Похоже, растреклятый Мыкола уже не сомневался, что Кирино дело – швах, ну и присвоил часики без всякого зазрения совести. Вот его бог и наказал! Вот и…

«Ну, сядет-то не бог! – зазвучал в Кириных мыслях трезвый Алкин голос. – Ты-то знаешь, что он, бедолага, тут ни сном ни духом!»

Да… на бога это вряд ли удастся свалить, поняла Кира. Теперь ко всем ее мифическим преступлениям наконец-то прибавилось одно реальное, но и его с успехом хватит, чтобы она очень не скоро вернулась в свой институт. Теперь ей не миновать пройти прямиком в «академию»… что на воровском жаргоне обозначает тюрьму!

«Беги, дурища!» – снова зазвучал голос, но на сей раз не Алкин. Это был ее собственный внутренний голос, с изумлением сообразила Кира, и он подсказывал наилучший выход.

Она сдернула с Мыколиного запястья часы, торопливо обтерла их подолом и защелкнула на своей руке. «Надо будет спиртом протереть!» – мелькнула брезгливая мысль – и Кира выскочила на крылечко беседки.

Один взгляд в сторону дежурки подсказал, что момент у каких-то там ворот по-прежнему настолько острый, что Панько не сможет подвести игроков и лишить их своего горячего сочувствия ни на секунду. Значит, есть шанс удрать через забор. Он, конечно, высокий, однако там что-то темнеет рядом… груда каких-то ящиков, что ли. Сначала на них, потом на забор – деваться-то больше некуда!

Кира кинулась вперед, однако лишь чудом не грохнулась со ступенек, наступив на какой-то предмет, который тотчас поехал под ее ногой. С ненавистью пнула неведомое что-то – и оно металлически, тяжело загрохотало, прыгая по ступенькам. Кира в ужасе зажала руками уши. Вот и она приняла участие в чемпионате мира по футболу. В номинации «самый оригинальный удар» ей обеспечено призовое место, факт! Никто ведь еще не додумался играть в футбол пистолетами…

Да, это вовсе не Мыколины зубы лязгали! Это из его открытой кобуры вывалился пистолет!

Чертов «макаров» вприпрыжку скакал по бетонной дорожке, перекрывая рев трибун. Трибуны были далеко, в Париже, «макаров» – вот он, близенько, и, по мнению Киры, Полторацкий мог услышать шум с секунды на секунду. Поэтому она в тигрином прыжке настигла пистолет и прекратила его провокационный грохот. Произошло это почти у самого забора – вернее возле той темной груды, с помощью которой Кире предстояло сей забор одолевать.

Перед ней стоял обгорелый остов, некогда бывший автомобилем. Может быть, кто-то и смог бы определить его марку даже по «скелету», но только не Кира. Она «Мерседес» отличала от «Волги», только если могла прочесть название на… бампере? Буфере? Сзади, словом. Кира бросила взгляд на часы – как это назвала часы «юбчоночка» – бамбер, кажется? Да, Кира нынче весьма расширила свой словарный запас, набралась опыта. «Ну что ж, – философски подумала она, – надо же когда-то начинать!»

По сравнению с низвержением Мыколы то, что ей предстояло теперь, было совершенно плевым делом. В одну минуту Кира взобралась на прогоревшую крышу автомобиля, в другую – взгромоздилась на забор, в третью – перевалилась через него, в четвертую – повисла, навалившись животом, и, убедив себя, что здесь не может быть очень высоко, что главное – не зашуметь при прыжке, начала осторожно сползать вниз, в темноту.

В пятую минуту она рухнула в бездну.

* * *

Ну откуда ей было знать, что забор отделения зиждется на узенькой полосочке земли, которая обрывается в пропасть?! Берег на краю поселка – сплошные обрывы над морем. Некоторые из них – отвесны, каменисты, смертельны, некоторые… На свое счастье, Кира угодила как раз в один из этих «некоторых» и долго катилась кубарем по мягкой глинисто-песчаной осыпи, сопровождаемая хрустом прошлогоднего будылья и хрупаньем стеблей свежей полыни, закрывая локтями лицо и думая только об одном: кончится же это когда-нибудь?! И вот наконец она плюхнулась на кромку берега, и морская волна, что-то шепча и шелестя, подкралась к ней, на миг простерлась рядом – и медленно отхлынула, шипя.

Кира зашипела тоже: волна лизнула ее локоть, а там, похоже, зияла изрядная ссадина. Страшно представить, как она вся сейчас выглядит! Прохлада моря маняще вздыхала, но окунуться в соленую воду – значило устроить себе пытку, которую не скоро забудешь, поэтому Кира решила отложить морские ванны на потом. Когда будет посвободнее – в прямом и переносном смысле.

Оперлась руками в мелкую гальку и принялась вставать. Что-то ужасно мешало ей, и это что-то при ближайшем рассмотрении оказалось Мыколиным «макаровым». Итак, она вырвалась из плена с боевым трофеем, оставив позади поверженного противника…

Она резко повернулась направо и ринулась по узкой тропочке, четко осознавая, что времени у нее на все про все – в лучшем случае до окончания трансляции, пока Панько не выйдет из кайфа и не отправится на поиски бесследно сгинувшего напарника. Сколько это? Час? Или больше? Нет, надо исходить из самого худшего. Из того, что Мыкола очнулся – и времени у нее вообще нет.

Крутого подъема она даже не заметила. В лабиринте переулочков против обыкновения не запуталась и уже через несколько мгновений оказалась перед калиткой дома бабы Нонны. Невозможно ведь пуститься в бега без копейки денег и в лохмотьях! «Хлебом кормили крестьянки меня, парни снабжали махоркой!» – мысленно пропела Кира и мотнула головой: во-первых, она не курит, во-вторых, кто в наше время ест хлеб?! Нет, на крестьянок надежда плохая. И на коктебельских поселянок – тоже. Кира прекрасно помнила, как мерзопакостно вела себя нынче баба Нонна. А если до нее уже дошла весть об Алкиной смерти, можно не сомневаться, что баба Нонна преступную жиличку своими руками скрутит и отволокет в узилище. В «обезьянник». В каталажку. В «академию», в заточение, одним словом.

Вовремя спохватившись, Кира попятилась от скрипучей калитки и пошла вдоль ракушечникового забора, ведя по нему ладонью. Вот здесь. Здесь обвалилась кладка, можно спокойно перелезть. Начиная с девяти вечера баба Нонна храпит в своей боковушке, дом погружен во тьму…

Кира вышла из-за сладко пахнущих кустов малины – и замерла, увидев полоску света, перечеркнувшую стену. Тотчас она поняла, что это значит. Свет горел в их с Алкой комнате, но кто-то позаботился о том, чтобы с улицы происходящего не было видно, и плотно завесил окошко. Однако оставил щелочку…

Кира сбросила босоножки и, зажав их в руках, прокралась по утоптанной тропинке, еще хранившей воспоминания о дневном солнцепеке. Затаила дыхание, пристроилась к светлой полосочке – и тихо ахнула, увидав… отнюдь не милицейскую засаду, как того можно было опасаться, а бабу Нонну. О нет, конечно, не было ничего необыкновенного в том, что квартирная хозяйка зашла в комнату двух своих подозрительных жиличек. Возможно также, не было ничего ужасного и в том, что вышеназванная хозяйка решила порыться в вещичках означенных жиличек, хотя это – вопрос спорный. Тем более что баба Нонна не просто рылась.

Перед большим зеркалом старого-престарого трехстворчатого гардероба происходила демонстрация моделей летнего сезона «Коктебель-98». Синди Кроуфорд, Ева Герцигова, Линда Евангелиста и прочие Клавы Шиффер прибыть не смогли, так что вся нагрузка свалилась на бабу Нонну, которая трудилась буквально в поте лица своего, со скоростью трансформатора напяливая на себя сарафан за сарафаном, юбку за юбкой, топик за топиком. Учитывая, что бабу Нонну бог дородностью не обидел, ей приходилось жестоко сражаться с сорок шестым Алкиным и сорок восьмым Кириным размерами. Учитывая, что бог также не обидел бабу Нонну обильной волосатостью ног, а еще наделил ее любовью к трикотажным майкам до колен, зрелище, открывшееся Кире, сначала показалось ей кадром из психологического триллера. Потом она разглядела, что все сдираемые с себя вещи баба Нонна строго сортировала: одни аккуратно складывала в стопочку, другие небрежно швыряла в Кирин и Алкин баулы, стоявшие тут же, – не особенно, впрочем, заботясь о том, чтобы вещь попадала туда, откуда была взята.

Нетрудно было угадать, что здесь происходит. Баба Нонна, подобно Мыколе, уверилась, что жиличкам больше не воспользоваться их собственностью! Наверняка поселковое радио «ОБС» – «Одна Баба Сказала» – уже проинформировало бабу Нонну и об Алкиной гибели, и о том, что Кира за решеткой, – и хозяйка сочла, что руки у нее вполне развязаны. Вещи, бросаемые в сумки, она загонит на барахолке в Феодосии. А те, что складывает в стопочку, – оставит себе. Кира не сомневалась, что ее юбке-распашонке, Алкиному полосатому джемперу без рукавов и всему прочему предстоит завидная участь: превратить бабу Нонну в первую красавицу, извините за выражение, Коктебля и навсегда причаровать к ней сердце ее непостоянного ухажера, Сан Саныча, банщика из Дома творчества.

Все это было бы смешно, когда бы не было так гнусно!

Однако Кире было недосуг стоять под окошком и ждать, пока баба Нонна удовлетворит все свои тряпичные пристрастия. К тому же зрелище оскорбляло не только ее эстетические чувства.

«Это… это некрофилия какая-то! Вот именно! Самая настоящая! – подумала она разъяренно. – Алку ведь еще похоронить не успели, а я так и вполне жива!»

Захотелось хоть как-то досадить беспардонной бабе. Во всяком случае, ее следовало немедленно отсюда спровадить. Кира стиснула кулаки – и снова ощутила в правой руке тяжесть «макарова». Мелькнула дьявольски-искусительная мысль стукнуть сейчас стволом в окошко, а когда баба Нонна высунется, грозно помахать перед ней оружием. Однако Кира очень сомневалась, что бабу Нонну можно так просто свалить с ног. Скорее всего она заорет благим матом и переполошит всю округу. Не стрелять же, в самом-то деле, чтобы заткнуть ей рот!

Но что же делать, что делать-то?!

В это время баба Нонна напялила на себя Алкино вечернее платье без бретелек и со спиной, открытой ниже поясницы сантиметров на десять. Зрелище получилось то еще! И, как ни странно, именно в это мгновение Киру осенило…

На ее счастье, баба Нонна не позаботилась запереть дверь изнутри ни на что, кроме крючка, который при известной сноровке можно поддеть любым прутиком. Что и было сделано.

Кира беспрепятственно вошла в сени, немного повозилась там, а потом прокралась к счетчику и нажала на красные кнопочки «автоматов».

Раздался двойной щелчок, а вслед за тем в глубине дома зашлепали босые ноги, и недовольный голос бабы Нонны пробурчал:

– Шо там такое?!

Ответа, разумеется, не последовало. Впрочем, баба Нонна отыскала его довольно скоро:

– Опять тот проклятущий автомат вылетел!

Кира одобрительно кивнула.

Коктебельцы за восемь, почитай, лет жизни в незалежной и вильной Украине привыкли, что почти каждый вечер свет в поселке вырубают. И хоть графу Монте-Кристо, по его собственному признанию, потребовалось почти четырнадцать лет, чтобы сделаться никталопом, бывшие советские люди всегда готовы были догнать и перегнать проклятых империалистов! Все прекрасно ориентировались в темноте. Вдобавок баба Нонна знала собственный дом как свои пять пальцев.

Босые ноги бойко прошлепали по кухне, потом скрипнула дверь в сени, потом раздалось еще два шлепка, а затем – грохот, означавший, что баба Нонна угодила прямиком в расставленную Кирой ловушку. Мудрецы и экономные хозяйки учат нас обходиться подручными средствами. Поэтому ловушкой для бабы Нонны послужил ее же собственный погреб.

Кира хладнокровно прислушалась к возне своей жертвы. Ничего, в подпол свалиться – это вам не с обрыва лететь. Шевелится, – значит, жива. Теперь следовало нейтрализовать попытки бабы Нонны взывать о помощи. Если она заорет… голос у нее, как пароходная сирена!

Кира неслышно приблизилась к темному квадрату (подружка-луна очень своевременно заглянула в окошко, подсветив, куда идти, чтобы не угодить в компанию к бабе Нонне) и испустила негромкий, но глубоко-страдальческий стон.

Возня в погребе прекратилась.

– Кто тут? – послышался дрожащий бабы Ноннин голос, и Кира, застонав погромче, провыла так мученически, как только могла:

– Это я, Алла… Отдайте мое платье, баба-Нонна… Отдайте мое платье!

Этого было достаточно. Тяжелый звук подсказал Кире, что баба Нонна в полнейшем грогги, так что тишина на какое-то время обеспечена.

На всякий случай она прикрыла крышку погреба, да еще поставила сверху табурет: теперь, даже если баба Нонна очнется в рекордные сроки и задумает выбраться, Кира будет предупреждена об опасности.

И вдруг она замерла, тяжело опираясь о табурет. Еще вчера в это же время… нет, еще сегодня, часа два назад, кто мог бы представить себе доктора медицины Киру Москвину направо и налево размахивающей табуретками и пистолетами, бьющей мужиков, запирающей старух в подполе – и, вообще, взявшей на себя роль Фемиды? Да она сама первая ужаснулась бы, если бы могла заглянуть в будущее и увидеть себя такой, как сейчас!

Откуда все это взялось? Почему?

«Господи, хоть бы она там ничего себе не переломала, в погребе! Господи, хоть бы этот придурок Мыкола остался жив!» – взмолилась Кира мысленно.

Да, все это ужасно, ужасно! Но что же ей оставалось делать?! И теперь не остается ничего, кроме как продолжать начатое.

Помолившись, чтобы небеса впредь были к ней добрее и не вынуждали подчиняться обстоятельствам, тем более – таким пакостным, Кира выпрямилась и, сняв с плиты горячий чайник, быстро проникла в пристроечку, исполнявшую в бабе-Ноннином доме роль ванной комнаты. Ужасно хотелось встать под тугую, прохладную струю летнего душа во дворе, но это было слишком опасно, а поэтому Кира, налив в таз воды, кое-как смыла с себя следы своих разборок с глиной и полынью и, прихватив фонарь, направилась в комнату.

Здесь она первым делом наглухо завесила окно, устранив погубившую бабу Нонну оплошность, и остановилась, медленно водя фонарем из стороны в сторону.

Узкий луч выхватывал из тьмы разбросанные вещи, небрежно сваленные на полу книги – весь этот содом, учиненный алчной бабой Нонной, и Кира ощущала, что слезы против воли подступают к глазам.

Как они чудно жили тут с Алкой! Как великолепно начинался отпуск! Как подруги хвалили себя за то, что пренебрегли осточертевшими загранками и снова приехали в любимый, ненаглядный Коктебель, где самое чистое, самое зеленое, самое прозрачное в мире море ластится к скалистым бокам исполинского зверя Карадага, который как прилег на этом берегу сто тридцать пять миллионов лет тому назад, так и не нашел сил уйти!

И вот все, все уничтожено прихотью какого-то подонка, который убил Алку. А Киру…

«За что? – подумала она в отчаянии. – Что мы ему сделали?!»

Да, это не простое стечение обстоятельств. Это какой-то человек… Может быть, группа людей. Да уж, не меньше двух. Нет, даже трех: двое «работали» в автобусе, а третий… третий расправлялся с Алкой.

Кира сердито смахнула слезу. Бесполезно сейчас ломать голову в догадках! Кто бы ни был этот человек (люди?), он уверен, что обезвредил Киру – хотя бы на время. Хотя бы до понедельника. Что хочет он сделать за эти два дня? Что должен успеть? Неведомо. В одном Кира почти не сомневалась: это как-то связано с ее работой. Потому что не было ничего другого в мире, из-за чего ее стоило бы «обезвреживать» и лишать общения с миром. Если конечная цель всех этих «приколов» была именно такова, Алка, очевидно, что-то узнала о злоумышленниках – что-то очень серьезное! – и… Значит, дело тоже серьезное. Настолько, что неизвестный враг не побоялся обагрить руки в крови: цель, похоже, оправдывала средства. И хотя Кира не сомневалась: никто, кроме нее (да, теперь только кроме нее!), не найдет доступа к новым разработкам, которые, по щедрому определению министерского куратора, являются национальным достоянием, – все же она хотела сейчас одного: как можно скорее оказаться в Нижнем!

Похотливый Мыкола, сам того не зная, оказал ей немалую услугу: благодаря его жеребячеству Кира оказалась на свободе. Неведомый противник об этом едва ли осведомлен – если только у него нет прямой связи с коктебельскими ментами. Нет, лучше надеяться, что ее враг убежден, будто она все еще в узилище. Ну и на здоровье. Хотя бы его можно пока не опасаться – только милиции. Но с Киры за глаза хватит и этого!

Размышляя, она торопливо переодевалась. Длинная юбка-распашонка с завязкой на боку, удобная и легкая. Майка, босоножки. В тканый рюкзачок сунула косметичку с ключами, пудреницей и помадой, двое чистых трусиков, кофту. В эту кофту был бережно завернут трофейный «макаров». Сначала Кира хотела оставить его, чтобы не отягощать себя ни физически, ни морально, а потом рассудила: глупо разбрасываться тем, что судьба сама в руки сует. Зачем-то ведь выронил Мыкола этот пистолет! Не затем ли, чтобы он сослужил службу беглянке?

«Ролекс» слабо подал голос, возвестив о полуночи. В четыре тридцать из Симферополя в Москву есть самолет. Помнится, Кира ужас как возмущалась этим: кошмар, какая рань! Они с Алкой дружно решили, что хохлы создали такой драконовский рейс в целях борьбы с захватчиками-москалями, а теперь… теперь чем раньше самолет, тем лучше! Времени добраться в обрез, но побыстрее нужно оказаться на трассе Феодосия – Симферополь. Там ночь-полночь летают машины, за сто баксов хоть на трап самолетный завезут! Главное, чтоб не ждала ее в аэропорту оперативка, а к доске объявлений «Их разыскивает милиция» Кира больше не подойдет ни за какие блага мира. К тому же внутренний голос шептал ей, что так далеко враг не простер своих лап. Его интересовала коктебельская округа, глухомань. В Симферополе-то компьютеры уж точно есть! Тут в два счета можно доказать собственную невиновность!

Ну, все готово. Кира еще раз обвела светлым лучом фонарика комнатку, мысленно прощаясь и с ней, и с подругой, образ которой оставляла здесь навсегда, и, взгромоздившись на стол, нащупала перед собой плафон люстры. Этот пластиковый гроб держался на четырех винтах, два из которых выполняли чисто декоративную роль. Кира вытащила их, сноровисто вывернула два других винта, сняла плафон, сунула туда руку… и обмерла: тайник был пуст.

Драгоценные минуты уходили, убегали, улетали, а Кира все еще стояла на столе, бестолково ощупывая плафон. Сколько раз они с Алкой прятали деньги и документы в люстры! Это были надежнейшие, отличнейшие тайники, вскрыть которые не додумывались ни бдительные секьюрити, ни сверх меры любопытная гостиничная прислуга. Что там подруги только не прятали… И должно же было случиться так, чтобы именно сейчас, когда вся надежда Киры была на эти две тысячи долларов, какая-то ушлая головенка надумала сюда заглянуть. И мало того, что свистнули деньги! Загранпаспорта Киры и Алки, взятые во избежание конфликтов с бойкими украинскими погранцами, которые, что ни день, вводили на своих рубежах новые порядки, тоже пропали.

Ну, класс… Ни денег, ни документов!

Кира покачала головой. Да, неведомый противник озадачивал ее все больше. Он великолепно изучил свои жертвы!

А может быть, все проще? Если виновник всего – тот самый загадочный блондин в белом джипе, не могла разве Алка разболтать ему о тайнике? Вряд ли… Она никогда не смешивала частную жизнь с общественной, а деньги у подруг все-таки были общие. Скорее все еще проще! Наверняка тайник учуяла баба Нонна – и обчистила его. Совершенно непонятно только, зачем ей паспорта. Ну, верно, решила: красть – так красть. Вот же зараза… И, конечно, она так заховала добычу, что и с собаками за трое суток не сыщешь. А у Киры нет ни собак, ни этих трех суток… Что же делать? Можно, конечно, пойти повыть над бабы-Нонниным погребом: «Это Алла! Отдай мои деньги! Отдай мой паспорт!» Глядишь, баба Нонна с перепугу и отдаст. Но что она подумает о повадках призраков, если «Алка» заодно начнет хлопотать и о паспорте подруги?

Кира задумчиво спустилась со стола, и внезапно под ногой что-то бумажно зашуршало.

Сердце так и подскочило. Кира опустила фонарь, однако на полу, вместо вожделенной россыпи «зеленых», сиротливо валялась какая-то скомканная бумажка.

Кира развернула ее – и едва не отбросила снова, будто ядовитое насекомое. На нее мрачно глянуло собственное лицо и запрыгали буквы: «За совершение особо тяжких преступлений…» Нет, выбрасывать эту гадость не стоит. Это улика. Может быть, когда-нибудь милиция найдет того негодяя, который все это учинил. С каким наслаждением Кира швырнет эту листовку ему в лицо!

Она сунула бумажонку в рюкзачок – и вдруг поняла, что милиция, пожалуй, найдет «того негодяя» куда позднее, чем ее. Потому что по улице промчалась машина и, взвизгнув тормозами, остановилась как раз рядом с калиткой бабы Нонны.

* * *

Сорвать занавеску с окна, распахнуть его и выскочить во двор оказалось секундным делом. Пригибаясь, она уже обегала дом, стремясь к пролому в ограде, а из светлой машины – вроде бы «уазик» милицейский, но в темноте проулка не разобрать, – только еще выходил человек. Высокая мужская фигура задвигалась, открывая калитку, и Кира ощутила враз страх и облегчение. Неужто Мыкола?! Вполне живой… черта с два его так просто свалишь, тут не табурет нужен, а хотя бы стол! Но, очевидно, даже и табурет смог оказать на Мыколу определенное воздействие. Во всяком случае, он не включил фары, не направил их на дом и двор. В этом случае Кирино путешествие закончилось бы, не начавшись. Мыкола зашагал по дорожке к дому, ступая так тяжело, что под этой шумовой завесой Кира с легкостью достигла известного пролома, перескочила через него – и канула в уличную тишину и темноту.

Да, на появление Мыколы отреагировали включением света только два-три соседних дома. Весь прочий Коктебель мирно спал, и никто не орал вслед Кире: «Держи! Лови!» – пока она, подобно призраку, неслась к берегу, почти не замечая дороги, потому что в эти минуты перестраивала всю программу своих действий.

Теперь в Симферополь ехать нельзя. Во-первых, нет денег на машину. А если бы они даже и были, ясно: первое, куда позвонили всполошившиеся Панько с очухавшимся Мыколою, это в аэропорт. В четыре – самолет в Москву, затем, с двухчасовыми интервалами, в Киев, опять в Москву, опять в Киев, в Петербург… Очевидно же, что сюда и только сюда будет стремиться беглянка раньше всего. Из Симферополя есть дневной и вечерний поезда на Москву, а из Феодосии – только вечерний.

Конечно, на железной дороге тоже поставят всех на уши, однако можно и не ставить: билеты ведь продают только по предъявлении паспорта. Тут-то ее и…

Никто же, кроме Киры, не знает, что у нее нет никаких документов – и ни гроша, ни гроша в буквальном смысле этого слова!

Не замедляя бега, она взглянула на запястье. «Ролекс» засверкал под луной, как шкатулка с бриллиантами.

«Ох, дура! – в отчаянии подумала Кира. – Ну почему, почему я не взяла с собой серьги, кольцо – хоть что-нибудь из драгоценностей!» А впрочем, и хорошо, что не взяла. Иначе они оказались бы захованными в тот же самый пластиковый тайничок – и были бы стырены тем же поганцем, вернее, поганкой. «Но я могла бы сегодня надеть серьги!» – возразила сама себе Кира. И сурово кивнула: могла бы. И тогда их сняли бы с нее, как сняли часы, – «по протоколу». Однако едва ли Мыкола потащил бы ее сегодня на ночную прогулку, вдев в уши бриллианты… Так что остается уповать, будто по-прежнему все, что ни делается, делается к лучшему, а значит, «Ролекс» – ее единственное достояние.

Пусть ее ждут в Симферополе, пусть караулят на вокзале в Феодосии и даже ставят – если еще не поставили – посты на въездах в города! Кира туда не поедет. О нет, она, конечно, появится в Феодосии – чтобы непременно навестить базар. Там с самого утра тусуются веселые ребята-менялы: гривны меняют на рубли и баксы, рубли на баксы и гривны, баксы на гривны и рубли, а также любую из этих валют на золотишко. Цена Кириному «Ролексу» – минимум пять тысяч долларов. И, самое малое, за две тысячи она часы постарается продать. Этого за глаза хватит, чтобы нанять частника до Керчи, потом переправиться на пароме в Ильич – а это уже Россия, там Кире никакие украинские призраки не страшны! Оттуда она вызвонит Глыбина-младшего, а тот призовет на помощь Глыбина-старшего… и если Кире написано на роду добираться до Нижнего под охраной милиции, то это будет не просто охрана, а генеральский почетный эскорт!

Она мстительно поджала губы, но тут же споткнулась на ровном месте. «Не кажи «гоп», пока не перескочишь», – советуют мудрые и осторожные хохлы. Правда что! Кира ведь еще не в Нижнем. И не в Ильиче. И не в Керчи. И даже, заметьте себе, не в Феодосии! Она пока еще бежит по коктебельской набережной, прячась в тени от луны и фонарей (вот, когда не надо, эта чертова подстанция пашет как ошалелая!), выбираясь из района пансионатов, с их бессонными дискотеками, и пробираясь к подножию горы Волошина, где разбили свой лагерь «летуны». Ибо если и была у Киры возможность быстро и бесплатно оказаться в Феодосии, то лишь одна: по воздуху. А поскольку крыльев своих бог не дал, то придется воспользоваться чужими. Крыльями дельталета!

Дельталет – это смесь дельтаплана с мотоциклом, механический конь с перепончатыми, будто у дракончика, крыльями, который может взмыть на неимоверную высоту и покрыть изрядное расстояние. Волшебное создание! Говорят, существуют даже какие-то соревнования для дельталетчиков, но Кира знала этот аппарат лишь в одном качестве: катательной машинки для богатых туристов.

Четверть часа – двадцать пять долларов.

Изрядно, право слово, изрядно! Однако люди приезжают в Коктебель отдыхать – то есть тратить деньги. И, наглядевшись на разноцветные летательные аппараты, с утра до ночи порхающие в небесах, словно чудные птицы, волей-неволей пожелаешь тоже испытать это опасное и дорогое развлечение. Один раз – ну, двадцать пять так двадцать пять. Цена бутылки лучшего муската, если на то пошло! И вот человек приходит, платит деньги, надевает шлем и, стиснув зубы, взбирается в мотоциклетное седло за спиной картинно-утомленного водителя, – взбирается в мрачном упоении от сознания, что поставил на кон свою жизнь.

Наивный! Он еще не знает, что поставил на кон свою душу!

Но скоро узнает. Как только преодолеет первое мгновение страха, когда дельталет, разбежавшись, озорно подпрыгнет на последнем ухабе, оторвется от земли – и полетит, полетит все выше и выше, глядя в лицо зверю Карадагу. А тот будет блаженно ворочаться под солнышком, подставляя взорам смельчаков то один свой скалистый, усеянный каменными призраками бок, то другой, волшебно меняя очертания. И зеленое море сделается проницаемым до самого дна, до лент темных водорослей, лежащих на песке под толщею вод. И белый диск луны проступит сквозь яркую небесную голубизну… И человек, который десятки раз поднимался в небо на самолетах и вертолетах, поймет, что поднялся в небеса впервые. Потому что раньше летали самолеты и вертолеты – а теперь летит он сам. Летит, как птица! И еще он поймет, что придет сюда снова и снова и будет приходить, пока не просадит последние двадцать пять баксов. Не только для того, чтобы поглядеть, как меняет обличье хамелеон Карадаг, нет… чтобы опять и опять одолевать свой страх!

Представив, сколько еще счастливых минут она могла бы испытать, вновь и вновь взмывая над морем, Кира даже зубами скрипнула от злости. Однако под ее ногами не скрипнул и камушек, пока она на цыпочках подходила к палатке, вслушиваясь в доносившийся оттуда храп. Храп был сильный, и Кира облегченно вздохнула: хоть в этом повезло. Ребята, как всегда, на дискотеке. А Славко, как всегда, спит.

Она тихонечко посвистела, потом позвала:

– Эй! Славко! Проснись, это я, Кира!

В то же мгновение гибкое тело вылетело из палатки и обвилось вокруг Киры, бормоча:

– Пришла! Все-таки пришла!

Едва удерживаясь на ногах под градом поцелуев, задыхаясь от крепкого спортивно-мужского духа, Кира не могла даже головой укоризненно покачать, хотя очень хотелось. Ну как она могла забыть, что ее появление Славко Зозуля воспримет совершенно однозначно! Он давно неровно дышал к Кире, еще с первого их совместного полета, когда она от страха так сильно стискивала его коленями (водила в дельталете помещается между, извините за выражение, ног пассажира), что он воспринял это как призыв. Почему Зозуля решил, будто восторг, вызванный в Кире полетом, неразделим отныне с его образом, – неизвестно, однако с этих пор он непрестанно бил к Кире клинья. Алка, не оставившая без награды домогательства второго летуна, Василя, злилась на подружку, которая только плечами пожимала, встречая взор бирюзовых глаз Зозули, от вожделения горевших просто-таки синим пламенем.

– Не убудет от твоего Игорька! – ворчала Алка. – Сама знаешь, я в этом смысле – могила, он и не узнает никогда, как ты немножечко порадовалась жизни. Может быть, и узнаешь наконец… это самое. Бери с меня пример: я мужикам мозги не пудрю, сразу даю понять, что не крепость, которую надо брать силой.

Однако Кира считала, что она и так слишком часто берет с Алки пример.

– Да погоди, Славко! – остановила она пылкого летуна в тот миг, когда он уже начал измерять ее грудь своей пятерней. – Экий ты однообразный, право слово!

– Пошли в палатку – и я тебе покажу, что очень даже разнообразный, – жарко выдохнул Зозуля, потираясь о ее бедра своими.

– Щекотно, – поежилась Кира и отстранилась от некоего опасного затвердения. – Да погоди ты! – прикрикнула она, и руки Зозули наконец-то упали.

– Твоя зачем пришла? – обиженно засопел он. – Просто подразнить, да? Или полетать среди ночи вздумала? Долетаешься до того, что я на тебя прямо в воздухе наброшусь.