Кира постаралась встать так, чтобы гомонящая женская стайка окружила ее со всех сторон. Того, что лапа Максима вдруг по-хозяйски вцепится в ее плечо (или в коленку), она ничуточки не опасалась. Максим ведь не сомневается, что бедная Кира Чиароскуро без него обойтись никак не может. А когда некоторые признаки этого сомнения все-таки зашевелятся в его тупенькой женатенькой головенке, он уже ничего не сможет предпринять, потому что окажется прикован к своему зачуханному «Москвичу», как Прометей – к кавказской скале. Не сможет он кинуться на розыски Киры, потому что загораживает ему выезд с парома по меньшей мере десяток автомобилей. А бросить свою машину и бегать туда-сюда Максиму тоже не резон, потому что тогда те, кто должен выезжать за ним и кому он, в свою очередь, перекрывает путь, просто-напросто поднимут «Москвич» на руки – и сбросят его в набежавшую волну с не меньшей решимостью, чем Стенька Разин – свою подружку-персиянку. А поэтому Кира с беззаботным видом продефилировала мимо российского пограничника, который мирно дремал непосредственно на рубеже великой Родины, обозначаемом колченогим стулом. Да, «командир» с той стороны не соврал! Этот служивый не проснется, даже если мимо танковая армада пройдет!

«В эту ночь решили попугаи перейти границу у реки», – вспомнила вдруг Кира и, гоня подальше ненужную печаль-тоску, торопливо свернула на асфальтовую дорожку, ведущую к береговой милиции.

И тут ноги ее подкосились так резко, что Кира лишь чудом не брякнулась наземь. Эта дорожка, осененная кипарисами, была до невероятности схожа с той, роковой, коктебельской, откуда и началось безумное Кирино путешествие. Вон и ящик деревянный «туточки, близенько, в холодочке». Вон и дверь какого-то магазина, запертого на засов, с выцветшим пятном нечитаемой записки. Вон и…

Кира прижала руки к сердцу, которое едва не выскочило из груди. В конце дорожки показался широкоплечий мужской силуэт.

«Дывысь – Мыкола!» Она погибла!

Но тут же Кира почувствовала, что жизнь возвращается к ней. Это был отнюдь не коктебельский мент, призрак которого, очевидно, будет преследовать ее до смерти, как преследовали Ричарда III призраки убиенных им жертв. Это оказался высокий мужчина в летней соломенной шляпе и в неописуемо яркой рубахе, схожий с Мыколой, как попугай с вороном. На груди «попугая» было огромными буквами начертано: «Все будет хорошо!» – а обрамляли эту жизнеутверждающую надпись непроходимые разноцветные джунгли.

«Дал бы бог!» – кивнула Кира, невольно улыбаясь обладателю жизнерадостной рубахи, однако он был так занят разговором по сотовому, что даже не заметил ее радости. До нее донесся только обрывок фразы:

– Ваше дело оказаться в нужное время в нужном месте, только и всего! В конце концов, это ваш долг!

«Ишь ты! – с уважением подумала Кира. – Наверное, тоже разведчик – на задание отправился. А эти «перья» для маскировки».

Tем временем сердце перестало грохотать как бешеное, взор вполне обрел утраченную ясность, и Кира обнаружила, что зловещего сходства между двумя дорожками куда меньше, чем ей сперва показалось с перепугу…

И крылечко-то повыше.

И магазин рядом называется «Мини-супермаркет». И ящик не деревянный, а пластмассовый, из-под бутылок. И вообще, не кипарисы обрамляют дорожку, а пирамидальные тополя. И зловещая «доска объявлений» здесь не застеклена, не заперта на замочек, а совершенно открыта взору всякого прохожего человека. И этот прохожий может совершенно беспрепятственно прочесть заляпанную клеем афишку о том, что за совершение тяжких преступлений (леденящий душу перечень прилагается) разыскивается Москвина Кира Константиновна, 1968 года рождения…

* * *

«Этого не может быть. Я сошла с ума!» – мелькнула мысль, и Кира с облегчением отдалась ей. Безумие, некогда казавшееся ее ясному, холодному рассудку страшнее всех СПИДов и раков, вместе взятых, вдруг засияло теплой, ласковой улыбкой и распахнуло объятия, сулившие покой, – а главное, бесспорное объяснение всему на свете.

Если Кира безумна, – значит, этого объявления нет: ни здесь, ни в Коктебеле. Нет и не было ни «обезьянника», ни страшного известия о гибели Алки, ни Мыколы, который…

– Девушка, документики ваши попрошу.

Кира досадливо качнула головой. Господи, ну хватит! Безумие повторяется. Это с ней уже было, надо придумать что-нибудь поновее.

Оглянулась – и вздрогнула, потому что белобрысый розовощекий молоденький сержант, стоявший рядом, оказался до жути реальным. Он даже и не подозревал, что является всего лишь продуктом помутненного, больного Кириного сознания! Его большие серые глаза были исполнены трезвомыслия и желания непременно исполнить свой долг. Сейчас они скользнут с ее лица на физиономию опасной преступницы и…

– Шурка! Вот ты где! – раздался радостный крик. – А я тебя ищу, ищу! Прости, что опоздал, больше не буду, ну прости! Держи!

Кира машинально приняла что-то в руки – разноцветное, шелестящее, – а потом ее саму схватили, стиснули чьи-то руки, да так, что она вздохнуть не могла, а чьи-то губы прижались к губам.

Она упала бы, да объятие оказалось слишком крепким. Она обмерла бы, да чересчур живыми были эти незнакомые губы, вытворявшие с ее испуганно приоткрывшимся ртом такое, чего с ним отродясь не вытворяли. Чудилось, во рту у нее оказалось дивное вино, и Кира припала к этому внезапно забившему источнику, не в силах от него оторваться. Голова кружилась так, что Кира принуждена была во что-то вцепиться мертвой хваткой. Возникло смутное ощущение, что это – мужские плечи, но в этот миг почва ушла из-под ног в буквальном смысле слова: Кира ощутила, что ее подхватывают, куда-то несут… потом пьянящий напиток исчез из ее рта столь же внезапно, как и попал туда. И она поняла, что поцелуй, к сожалению, прерван.

С трудом открыла глаза.

Все плыло, колыхалось и сверкало, однако неумолимая реальность осилила-таки бестолковое мельтешенье, и Кира поняла, что возвращена в тот самый «Москвич», из которого выскользнула на пароме – хитро и бесследно, как ей казалось! – а за рулем сидит не кто иной, как все тот же Максим Максимыч Исаев, неумолимый и грозный, явившийся требовать расплаты.

Не успела Кира удивленно оглянуться в поисках того человека, который целовал ее (а им, совершенно ясно, не мог быть Максим с этим его свирепым ликом!), как в окно просунулся разноцветный шелестящий ворох, а вслед – розовое лицо того самого сержанта:

– Вот. Цветочки ваши… Вы уронили.

Это было сказано Кире – смущенно. А затем восторженно – Максиму:

– Ну, ты силен в ремесле, товарищ!

Вслед за этим сержант выдернул голову из окошка и, вытянувшись по стойке «смирно», откозырял голубому «Москвичу».

– А ты, товарищ, в ремесле, увы, не силен! – ухмыльнулся Максим, вглядываясь в зеркальце, где все еще маячила фигура потрясенного сержанта. – Цветочки-то я с вашей, милицейской, клумбы оборвал, а ты не просек это дело! Здорово я тебе мозги запудрил!

Кира опустила глаза на цветы, усыпавшие ее колени. Это были циннии. Яркие, необычайно красивые, даже изысканные. Однако сейчас они ей показались какими-то бездушными, словно сделанными из бумаги. Очевидно, потому, что Максиму удалось запудрить мозги не только сержанту, но и еще одной простодыре.

Между тем «Москвич» резво обогнул порт и, свернув с грохочущей магистрали в укромный проулочек, остановился у забора, через который буйно свешивались золотые шары.

– Ну что? – негромко спросил Максим, не глядя на Киру. – Расплачиваться будем или как?

Ее пробрало холодом до самых пят, однако, не дрогнув даже ресницами, она сняла с запястья «Ролекс» и, так же не глядя, протянула его Максиму. Потом, нашарив на дверце ручку, опустила стекло – и выбросила циннии на дорогу.

– Что это вы? – удивленно вскинул брови Максим, не отрываясь, впрочем, от пристального разглядывания часов.

– Сдачи не надо! – гордо сказала Кира, непонятно, к чему и о чем, и схватилась за другую ручку – на сей раз, чтобы открыть дверь. Однако Максим, проворно сунув «Ролекс» в карман, придержал ее за локоть.

Кира высокомерно покосилась на него: ну, что, мол, еще? Вид у Максима был чрезвычайно деловой.

– Часики-то и в самом деле фирменные, – сообщил он Кире доверительно. – Они правда ваши?..

– Что-о?! – задохнулась она. – Да как вы… Да я вам что, какая-нибудь…

– А вот этого я пока не знаю, какая вы, – спокойно ответил Максим. – Пока вижу только неудачно переодетую особу, у которой какие-то серьезные проблемы с органами правопорядка.

Сердце Киры так и ухнуло куда-то вниз: обычно говорят – в пятки, однако ей показалось, будто сердце провалилось и сквозь пол машины (или, как он там называется, поддон, что ли), а может быть, и вовсе сквозь землю. Во всяком случае, никакого признака жизни в своем теле она не ощущала.

– С чего вы… – шевельнулись губы.

Нет, гляди-ка, – живая! Или это посмертные содрогания, так сказать, post morte?

– Ну, я же помню, как вы задергались, стоило упомянуть этого Мыколу Кобылянского, или как его там? Кстати, я с ним совершенно незнаком, можете успокоиться. В смысле в лицо знаю, разумеется, но в корешах не держу.

– Но вы же сказали: наиперший, наилепший…

– Тогда я еще и не такой лапши навешал бы на уши тому погранцу! – пожал плечами Максим. – Это была просто камуфля, как вы не понимаете? Но я сразу понял, что дело нечисто, и когда увидел, как вы трясетесь пред сержантом с оттопыренными ушами… – Из горла Максима вырвался какой-то слабый звук, напоминающий сдавленный смех. – Он-то небось всего-навсего хотел познакомиться с хорошенькой доступной девушкой, а вы чуть в обморок со страху не брякнулись. Вот я и подумал, что пора выручать. – Он широко улыбнулся, глядя в Кирины глаза.

Она тотчас же опустила их. Очевидно, от нее требовалась реплика – спасибо.

Но за что – спасибо? За своевременную поддержку и спасение? Или… за цветы? А заодно и за сумасшедший, наглый поцелуй, о котором Кира до сих пор не может вспомнить без дрожи… Вот именно, без дрожи оскорбленного достоинства! Поэтому Кира подала другую реплику:

– То есть как это – доступной?!

– Да вы, верно, не представляете, как выглядите в этом бриллиантовом парике! – фыркнул Максим. – Кстати, я давно хотел спросить – вам в нем не жарко?

– А вот это, – вконец обиделась Кира, – уж совершенно не ваше дело!

– Отчего же, – покачал головой Максим. – Очень даже мое: покуда вы сидите в моей машине.

– Да пропади она пропадом, ваша машина! – взвилась Кира, опять вцепляясь в ручку и принимаясь крутить ее. – Как тут открывается?!

– Вообще-то в другую сторону. Но вы лучше погодите, – пальцы Максима опять стиснули ее локоть, и Кира не смогла сдержать нового приступа дрожи… дрожи возмущения, чего же еще?

– Что у вас с этим Мыколой произошло? – спросил Максим. – Ну-ну, говорите, уж я-то имею право знать: ведь я вас дважды выводил из-под обстрела!

«Что сказать? Что ему сказать? – лихорадочно заметались мысли. – Все что угодно – кроме правды!»

– Ну… он ко мне лез, – выдавила Кира. – Пристал, как банный лист.

– Под вечер запели гормоны, и стал небосвод голубым… – пропел Максим. – Ну что же, и не такое случается. А вы были в тот момент одеты так же, как сейчас? Если да, то я его вполне понимаю!

– К вашему сведению, я была совершенно одета! – разозлилась Кира. – И застегнута сверху донизу.

Она вспомнила топик на бретельках и юбку с разрезами на бедрах – и разозлилась еще больше.

– Ну, полез – и что? – не отставал Максим. – Вы ему, извиняюсь, отказали?

– Я… ему отказала, дав по морде, – устало ответила Кира, опуская некоторые малозначащие детали, вроде табуретки.

– Ого! – присвистнул Максим. – Это серьезно! То-то бедный Мыкола удивился небось! И что? Он преследует вас своей страшной местью? Не доставайся же никому? Документы, что ли, тоже он отнял? И как вы намерены отстаивать свои права?

– Я хочу добраться домой, в Нижний Новгород, – созналась Кира. – У меня там есть знакомые в…

– В органах, очевидно? – смекнул Максим. – Понятно. И они восстановят справедливость, да? Ну что ж, и такое бывает… А какое интересное совпадение – насчет Нижнего-то Новгорода! Дело в том, что я работаю в Москве. И, строго говоря, направляюсь именно туда. А в Феодосии просто пытался наскрести деньжат на бензин: за время отпуска изрядно-таки промотался!

– То есть семья у вас в Коктебеле, а вы сами – в Москве? – пробормотала Кира. – И кем же вы там работаете?

– Есть много профессий, хороших и разных, – жизнерадостно сообщил Максим. – А поскольку я человек разносторонний, то успеваю и здесь, и там. Так вот: Москва-то и Нижний Новгород, вообще говоря, почти по пути! Я мог бы вас подвезти.

– У меня больше ничего нет, – развела руками Кира. – Вообще ни гроша, только кое-что из одежды, но…

– Так вы что, намереваетесь оплатить дорогу, добывая брильянты из своего парика? – усмехнулся Максим. – Нет, дорогая Кира Чиароскуро, вы меня напрасно приняли за рвача. Я очень даже неплох, если поглубже заглянуть в душу. И она, бессмертная душа моя, сейчас настойчиво рекомендует мне не грабить вас, подобно татю с большой дороги, а довезти до Нижнего за те же деньги. В смысле за тот же «Ролекс». Цена его три тире пять тысяч баксов, правильно?

– Думаю, пять без всякого тире, – улыбнулась Кира.

– Ну, тем более я в выигрыше! – обрадовался Максим. – Ну что, едем?

Кира молчала. Она была несколько растрогана этой рукой помощи, которую опять простерла ей судьба после того, как подставила столько подножек. И не чувствовала почему-то никакой радости. Может быть, ей стало вдруг жаль часов? Конечно, было бы куда лучше, если бы Максим вернул «Ролекс» и сказал, что не нужно ему никакой платы, что он готов довезти ее до Нижнего и вообще куда угодно просто так, потому что…

«Дурочка ты, Кирочка! – вылезла из подсознания подружка Аллочка. – Потому что он навек отравлен этим поцелуем – или как там пишут в твоих любимых дамских романчиках?»

Да, именно так и пишут, дорогая Аллочка. Ты, как всегда, права, царство тебе небесное…

Итак, все дело в том, что Кире жаль «Ролекс».

– Отлично! – твердо сказала она, вскидывая голову и холодно глядя в невозможно-зеленые глаза Максима. – Только еще два пункта соглашения мне хотелось бы обсудить. Первое: вам придется взять меня на довольствие, потому что если я говорю – ни гроша, то так оно и есть. Разумеется, в Нижнем я вам немедленно верну деньги.

– Да ладно, – буркнул Максим. – Ну сколько вы там съедите, за три-то дня? Беру вас на полный пансион: питание войдет в стоимость проезда. А второе что за условие?

Кира поджала губы, отвернулась к окну и выдавила:

– Мне необходимо помыть голову… и вообще. Тут протекают какие-нибудь реки?

* * *

Эх, велико было искушение набить парик камнями и, связав вместе с сарафанишком в аккуратный тючок, закинуть в глубины озерные! Однако Кира поостереглась роскошествовать: все-таки она еще не дома. Кто знает, сколь далеко простерта длань ее незримого врага и на каких еще досках объявлений встретят ее собственные портреты с подробностями биографии? Поэтому Кира утолкла весь театральный реквизит на дно рюкзачка и устроила среди сверкающих куделечков табельное оружие сержанта Кобылянского, сверху прикрыв все той же кофтой: понижения температуры пока явно не ожидалось, она и так обойдется, а вот пистолет следует беречь. И вообще, на кофте будет мягче спать, умостив рюкзачок под голову, – спать-то придется в машине. Однако тут же Кира решила обойтись без подушки: как-то не хотелось проснуться среди ночи от выстрела в голову. В смысле не проснуться…

А пока что она с наслаждением вымыла эту самую голову в каком-то озере. Шампунь предоставил Максим, а также полотенце. Сам он поставил «Москвич» в кустах неподалеку, поклялся «не подсматривать» – и пошел мерить озеро такими резвыми взмахами рук, что Кире показалось, будто туда впустили целую стаю дельфинов. Разумеется, только из-за поднятого им шума Кира непрестанно косилась в его сторону. Максим-то держал слово, однако Кира сжульничала – и увидела его в ту минуту, когда он в плавках бежал к озеру. Да… вот если бы из того рокового белого джипа вместе с Алкой появился Максим, Кире и впрямь нелегко было бы не упасть!

Это же надо – встретить мужчину, до того точно вписывающегося в прокрустово-издевательское ложе ее идеалов, что Кире даже как-то не по себе сделалось. А интересно, как у него обстоят дела с пунктом шесть ее требований? Судя по тому, как он целуется… Что ж, его жене можно только позавидовать!

И тут Кира ощутила в себе такую вспышку ненависти к этой незнакомой женщине, что флакон с шампунем вывалился из рук и канул на дно. Пришлось нырять, чтобы его добыть, а заодно и охладить дурную головушку. Первое удалось вполне, второе – лишь отчасти. И Кира с новым ожесточением принялась окунаться в воду, воскрешая в памяти все Алкины наставления против женатиков.

«Все холостые мужики – кобели, женатые – суки! – поучала многоопытная подружка. – Обожают тратиться на то, что можно дома получить даром. Единственное, что с ними хорошо, – определенность. На свиданки приходят вовремя, потому что надо успеть вернуться домой к приходу жены. И не бросают неопределенно: «Созвонимся!» – заставляя девушку мучиться ожиданием. Он звонит в назначенный день, в назначенный час. Просто из боязни, что ты позвонишь ему сама!»

Разумеется, у Алки бывали всякие: и женатые, и холостые. У Киры, кстати, тоже. Однако она еще никогда не чувствовала себя такой… как бы это поточнее выразиться… безнадежно опоздавшей на праздник жизни!

Между тем Максим выбежал из воды, старательно делая жесты, удостоверяющие, что он по-прежнему не подсматривает. А Кира опять подсмотрела – и безнадежно пыталась вызвать в памяти благонравный образ Игоря в этих его купальных трусах от Кардена, натянутых чуть ли не под грудь, чтобы скрыть животик.

На Максиме были тесноватые плавки, и Кира вдруг поняла, что именно такие должен носить мужчина ее мечты. Она в отчаянии отвела глаза, потому что тепловатая озерная вода вдруг показалась ледяной для ее вспыхнувшего тела.

«Честное слово, – подумала она уныло, – если он начнет ко мне приставать, я не устою!»

И почувствовала одновременно два раздирающих желания: чтобы Максим оставил ее в покое – и чтобы начал приставать как можно скорее.

«Не лучше ли остаться в сарафане?» – заколебалась она, медленно бредя из воды и надеясь, что Максим все-таки оглянется. Но он стойко скрылся в кустах, за которыми маячило голубое пятно «Москвича», и Кира, устыдившись, бегом добежала до берега и торопливо прикрылась полотенцем.

Никаких сарафанов! Она как можно туже затянула кушак, исключив даже намек на самораспахиваемость юбки-размахайки. Маечка под горлышко была бы лучше, но эта тоже достаточно скромная. И теперь как можно туже заплести волосы в косу, чтобы никакие завлекалочки не топорщились на висках, смягчая суровость облика молодого доктора наук. Скорее всего Максим на нее и не взглянет больше. Вот и хорошо. Потому что тебе, Кира, про Игоря надо думать: про Игоря, а не про Максима. А то интересно получается: рвешься сломя голову к Игорю, надеешься на него, собираешься доверить ему защиту собственной жизни на судебном процессе (отдуваться за тот удар Мыколе так и так придется!), а сама только и мечтаешь, как бы снова…

Ладно, оставим это. Думай лучше о том, почему ты спорола такую глупость и не позвонила Игорю из Ильича. «Наверное, прежде всего потому, – справедливо вступилась за себя Кира, – что у меня нет денег на этот звонок». А у Максима прямо вот так, сразу, просить неловко. Довольно и того, что он накормил ее в придорожной столовке, а потом дал шампунь и полотенце. К вечеру они должны доехать до Ростова, а там, может быть, Кира наберется храбрости и…

За кустами взревел мотор, и Кирино сердце так и подскочило.

Что это? Максим уезжает? Oн решил бросить ее? Ну да, часы-то ведь у него, так зачем ему… А она-то размечталась, дурища!

Одним прыжком Кира оказалась на верхушке косогора, вломилась в кусты – и чуть не свалилась от облегчения: «Москвич» стоял на своем месте! Максим, уже, к сожалению, вполне одетый, сидел на подножке и зашнуровывал кроссовки, а рядом с ним тормозил какой-то прехорошенький импортный автомобильчик. Это его шум и перепугал Киру.