— Да! Небось, в Москве такого чуда не видал?

— А почему детей нет?

— О, на черта они? Себе хомут на шею.

— Нет, это невероятно! — воскликнул Павел. — Прости, но рассуждаешь ты, как скот.

— Не стесняйся и не извиняйся, я ведь жду этого, сам набиваюсь, — весело сказал Белоцерковский.

— Циник!

— Ага, на том стою.

Вошла Луэлла, неся два стакана с чем-то мутным, с не растворившимся на дне сахаром. Это был выдавленный лимон, разбавленный водой. Павел с наслаждением выпил, глотал и с каждым глотком трезвел, трезвел…

— Ну, я пойду, — сказал Павел.

— Постой, оставайся ночевать, места полно. Чего ты там, в гостинице, не видел?

— Я хочу побыть один, — признался Павел.

— Не нравится у меня?

— Квартира у тебя прекрасная, всё нравится, но у меня потребность… подумать, кое-что записать, — придумал Павел.

— Запиши впечатления от меня, — с холодком сказал Белоцерковский. — Опубликуй. В негативном, конечно, плане, хотя можно и в позитивном, смотря какими фразами писать. Позитивный скорее пройдёт, получишь быстро гонорар, вместе пропьём, а? Что-нибудь такое: «Строитель коммунизма Виктор Белоцерковский».

— Не юродствуй, хватит! — зло сказал Павел и бросился вон.

Осмотревшись и сообразив, куда идти, он побрёл пешком — долго, медленно, чтобы успокоиться, выветрить спиртные пары.

Ввалился к себе в номер, бросил пальто и шапку на кровать, присел к столу и обхватил голову руками. Сколько ни вслушивался в себя, не мог обнаружить там ничего приятного: одна гнусь, словно вывалялся в невесть какой подлой помойной яме…

Подтянув стул, он сел, положил локти на подоконник. Задумавшись, посмотрел в окно на белые пустынные равнины.

Глава 7

Он проснулся среди ночи, обнаружив, что спит одетый. Ему показалось, что спал он долго, очень долго, что уже не та ночь, а следующая.

Часы на руке стояли. Это пустячное обстоятельство вызвало в Павле целую панику: раз часы остановились, значит, догадка верна, и он мог проспать до следующей ночи. Он включил свет и минут пять старательно, тупо, автоматически брился электробритвой, только потом спохватился, что по щетине мог бы определить, какие идут сутки, но не мог вспомнить, что именно он сбрил.

«Худо, — подумал он, поспешно умываясь, полный горечи и презрения к себе. — Какая гадость, пошлость, стыд… Напиваться, приводить себя в дикое состояние? Да неужто в жизни нет подлинных радостей?! Зачем мы пытаемся вызывать ложные подобия их какими-то допингами, снадобьями, как те дикари, жующие ядовитый корешок, чтоб озвереть? Да, напиваясь ради веселья, или для разрядки, или с горя, или от серости бытия, мы всего-навсего расписываемся в своём неумении жить подлинно. Расписываемся в своей бездарности!»

И так это у него хорошо получалось, это самобичевание, он даже начал успокаиваться и чуть было не дал себе знаменитую клятву: «В жизни больше пить не буду». Но вовремя спохватился и взялся за телефон.

Раз десять набирал номер, пока ответило Косолучье, потом минуты три не отвечала домна. Трубку взял глуховатый, по-видимому, дед, к тому же весьма некомпетентный.

— Работают, как же, — сказал он. — Все там.

— Да где там?

— Моё почтение! Где! В печи, ясно.

— В самой печи?

— Дровишки кладут.

— Зачем?

— Моё почтение! Зачем! Так печь разжигать.

Павел схватился за пальто.

С ума сойти! Доменную печь дровишками растапливать, как какой-нибудь самовар?… Не спросил у деда: и лучины, что ли, колют?

Рассовав по карманам папиросы, блокнот, авторучки, не раздумывая, Павел выскочил из номера, пуговицы застегнул на ходу. Дежурная крепко спала на стульях, не стал будить, оставил ключ на столе. Швейцар внизу охотно вскочил, бросился открывать дверь, но она никак не поддавалась и открылась, лишь когда в руку швейцара перекочевали двадцать копеек.

— Что ж, недавно пришли да опять гулять, не отдохнули? — сказал швейцар, приподнимая картуз.

Павел махнул рукой, почувствовал радостное облегчение: ага, мол, это всё-таки та же самая ночь, и как бы там ни было, он не опоздал, а домна ещё не задута…

Площадь была абсолютно пуста.

По расчищенному обледенелому асфальту ветер гонял струйками колючую пыль. Не светилось ни единое окно в домах, отчего все они казались холодными, словно ещё пусты, только что выстроены, подготовлены к сдаче, но не заселены. Даже автовокзал не сиял огнями, лишь над входом его тускло светила единственная лампочка.

А над всем этим был чёрный ледяной космос, в котором ледяным же, негреющим светильником висела полная луна с идеально круглым туманным кольцом ореола. Мороз стоял крепкий, прямо звонкий.

Павел поднял воротник, засунул руки поглубже в карманы, поплёлся к стоянке такси.

На стоянке такси чернела одна-единственная машина с тусклым, но несомненно зелёным огоньком.

Мелко дрожа от холода, Павел постучал с одной стороны, постучал с другой: шофёр, законопатившись, как рак-отшельник, долго не хотел просыпаться.

— В Косолучье не поеду, — покрутил он головой за стеклом и вознамерился опять уснуть, но Павел не дал ему этого сделать:

— И сверх счётчика накинем.

— Нет, — сказал, подумав, шофёр. — Туда заедешь, обратно холостой.

Поняв, что его взяла за горло опытная рука и противиться бесполезно, Павел добавил уже невесело:

— Оплачу обратный проезд.

Тогда дверца распахнулась. Из неё вылетели клубы пара, и приятно было спастись от космоса хотя бы в эту тёплую, уютную коробочку. Спросонья шофёр погнал по улицам чересчур быстро, рискованно, но улицы-то были совершенно пусты, и автоматические светофоры напрасно мигали: такси лихо проскакивало и жёлтый и красный свет, шофёр-ас не считал нужным сбавить скорость хотя бы для приличия.

Одним махом оставили позади город, вырвались в поле, на пустынное и тёмное, обледенелое шоссе. Ветер гудел в стёклах.

Горизонт прорисовался над снежной равниной сизо-розовой полосой. Засветилось небо. Полоса в считанные секунды разрослась в огромное малиновое зарево. Оно полыхало, играло театрально-неправдоподобно. На дальних облаках вспыхивали то кровавые, то жёлтые отблески, будто кто-то освещал их цветным фонарём. И снежная равнина стала красной.

По самой линеечке горизонта чёрными силуэтами виднелись корявые конструкции. Завод словно взорвался, словно горел.

— Плавку дают, — сказал шофёр напрасно, потому что это и так было ясно. — Красиво плавят… У меня двоюродный на мартене, я ходил, смотрел, ну, знаешь, не то, что баранку вертеть; черти, ну, черти!

Потянулись окраины Косолучья, тёмные, широко разбросанные домишки, хотя до завода ещё было порядком.

— Мне к управлению, — сказал Павел.

Завод вырос и выпрямился перед машиной во весь свой рост. Фантастические, провально-чёрные в ночи купола, трубы, эстакады, кое-где обтыканные точечками лампочек, исходящие паром и дымом. В воздухе над всем заводом светился плотный дымно-пыльный колпак.

А когда Павел вышел из машины, расплатившись, у него даже в ушах засверлило: такая была острая в ночной тишине какофония свистов, шипения, звонов, ударов…

Он постоял несколько секунд, посмотрел, даже передохнул. «Ох, чудище, ну, чудище!… Много в мире настроил бородатый бог Жана Эффеля, много ему пакостил чёрт, но даже они такого придумать не смогли».

Глава 8

Совершенно другой была печь в эту ночь. У её подножия протянули целую иллюминацию из дополнительных лампочек, но и они, впрочем, с трудом вырывали из тьмы чёрные циклопические конструкции. Десятки людей возились на площадке, перекликались, волокли шпалы, брёвна, которых тут уже была навалена гора: и разные старые балки и просто неошкуренные древесные стволы. Еловая, берёзовая, сосновая кора хрустела под ногами. Дровишки…

В брюхе домны ярко светились два отверстия, в которые поминутно кто-нибудь пролезал или заглядывал. Это были размонтированы две фурмы, круглые металлические люки которых стояли тут же, прислонённые к стене.

Обер-мастер Фёдор Иванов ругался насчет каких-то лопат, о которых — мудрецы, артисты! — никто не позаботился.

— Ну, что? — Павел подошёл к нему.

— Приступили! — с яростно-восторженным блеском в глазах сказал Иванов. — Теперь господи помоги, выноси, сивка-бурка!

— Задувать?

— Погоди, сперва полок соорудить. Оказывается, это, видите ли, мы. Мы — задерживаем! Тьфу!

— То есть как?

— А вот так. Селезнёв примчался: вы такие-сякие, из-за вас всё стоит, все вас ждут! Накричал, поднял, бросил клич. Что же, двинем, за полком дело не стало.

— А где Селезнёв? — спросил Павел, оглядываясь.

— Где? Клич бросил, пошёл спать!

Павел заглянул в отверстие. На уровне его внутри печи на протянутом проводе горела огромная ослепительная лампа. Такое впечатление, будто заглядываешь в цирк сквозь дыру где-то под куполом. Лампа освещала копошащиеся глубоко внизу фигурки людей с мётлами и совками, они подметали пол, Подняв несусветную пыль, которая клубами достигала до самой лампы. И поскольку пол, или, вернее, под, печи был абсолютно круглый, он действительно очень походил на цирковую арену, которую готовят к представлению.

Рядом с Павлом протиснулся пожилой замухрышистый дяденька в коробящемся брезентовом костюме с широким поясом, похоже, пожарник. С любопытством поглядел вниз, почесал затылок:

— Ох, здорова-а… тётушка Домна Ивановна!

Тут они оба вздрогнули и попятились. В отверстии прямо перед их носом выросла улыбающаяся потная рожа в ушанке. Крепко хватаясь руками, парень, пыхтя, полез сквозь фурму, спрыгнул, отряхнулся:

— Ну, Фёдор, лестницу арапы сколотили: в рай по такой лезть, упадёшь, костей не соберёшь. Принесли лопаты?

— Интересно, — задумчиво спросил пожарник, не обращаясь ни к кому конкретно, — а печь когда-нибудь чистят?

— Вот те раз! — весело-деловито сказал парень. — Пожарник, а такие вещи спрашиваешь. А как же! Каждую зиму. Видал, как бабы в деревне на рождество чистят? И тут точно так.

— Ну! — недоверчиво сказал пожарник. — Это ж надо становить…

— Ну? И становят, студят, и горновые метелками её, вениками — только сажа столбом!

— Ох, мастера заливать!…— пробормотал пожарник, отходя и неодобрительно крутя головой.

— Николай Зотов! Хватит травить! — прикрикнул Иванов. — Жми сам за лопатами, быстро!

Моментально у Павла всплыла в памяти надпись насчёт жены, которую Зотов водит в рестораны, а она гуляет с Ризо. Он ужаснулся, что не стёр её тогда же, немедленно, хотя стереть, пожалуй, было бы мудрено: химический карандаш глубоко въелся в краску, разве со всей краской содрать…

— Кто он, Зотов? — спросил он у Фёдора, который напряжённо размышлял над какой-то мятой замусоленной бумажкой.

— Зотов? — рассеянно сказал Фёдор, делая огрызком карандаша подсчёты. — Зотов — он старший горновой… мой лучший горновой… золото-человек… А, чёрт, мало!…

На бумажке у него был чертёжик чего-то похожего на крынку с макаронами.

— Слушай, — сказал Фёдор, — смотри на эту схему и слушай, я тебе объясню один раз, и чтоб ты больше ко мне не приставал. Я занят, у меня голова задурена, понял?

— Понял.

— Ухватывай с одного раза и ни у кого больше не спрашивай, а то эти артисты тебе такого наплетут, они мастера!… Домну, кстати, не чистят. Никогда. Разожгли — и на всю её жизнь.

— Ну, это-то я знаю…

— Сейчас идёт уборка. Вениками. Дальше под нужно засыпать чугунной стружкой. Лопатами. Дальше выстроить полок. Топорами.

— Механизация!

— А ты что думал? Смотри чертёж. Как начнётся загрузка, сверху полетит чёрт те что целыми вагонами — разнесёт и покалечит и лещадь, и лётку, и фурмы, словом, горн. Создаём защиты, буфер, вот стояки — это есть полок. Он примет на себя удар, заодно он же — дрова на растопку. Растопка обыкновенно… Печка как печка, только большая.

Тем временем Николай Зотов принёс охапку лопат и, покрикивая «берегись!», стал швырять их в дыру. Был он высокий, стройный, с иронично-улыбчивым, добродушным лицом. Есть такие лица, которые кажутся улыбающимися, даже когда они очень серьёзны.

— Спасибо, — сказал Павел. — Последняя просьба: возьми меня в свою смену покидать лопатой, согреться.

Фёдор удивленно, иронически осмотрел его с ног до головы, как бы раздумывая: что за баловство и стоит ли потакать?

— Бледный ты какой-то, как с перепоя.

— Замёрз, — соврал Павел.

— Ладно, полезай, — неохотно согласился Фёдор, смягчил шуткой: — Первая настоящая помощь от корреспондента. Постой, Пашка, псих, постой, надень вот это!

Он достал из какого-то железного сундука тужурку — сплошной пух лохмотьев, забрал пальто Павла, положил в сундук. Павел облачился.