– Но позвольте, мой друг, почему нет выбора? В этом я с вами не могу

согласиться.

– Если у вас есть иное предложение, я буду счастлив рассмотреть его.

Дон Диего провел рукой по своей черной бородке, подстриженной клинышком.

– Можете ли вы дать мне время подумать до утра? Сейчас у меня так

болит голова, что я не способен что-либо соображать. Согласитесь сами: такой вопрос все-таки следует обдумать. Капитан Блад поднялся, снял с полки песочные часы, рассчитанные на тридцать минут, повернул их так, чтобы колбочка с рыжим песком оказалась наверху, и поставил на стол.

– Сожалею, дорогой дон Диего, что мне приходится торопить вас. Вот

время, на которое вы можете рассчитывать. – И он указал на песочные часы.

– Когда этот песок окажется внизу, а мы не придем к приемлемому для меня

решению, я буду вынужден просить вас и ваших друзей прогуляться за борт. Вежливо поклонившись, капитан Блад вышел и закрыл за собой дверь на ключ. Опершись локтями о колени и положив на ладони подбородок, дон Диего наблюдал, как ржавый песок сыплется из верхней колбочки в нижнюю. По мере того как шло время, его сухое загорелое лицо все более мрачнело. И едва лишь последние песчинки упали на дно нижней колбочки, дверь распахнулась. Испанец вздохнул и, увидев возвращающегося капитана Блада, сразу же сообщил ему ответ, за которым тот пришел:

– У меня есть план, сэр, но осуществление его зависит от вашей

доброты. Не можете ли вы высадить нас на один из островов этого неприятного архипелага, предоставив нас своей судьбе? Капитан Блад провел языком по сухим губам.

– Это несколько затруднительно, – медленно произнес он.

– Я опасался, что вы так и ответите. – Дон Диего снова вздохнул и

встал. – Давайте не будем больше говорить об этом. Синие глаза пристально глядели на испанца:

– Вы не боитесь умереть, дон Диего?

Испанец откинул назад голову и нахмурился:

– Ваш вопрос оскорбителен, сэр!

– Тогда разрешите мне задать его по-иному и, пожалуй, в более

приемлемой форме: хотите ли вы остаться в живых?

– О, на это я могу ответить. Я хочу жить, а еще больше мне хочется,

чтобы жил мой сын. Но как бы ни было сильно мое желание, я не стану игрушкой в ваших руках, господин насмешник. Это был первый признак испытываемого им гнева или возмущения. Капитан Блад ответил не сразу. Как и прежде, он присел на край стола.

– А не хотели бы вы, сэр, заслужить жизнь и свободу себе, вашему сыну

и остальным членам вашего экипажа, находящимся сейчас здесь, на борту?

– Заслужить? – переспросил дон Диего, и от внимания Блада не

ускользнуло, что испанец вздрогнул. – Вы говорите – заслужить? Почему же нет, если служба, которую вы предложите, не будет связана с бесчестием как для меня лично, так и для моей страны.

– Как вы можете подозревать меня в этом! – негодуя, сказал капитан.

– Я понимаю, что честь имеется даже у пиратов. – И он тут же изложил ему

свое предложение: – Посмотрите в окно, дон Диего, и вы увидите на горизонте нечто вроде облака. Не удивляйтесь, но это остров Барбадос, хотя мы – что для вас вполне понятно – стремились как можно дальше отойти от этого проклятого острова. У нас сейчас большая трудность. Единственный человек, знающий кораблевождение, лежит в лихорадочном бреду, а в открытом океане, вне видимости земли, мы не можем вести корабль туда, куда нам нужно. Я умею управлять кораблем в бою, и, кроме того, на борту есть еще два-три человека, которые помогут мне. Но держаться все время берегов и бродить около этого, как вы удачно выразились, неприятного архипелага – это значит накликать на себя новую беду. Мое предложение очень несложно: мы хотим кратчайшим путем добраться до голландской колонии Кюрасао. Можете ли вы дать мне честное слово, что если я вас освобожу, то вы приведете нас туда? Достаточно вашего согласия, и по прибытии в Кюрасао я отпущу на свободу вас и всех ваших людей. Дон Диего опустил голову на грудь и в раздумье подошел к окнам, выходящим на корму. Он стоял, всматриваясь в залитое солнцем море и в пенящуюся кильватерную струю note 36 корабля. Это был его собственный корабль. Английские собаки захватили этот корабль и сейчас просят привести его в

порт, где он будет полностью потерян для Испании и, вероятно, оснащен для

военных операций против его родины. Эти мысли лежали на одной чаше весов, а на другой были жизни шестнадцати человек. Жизни четырнадцати человек значили для него очень мало, но две жизни принадлежали ему и его сыну. Наконец он повернулся и, став спиной к свету, так, чтобы капитан не мог видеть, как побледнело его лицо, произнес:

– Я согласен!

Глава XI. СЫНОВНЯЯ ПОЧТИТЕЛЬНОСТЬ После того как дон Диего де Эспиноса дал слово привести корабль в Кюрасао, ему были переданы обязанности штурмана и предоставлена полная свобода передвижения на его бывшем корабле. Все повстанцы относились к испанскому гранду с уважением в ответ на его изысканную учтивость. Это вызывалось не только тем, что никто, кроме него, не мог вывести корабль из опасных вод, омывавших берега Мэйна note 37, но также и тем, что рабы Бишопа, увлеченные собственным спасением, не видели всех ужасов и несчастий, перенесенных Бриджтауном, иначе они к любому испанскому пирату относились бы как к злому и коварному зверю, которого нужно убивать на месте. Дон Диего обедал в большой каюте вместе с Бладом и тремя его офицерами: Хагторпом, Волверстоном и Дайком.

В лице дона Диего они нашли приятного и интересного собеседника, и

расположение их к нему подкреплялось выдержкой и невозмутимостью, с какими он переносил постигшее его несчастье. Нельзя было даже заподозрить, чтобы дон Диего вел нечестную игру. Он сразу же указал им на их ошибку: отойдя от Барбадоса, они пошли по ветру, в то время как, направляясь от архипелага в Карибское море, должны были оставить остров Барбадос с подветренной стороны. Исправляя ошибку, они вынуждены были вновь пересечь архипелаг, чтобы идти в Кюрасао. Перед тем как лечь на этот курс, он предупредил, что такой маневр связан с некоторым риском. В любой точке между островами они могли встретиться с таким же или более мощным кораблем, и, независимо от того, будет ли он испанским или английским, им грозила одинаковая опасность: при нехватке людей, ощущаемой на "Синко Льягас", они не могли бы дать бой. Стремясь предельно уменьшить этот риск, дон Диего повел корабль вначале на юг, а затем повернул на запад. Они счастливо прошли между островами Тобаго и Гренада, миновали опасную зону и выбрались в относительно спокойные воды Карибского моря.

– Если ветер не переменится, – сказал дон Диего, определив

местонахождение корабля, – мы через три дня будем в Кюрасао. Ветер стойко держался в течение этих трех дней, а на второй день даже несколько посвежел, и все же, когда наступила третья ночь, никаких признаков суши не было. Рассекая волны, "Синко Льягас" шел быстрым ходом, но, кроме моря и голубого неба, ничего не было видно. Встревоженный капитан Блад сказал об этом дону Диего.

– Земля покажется завтра утром, – невозмутимо ответил испанец.

– Клянусь всеми святыми, но у вас, испанцев все завтра, а это "завтра"

никогда не наступает, мой друг.

– Не беспокойтесь, на этот раз "завтра" наступит. Как бы рано вы ни

встали, перед вами уже будет земля, дон Педро. Успокоенный капитан Блад отправился навестить своего пациента – Джереми Питта, болезненному состоянию которого дон Диего был обязан своей жизнью. Вот уже второй день, как у Питта не было жара и раны на спине начали подживать. Он чувствовал себя настолько лучше, что пожаловался на свое пребывание в душной каюте. Уступая его просьбам, Блад разрешил больному подышать свежим воздухом, и вечером, с наступлением сумерек, опираясь на руку капитана, Джереми Питт вышел на палубу. Сидя на крышке люка, он с наслаждением вдыхал свежий ночной воздух, любовался морем и по привычке моряка с интересом разглядывал темно-синий свод неба, усыпанный мириадами звезд. Некоторое время он был спокоен и счастлив, но потом стал тревожно озираться и всматриваться в яркие созвездия, сиявшие над безбрежным океаном. Прошло еще несколько минут, и Питт перевел взгляд на капитана Блада.

– Ты что-нибудь понимаешь в астрономии, Питер? – спросил он.

– В астрономии? К сожалению, я не могу отличить пояс Ориона от пояса

Венеры note 38.

– Жаль. И все остальные члены нашей разношерстной команды, должно

быть, так же невежественны в этом, как и ты?

– Ты будешь ближе к истине, если предположишь, что они знают еще

меньше меня. Джереми показал на светлую точку в небе справа, по носу корабля, и сказал:

– Это Полярная звезда. Видишь?

– Разумеется, вижу, – ленивым голосом ответил Блад.

– А Полярная звезда, если она висит перед нами, почти над правым

бортом, означает, что мы идем курсом норд-норд-вест или, может быть, норд-вест, так как я сомневаюсь, чтобы мы находились более чем в десяти градусах к западу.

– Ну и что же? – удивился капитан Блад.

– Ты говорил мне, что, пройдя между островами Тобаго и Гренада, мы

пошли в Кюрасао к западу от архипелага. Но если бы мы шли таким курсом, то Полярная звезда должна была бы быть у нас на траверсе note 39 – вон там. Состояние лени, владевшее Бладом, исчезло мгновенно. Он сжался от какого-то мрачного предчувствия и только хотел что-то сказать, как луч света из двери каюты на корме прорезал темноту у них над головой. Дверь закрылась, и они услыхали шаги по трапу. Это был дон Диего. Капитан Блад многозначительно сжал пальцами плечо Джереми и, подозвав испанца, обратился к нему по-английски, как обычно делал в присутствии людей, не знавших испанского языка.

– Разрешите наш маленький спор, дон Диего, – шутливо сказал он. – Мы

здесь спорим с Питтом, какая из этих звезд – Полярная.

– И это все? – спокойно спросил испанец. В его тоне звучала явная

ирония. – Если мне не изменяет память, вы говорили, что господин Питт – ваш штурман.

– Да, за неимением лучшего, – с шутливым пренебрежением заметил

капитан. – Но я сейчас был готов спорить с ним на сто песо, что искомая звезда – вот эта. – И он небрежно указал рукой на первую попавшуюся светлую точку в небе. Блад потом признался Питту, что, если бы дон Диего с ним согласился, он убил бы его на месте. Однако испанец откровенно выразил свое презрение к астрономическим познаниям Блада.

– Ваше убеждение основано на невежестве, дон Педро. Вы проиграли:

Полярная звезда – вот эта, – сказал он, указывая на нее.

– А вы убеждены в этом?

– Мой дорогой дон Педро! – запротестовал испанец, которого начал

забавлять этот разговор. – Ну мыслимо ли, чтобы я ошибся? Да и у нас есть, наконец, такое доказательство, как компас. Пойдемте взглянуть, каким курсом мы идем. Его полная откровенность и спокойствие человека, которому нечего скрывать, сразу же рассеяли подозрения Блада. Однако убедить Питта было не так легко.

– В таком случае, дон Диего, – спросил он, – почему же мы идем в

Кюрасао таким странным курсом?

– У вас есть все основания задать мне такой вопрос, – без малейшего

замешательства ответил дон Диего и вздохнул. – Я надеялся, что допущенная мной небрежность не будет замечена. Обычно я не веду астрономических наблюдений, так как всецело полагаюсь на навигационное счисление пути. Но, увы, никогда нельзя быть слишком уверенным в себе. Сегодня, взяв в руки квадрант, я, к своему стыду, обнаружил, что уклонился на полградуса к югу, а поэтому Кюрасао находится сейчас от нас почти прямо к северу. Именно эта ошибка и вызвала задержку в пути. Но теперь все в порядке, и мы придем туда к утру. Объяснение это было настолько прямым и откровенным, что не оставляло сомнений в честности дона Диего. И когда испанец ушел, Блад заметил, что вообще нелепо подозревать его в чем-либо, ибо он доказал свою честность, открыто заявив о своем согласии скорее умереть, чем взять на себя какие-либо обязательства, несовместимые с его честью. Впервые попав в Карибское море и не зная повадок здешних авантюристов, капитан Блад все еще питал по отношению к ним некоторые иллюзии. Однако события следующего дня грубо их развеяли. Выйдя на палубу до восхода солнца, он увидел перед собой туманную полоску земли, обещанную им испанцем накануне. Примерно в десяти милях от корабля тянулась длинная береговая линия, простираясь по горизонту далеко на восток и запад. Прямо перед ними лежал большой мыс. Очертания берегов

смутили Блада, он нахмурился, так как никогда не думал, что остров Кюрасао

может быть так велик. То, что находилось перед ним, скорее походило не на остров, а на материк. Справа по борту, в трех-четырех милях от них, шел большой корабль, водоизмещением не меньшим, если не большим, чем "Синко Льягас". Пока Блад наблюдал за ним, корабль изменил курс, развернулся и в крутом бейдевинде пошел на сближение. Человек двенадцать из команды Блада, встревоженные, бросились на бак, нетерпеливо посматривая на сушу.

– Вот это и есть обещанная земля, дон Педро, – услышал он позади себя

чей-то голос, говоривший поиспански. Нотка скрытого торжества, прозвучавшая в этом голосе, сразу же разбудила в Бладе все его подозрения. Он так круто повернулся к дону Диего, что увидел ироническую улыбку, не успевшую исчезнуть с лица испанца.

– Ваша радость при виде этой земли по меньшей мере непонятна, –

сказал Блад.

– Да, конечно! – Испанец потер руки, и Блад заметил, что они дрожали.

– Это радость моряка.

– Или предателя, что вернее, – спокойно сказал Блад. Когда испанец

попятился от него с внезапно изменившимся выражением лица, которое полностью уничтожило все сомнения Блада, он указал рукой на сушу и резко спросил: – Хватит ли у вас наглости и сейчас утверждать, что это берег Кюрасао? – Он решительно наступал на дона Диего, который шаг за шагом отходил назад. – Может быть, вы хотите, чтобы я сказал вам, что это за земля? Вы хотите этого? Уверенность, с которой говорил Блад, казалось, ошеломила испанца; он молчал. И здесь капитан Блад наугад, а быть может, и не совсем наугад, рискнул высказать свою догадку. Если эта береговая линия не принадлежала Мэйну, что было не совсем невероятно, то она могла принадлежать либо Кубе, либо Гаити. Но остров Куба, несомненно, лежал дальше к северо-западу, и Блад

тут же сообразил, что дон Диего, замыслив предательство, мог привести их к

берегам ближайшей из этих испанских территорий.

– Эта земля, предатель и клятвопреступник, – остров Гаити!

Он пристально всматривался в смуглое и сразу же побледневшее лицо испанца, чтобы убедиться, как он будет реагировать на его слова. Но сейчас отступавший испанец дошел уже до середины шканцев note 40, где бизань note 41 мешала стоявшим внизу англичанам видеть Блада и дона Диего. Губы испанца скривились в презрительной улыбке.

– Ты слишком много знаешь, английская собака! – тяжело дыша, сказал

он и, бросившись на Блада, схватил его за горло. Они отчаянно боролись, крепко обхватив друг друга. Блад подставил испанцу ногу и вместе с ним упал на палубу. Испанец, слишком понадеявшись на свои силы, рассчитывал, что сумеет задушить Блада и выиграет полчаса, необходимые для подхода того прекрасного судна, которое уже направлялось к ним. То, что судно было испанским, не вызывало никаких сомнений, так как ни один корабль другой национальности не мог бы так смело крейсировать в испанских водах у берегов Гаити. Однако расчеты дона Диего не оправдались, и он сообразил это слишком поздно, когда стальные мускулы сжали его клещами. Прижав испанца к палубе коленом, Блад криками сзывал своих людей, которые, топая по трапу, поднимались наверх.

– Не пора ли тебе помолиться за свою грязную душу? – в ярости спросил

Блад. Однако дон Диего, положение которого было совершенно безнадежным, заставил себя улыбнуться и ответил издевательски:

– А кто помолится за твою душу, когда вот этот галион возьмет вас на

абордаж?!

– Вот этот галион? – переспросил Блад, мучительно осознав, что уже

было нельзя избежать последствий предательства дона Диего.

– Да, этот галион! Ты знаешь, что это за корабль? Это "Энкарнасион" –

флагманский корабль главнокомандующего испанским флотом в здешних водах – адмирала дона Мигеля де Эспиноса, моего брата. Это очень удачная встреча. Всевышний, как видишь, блюдет интересы католической Испании. Светлые глаза капитана Блада блеснули, а лицо приняло суровое выражение.

– Связать ему руки и ноги! – приказал Блад своим людям и добавил: –

Чтобы ни один волосок не упал с драгоценной головы этого мерзавца! Такое предупреждение было отнюдь не лишним, так как его люди, рассвирепев от мысли, что им угрожает рабство более страшное, чем то, из которого они только что вырвались, были готовы разорвать испанца в клочья. И если сейчас они подчинились своему капитану и удержались от этого, то только потому, что стальная нотка в голосе Блада обещала дону Диего де Эспиноса-и-Вальдес не обычную смерть, а нечто более изощренное.

– Грязный пират! – презрительно бросил Блад. – Где же твое честное

слово, подлец! Дон Диего взглянул на него и засмеялся.

– Ты недооцениваешь меня, – сказал он по-английски, чтобы все его

поняли. – Да, я говорил, что не боюсь смерти, и докажу это! Понятно, английская собака?!

– Ирландская, с твоего разрешения, – поправил его Блад. – А где же

твое честное слово, испанская скотина?

– Неужели ты мог допустить, чтобы я оставил в ваших грязных лапах

прекрасный корабль, на котором вы сражались бы с испанцами? Ха-ха-ха! – злорадно засмеялся дон Диего. – Идиоты! Можете меня убить, но я умру с сознанием выполненного долга. Не пройдет и часа, как всех вас закуют в кандалы, а "Синко Льягас" будет возвращен Испании. Капитан Блад, спокойное лицо которого побледнело, несмотря на густой загар, испытующе взглянул на пленника. Разъяренные повстанцы стояли над ним, готовые его растерзать. Они жаждали крови.

– Не смейте его трогать! – властно скомандовал капитан Блад,

повернулся на каблуках, подошел к борту и застыл в глубоком раздумье. К нему подошли Хагторп, Волверстон и канонир Огл. Молчаливо всматривались они в приближавшийся корабль. Сейчас он шел наперерез курсу "Синко Льягас".

– Через полчаса он сблизится с нами, и его пушки сметут все с нашей