Абель. Тебе плохо.

Мануэла. Нет.

Абель. Ты ела что-нибудь?

Мануэла. Мы обедаем в столовой для обслуживающего персонала клиники.

Абель. Когда ты кончаешь?

Мануэла. Думаю, смогу уйти в семь.

Абель. Мне позволено брать с кухни на дом ужин.

Это входит в жалованье.

Мануэла. Как тебе-то в архиве?

Абель. Прекрасно.

Мануэла. Пожалуй, нельзя мне дольше тут оставаться. Здесь ужасные строгости.

Абель. Мануэла!

Мануэла. Что?

Абель. Ты так исхудала и осунулась. (В приливе внезапной нежности, беспомощно.) Если бы я только мог…

Мануэла. Со мной все в порядке, Абель. Могло быть хуже. Ну, мне пора. Надо выкупить твое зимнее пальто. Ты насмерть простынешь, бегая всю зиму в этом.

Абель. А ты не можешь сказать, что заболела?

Мануэла. Я боюсь.

Она оборачивается и робко улыбается. За ее спиной возникает толстуха с одутловатым лицом. Мануэла снимает руку с косяка двери и направляется в глубь прачечной. Женщина, потемнев от злости, осыпает ее бранью, хватает за руку и толкает в угол.

Абель бегом возвращается в архив. Сворачивает за угол и съеживается от пронизывающего ветра. В глаза ему ударяет облако пыли. Кто-то осторожно берет его под руку, и Абель поднимает лицо. Перед ним Ханс Бергеру с в зимнем пальто с меховой опушкой и меховой шапке. Мимо проезжает автомобиль.

Ханс. Вас чуть не переехало.

Абель. Благодарю.

Ханс. Ну, как вам у нас нравится?

Абель. Я только приступил к работе.

Ханс. А Мануэла?

Абель. Спросите ее сами.

Ханс. Давайте соберемся как-нибудь вечерком все втроем. Хорошо?

Абель не отвечает. Молчит и Ханс.

Абель. Извините, я очень спешу.

Ханс. Да, конечно. Мы еще увидимся.

Абель спешит прочь, пытаясь побороть внезапный приступ безотчетного страха.

24

Доктор Фукс ведет Абеля по лабиринтам архива.

Герр Фукс. Доктор Солтерман после обеда ушел домой. Он слаб здоровьем. В последнее время я тут чаще один.

Внезапно он останавливается и обращает свое маленькое обеспокоенное личико к Абелю, в свою очередь тоже вынужденному остановиться. У доктора Фукса большие светлые, чуть выцветшие глаза; завитки жидких седеющих волос обрамляют высокий лоб; нос длинный и тонкий; губы печально сжаты.

Герр Фукс. Теперь, когда доктора Солтермана нет, я могу вам это сказать. (Шепотом.) Здесь происходит нечто страшное.

Абель. Где?

Герр Фукс. Здесь. В клинике.

Абель. В клинике?

Доктор Фукс кивает и озирается по сторонам, словно опасаясь, что за полками кто-то спрятался и подслушивает. Взяв Абеля за руку, он проводит его через боковой проход в маленькую комнатушку, отперев узкую зеленую дверь ключом из своей большой связки. Зажигает свет – лампочку без плафона – и подходит к одной из полок. Быстро отыскивает нужное и снимает серую папку, полную прошитых шнуром документов. Раскладывает их на столе перед Абелем и выжидающе смотрит на него.

Герр Фукс. Вы знаете, что это такое, герр Розенберг?

Абель. Я не понимаю по-немецки.

Герр Фукс. Это отчеты, подробные отчеты. С грифом «секретно».

Абель. Ну и?…

Герр Фукс. Это отчеты об экспериментах, проводимых в клинике под руководством профессора Вергеруса. Абель. Ничего не понимаю.

Герр Фукс. Вы не догадываетесь, какого рода эти эксперименты, герр Розенберг?

Абель. Нет. Как я могу догадываться?

Герр Фукс. Весьма необычные эксперименты…

Абель. Хм?

Герр Фукс. Это эксперименты на людях, герр Розенберг.

25

Когда в конце рабочего дня Абель выходит из архива, уже темно, но фонари выхватывают из мрака внутренний двор и главный вход в клинику. Доктор Фукс поднимает воротник пальто и, прощаясь, приподнимает шляпу. Его очки посверкивают, редкие вьющиеся волосы раздувает ветер. Произнеся учтивое «auf Wiedersehen»[3], он устремляется к трамвайной остановке. Темные зыбкие тени нависают над главным входом. Абель закуривает предпоследнюю сигарету и старается определить, где находится больничная кухня – длинный корпус, стоящий особняком в одном из внутренних дворов. Он натыкается на очередь; не менее ста человек продвигаются к длинному прилавку. В руках у каждого судки для пищи. Подойдя к прилавку, они протягивают свои талоны, и в списке делается отметка. Все это проделывается быстро, и после недолгого ожидания Абель оказывается перед женщиной, стоящей за прилавком. Он показывает свой талон, его фамилию ищут в списке. Женщина возвращает ему талон, качая головой и объясняя по-немецки, что Абелю надо пройти дальше, к следующему прилавку. Он не сразу, но все-таки понимает, что она имеет в виду. Человек, стоявший в очереди за Абелем, поздравляет его, почти без акцента замечая по-английски, что там пайки получше. Абель вежливо ему улыбается и переходит к другому прилавку, примыкающему к столовой для обслуживающего персонала клиники. В это время суток здесь почти пусто; за столом сидят несколько медсестер, они вполголоса разговаривают. Абель снова предъявляет свой талон. Внимательно изучив его, одна из них ободряюще кивает, быстро подходит к большому термошкафу, открывает дверцу, вынимает оттуда двойной судок и ставит его перед Абелем. Потом отмечает в списке, что его ужин выдан, объясняя по-немецки, что Абелю надлежит ежедневно подходить к ее прилавку. Она указывает на его фамилию, выведенную на крышке судка; Абель отвечает, что все понял.

26

В молчании Мануэла и Абель едят картофельный суп с капустой, зачерпывая со дна судка кусочки вываренного мяса. Они заедают это безвкусное варево черным хлебом, намазанным маргарином.

Абель. Этот мотор сведет меня с ума.

Мануэла. А я его и не слышала.

Абель. Но сейчас-то ты слышишь?

Мануэла. Да, теперь, когда ты сказал, слышу.

Абель. Чертовски жарко. Где тут можно окно открыть?

Мануэла. По-моему, окно открывается на кухне, то, что справа.

Абель рывком выходит из-за стола и идет на кухню. Распахивает единственное не заклеенное на зиму окно. Закуривает последнюю сигарету и тупо смотрит на желтую стену, огораживающую двор. Мануэла остается за столом. С едой она уже покончила.

Абель. Голова раскалывается от боли.

Мануэла. Кажется, у меня где-то есть порошки.

Абель. Мы прямо как в ловушке.

Мануэла. О чем ты?

Абель (срываясь на крик). Не будь идиоткой! Разве ты не чувствуешь, что мы попались? Сердце у меня колотится так, что вот-вот выскочит из груди.

Мануэла. Не устраивай истерики, Абель.

Он резко оборачивается, чтобы ответить ей, но сдерживает себя. Мануэла смотрит на Абеля с такой горечью, что вся его злость тотчас улетучивается.

Стоит нам только поддаться панике, и мы пропали.

Абель. Да, ты права.

Мануэла. Нам надо найти способ вернуться в цирк, все равно как. Нужно подыскать замену для Макса или разучить новый номер, для нас двоих. Ведь в этом нет ничего невозможного. Я уже кое-что придумала. Ты стоишь вот тут, а я здесь. И мы встречаемся над трапецией. Мы могли бы работать без защитной сетки – это дает много преимуществ. Хочешь, я поговорю с Холлингером? Он ко мне хорошо относится. Ну хотя бы на то время, пока будем репетировать? Мы наверняка сможем вселиться в наш старый фургон, да и на конюшне всегда найдется что делать. Абель не отвечает. Он принялся расхаживать между кухней и комнатой, до прихожей и обратно. Мануэла закрывает глаза и поджимает губы.

Абель. Голова болит.

Мануэла. Ты уже это говорил.

Абель. Ты уверена, что здесь нет утечки газа?

Мануэла. Уверена.

Абель. А почему?

Мануэла. Потому что я проверяла.

Абель. Значит, и ты думала, что есть утечка газа?

Мануэла. Да. Потому что у меня тоже болит голова. Я больна, Абель. У меня жар. Ты мечешься как ненормальный. Если хочешь – уходи.

Абель. Итак, ты меня гонишь?

Мануэла. Я просто говорю, что ты можешь идти, куда тебе угодно. У тебя нет передо мной никаких обязательств, и у меня тоже. Я сделала все, что было в моих силах, чтоб мы не пропали. Больше я не могу. (Кричит.) Слышишь? Не могу! Плевать мне на твои страхи! Плевать мне на тебя!

Абель. Значит, ты хочешь, чтоб я убрался?

Мануэла. Нет.

Абель. Бедняжка Мануэла.

Мануэла. Тебе правда меня жаль? Или ты насмехаешься?

Она встает из-за стола и протягивает к нему свои исхудавшие руки. Он делает шаг ей навстречу, привлекает к себе, и они долго стоят обнявшись. Внезапно начинают целовать друг друга и падают на кровать.

Абель. Я не могу.

Мануэла. Давай просто полежим обнявшись.

Абель. Нет, не могу.

Мануэла. Лежи спокойно. Ведь хорошо же.

Крепко обнимаются. Мануэла протягивает руку и выдергивает из розетки вилку лампы на ночном столике. Из кухни на противоположную стену падает квадрат света. В полумраке каждый с трудом различает лицо другого.

Абель. Нет, не могу я так лежать.

Мануэла (умоляюще). Ну совсем немножко…

Не разжимает объятий. Постепенно тело Абеля расслабляется, он закрывает глаза, и его голова опускается на плечо Мануэлы. Вскоре опять слышится глухой, отдаленный рев мотора.

Абель резко высвобождается из объятий Мануэлы и садится на кровати. Закрывает лицо руками, немедленно отводит ладони, встряхивает головой и встает. Выходит в прихожую, надевает пальто, возвращается, нерешительно стоит в дверях. Видит, что Мануэла с низко опущенной головой сидит на кровати. Хочет что-то сказать ей, но не находит слов. Мануэла тоже точно онемела.

Абель опрометью выбегает из дома.

27

К ночи в среду, 7 ноября, правительство мобилизует для охраны Берлина войска чрезвычайного назначения. Невероятные, не поддающиеся проверке разноречивые слухи выплескиваются в тайфун, который сменяется настороженной, выжидающей тишиной. У административных зданий и на главных улицах города появляются патрули; других видимых признаков гражданской смуты нет. Из-за недостатка продуктов в Берлине закрылось еще какое-то количество лавок и продовольственных магазинов. В порту все замерло: там уже два дня бастуют докеры. На несколько часов в день отключается электричество. Поставки угля на газовые заводы и в жилые дома практически прекратились. В атмосфере подкрадывающегося паралича в городе лихорадочно пылает ночная жизнь, словно скрытый очаг тепла в глубинах обреченного организма.

28

Абель забрел в бар на Курфюрстендам. Он переполнен публикой, только что высыпавшей из театров и кинозалов. Абель кладет на стойку оставшийся доллар, и ему немедленно наливают рюмку коньяку, затем вторую и третью. В центре зала, на крохотном пятачке, тесно прижавшись друг к другу, танцуют посетители. Четверо негров исполняют джазовую мелодию; резкий свет падает на их рыхлые, лоснящиеся лица. Абель расплачивается; в руки ему суют толстую пачку кредиток.

Он бесцельно слоняется по боковым улочкам в окрестностях Курфюрстендам. Здесь темнее, машины проезжают редко. Мимо, грохоча, проносится грузовик с солдатами; какая-то девица хватает его за рукав и визгливым, жалобным голосом предлагает свои услуги. Абель стряхивает ее руку и поспешно движется вперед, почти бежит. Свернув за угол, он в растерянности останавливается. Сердце стучит, голова разламывается от боли, он в стельку пьян и чувствует себя отвратительно. С одной стороны улицы мостовая разобрана. На другой примостилась скромная лавчонка, где продают нитки, шелк, шерсть для вязания. На витрине крупными белыми буквами выведено: А. РОЗЕНБЕРГ: ТОВАРЫ ДЛЯ РУКОДЕЛИЯ. Обойдя груду булыжников, Абель переходит улицу и вглядывается в слабо освещенную витрину, в которой разложены яркие скатерти, подушечки, вышивки и мотки шерсти. Снова и снова перечитывает он слова: А. РОЗЕНБЕРГ: ТОВАРЫ ДЛЯ РУКОДЕЛИЯ. В темной глубине лавки открывается дверь, и на фоне освещенного прямоугольника становится различима фигура пожилого человека. Следом за ним в полосу света вступает худая сутуловатая женщина с пучком густых темных волос на затылке. У мужчины под мышкой две конторские книги, у женщины в руках корзинка. Они о чем-то говорят между собой, но Абель не может разобрать.