежал на свою квартиру. Она, правда, недалеко отсюда, на площади Свободы, но все равно: полная иллюзия этой самой свободы. Вызвонил свою девочку…

– А квартирку, надо полагать, вам тоже Глюкиада Павловна презентовала? – с невинным видом осведомился Грушин.

Артур, сидевший вполоборота, резко повернулся к своим пассажирам спиной, но в зеркальце Жене было отлично видно, какие желваки катает он по щекам, да и плечи напряглись – ого!

– Дело не ваше, смею заметить, – буркнул наконец Артур. – Однако отвечу: вы совершенно правы. Квартиру мне действительно презентовала Глюкиада – между прочим, со словами: «Чтобы ты мог от меня иногда отдохнуть!» Так что, – Артур хмыкнул, подобно Грушину, черпая уверенность в цинизме, – я поступил всего лишь согласно ее пожеланиям. Решил отдохнуть! А как – это уж мое личное дело.

И все-таки что-то меня грызло в тот вечер. Да и девочка моя была не в настроении. Слово за слово – она и хлопнула дверью. Ну и дурак же я, думаю! Уже хотел собраться и поехать к Глюкиаде, но вспомнил, сколько верст до небес наплел, когда смывался из магазина. И грипп, и температура… целый медицинский справочник.

– «Говорят, у них ангина, скарлатина, холерина, дифтерит, аппендицит, малярия и бронхит», – вдруг затараторила Женя, и Грушин покосился на нее с откровенным неудовольствием:

– Это что? Опять «Волшебник Изумрудного города?»

– Ну, Грушин, ты даешь! – изумилась она. – Или в детсад не ходил? Это же классика, «Доктор Айболит».

– Ладно, такой уж я есть, с рождения Агату Кристи читаю и больше ничего, – огрызнулся Грушин. – Да вы продолжайте, продолжайте, Артур!

В глазах, видных Жене в зеркальце, светилась растерянность. Конечно, Артур удивился, с чего это люди, к которым он обратился за помощью, вдруг так явно впали в детство. Но что делать, если пленка в грушинском диктофоне кончилась посреди разговора и надо было срочно брать тайм-аут, чтобы ее поменять!

– Ну вот… – растерянно восстанавливал Артур нить рассказа. – Мне неловко было возвращаться, и я решил все-таки дождаться утра, а там уж появиться как ни в чем не бывало и соврать, что уничтожил весь запас лекарств, лишь бы выздороветь. Посмотрел по видику фильм и лег спать. И даже заснул, как вдруг раздался телефонный звонок. Два гудка – и все. Я проснулся, конечно. Полежал, ругая какого-то придурка, который поднял трезвон среди ночи, и вдруг меня что-то толкнуло набрать номер Глюкиады. Было полдвенадцатого – она в это время обычно еще не спала. И правда – схватила трубку сразу, будто ждала моего звонка.

«Артур! – крикнула истерически. – Артур!» И вдруг резко сбавила тон, заговорила почти спокойно. Все выспрашивала о моем здоровье. Я ей: мол, «Колдрекса» напился до тошноты, а она через минуту опять спрашивает, выпил ли я «Колдрекс»… И вдруг я расслышал чей-то голос рядом – не слова, а как бы звук. И Глюкиада, отвернувшись от трубки, пробормотала: «Подожди, еще одну минутку подожди!»

– Голос мужской был или женский? – перебил Грушин.

– Не знаю, – быстро ответил Артур. – Я и сам над этим все время думаю. Сначала-то показалось, что однозначно мужской. Вот ни фига себе, думаю, вот ни фига себе! Чуть я за порог, у Глюкиады нарисовался гость! Но сейчас не могу определенно сказать, гость или гостья. Голос мог быть и женский, только низкий и резкий, вроде как у вашей секретарши, например. Но вероятнее мужской. Короче, Глюкиада мне сказала: «Ну, Артик, уже поздно, спать пора. Очень тебя прошу, ты приди завтра рано, как можно раньше, хорошо? И сразу загляни ко мне. Спокойной ночи. Да, вот еще что: Женечке передай привет от Офелии!»

– А кто такой этот Женечка? – насторожился Грушин и удивленно покосился на свою соседку, вдруг вздернувшую подбородок.

– Не такой, а такая, – сказала она тихо. – Думаю, это я – Женечка.

– Я тоже так думаю, – сказал Артур, серьезно глядя на нее. – Потому что никого больше с таким именем у нас с Глюкиадой среди знакомых не было.

– От Офелии, значит, – задумчиво повторил Грушин. – Тебе, Женька, это что-нибудь говорит?

Она нервно сглотнула. Да? Или нет? Вроде бы это имя не звучало в их с Глюкиадой разговорах, но разве забудешь то первое впечатление от фотографии, виденной у Климовых? Она тогда сразу подумала: эта девица в мокром платье могла быть Офелией, да больно уж роковой у нее вид! Пожалуй, «привет от Офелии» ей кое-что все-таки говорит… кое-что не очень приятное!

– Давайте лучше в квартиру войдем, – сказала она, и Грушин кивнул:

– Пора бы.

– Имейте в виду, – предупредил Артур, выбираясь из машины. – Я там ничего не трогал. Все как есть.

Собственно, ничего особенного их там не ожидало, в этой очаровательной квартирке. Вещи все на местах и даже в образцовом порядке – никаких следов драки или поспешного бегства. Единственным признаком беспорядка оказалась фотография, валявшаяся у порога. Это был снимок все из того же спектакля: Аделаида, с распущенными волосами, в белом платье, весело хохочет, обнимаясь со скелетом.

Со Смертью!

* * *

«Пока смерть маячит где-то вдали, в некоем непредставимом будущем, мы даже можем подшучивать над ней. Ах, как это приятно – демонстрировать свою храбрость, цитировать Эпикура: «Не бойся смерти! Пока ты существуешь, ее нет, а когда она придет, тебя уже не будет…» Легко сказать! Ты ведь все-таки успеешь с ней встретиться и хотя бы на единый миг заглянуть ей в лицо. Возможно, этот миг окажется длиннее, тягостнее, мучительнее всей прожитой тобой жизни, которая, строго говоря, тоже миг по сравнению с Вечностью.

Да, это правда! Жизнь, долгая ли, короткая ли, была – и ушла. Ее уж нет, теперь ты навеки остался во власти Смерти. И это действительно навеки, потому что воскресения не будет никогда».

Из дневника убийцы

* * *

В «Агату Кристи» возвращались пешком. Угрюмо промаршировали по всегда многолюдной Покровке, свернули возле грандиозного замка – здания Госбанка.

– Говорят, внутри – росписи Билибина, – нарушил молчание Грушин. – Всю жизнь мечтаю туда попасть, полюбоваться, да никак. Хоть бы экскурсии какие организовывали для народа, что ли!

Женя ничего не ответила.

По тенистой Грузинской улице быстро вышли на Ошарскую, а потом переулочками к бывшему Дорпроекту.

Лифт против обыкновения работал, но к нему стояло человек двадцать.