Тревога Абеля растет. Он машинально берется за кофейную чашку, но тут же со стуком ставит ее обратно. Тянется за сигаретой в карман пальто, но не находит ее.

Абель. Я хочу сигарету.

Бауэр пишет.

Я знаю, почему вы стремитесь запугать меня. Вы травите меня потому, что я еврей.

Бауэр бросает на него мимолетный взгляд, улыбается, продолжает скрипеть пером.

И вдруг Абель начинает кричать. Это происходит совершенно неожиданно. Он кричит, изо всех сил напрягая голосовые связки, потом столь же внезапно на несколько секунд умолкает и сидит неподвижно, закрыв лицо руками. Затем с новым криком, разрывающим его стиснутые губы, кидается к двери. Полицейский в штатском, преградив Абелю дорогу, отбрасывает его к стене. Поднявшийся из-за стола Бауэр подходит к нему, но немедленно получает удар в лицо и падает на стул. Демонстрируя незаурядную ловкость, Абель делает еще один бросок к двери, сбивая с ног полицейского; ему удается распахнуть дверь. В приемной творится нечто неописуемое: фройляйн Дорст пронзительно визжит, трое полицейских выскакивают из-за столов. Абель перемахивает через барьер и бежит по коридору – всего лишь для того, чтобы наткнуться на запертую решетчатую дверь. Тут преследователи настигают его, и один из них бьет его дубинкой по голове. Абель дерется как одержимый. Оглушенный вторым ударом, он оседает на пол, продолжая издавать отчаянные нечленораздельные крики; после третьего, отяжелев и обессилев, смолкает. Его переворачивают лицом вниз и связывают по рукам и ногам.

Он приходит в себя, лежа на деревянных нарах в камере, одна сторона которой сплошь зарешечена. Садится; его тут же сотрясает сильнейший приступ рвоты. У него раскалывается голова; пытаясь дотащиться до раковины, он теряет равновесие. Наконец ему удается открыть кран.

Из трубы исходят хрип и урчание, но не проливается ни капли воды.

По другую сторону решетки, невозмутимо взирая на Абеля, стоит полицейский. Абель пытается сказать ему, что его мучит жажда. Полицейский отвечает что-то по-немецки и качает головой. Абель делает еще одну попытку, но тщетно: его горло распухло от недавних воплей; слышен лишь шепот. Полицейский еще раз качает головой и отходит.

12

Ближе к вечеру дверь камеры отворяется, и полицейский по-немецки уведомляет Абеля, что к нему пришла посетительница. Абель не понимает, чего от него хотят, и полицейский жестом приказывает ему следовать за ним. Они входят в квадратную комнату с зарешеченным окном под самым потолком. В центре ее – деревянный стол; по сторонам два стула.

Здесь Мануэла. Увидев Абеля, она вскакивает и устремляется к нему, но полицейский указывает ей на стул. Справа за дверью сидит женщина в полицейской форме.

Женщина в форме. Я нахожусь здесь, поскольку я говорю по-английски. Если вы скажете или сделаете что-либо идущее вразрез с правилами, я уполномочена немедленно прекратить свидание, и герра Розенберга отведут обратно в камеру. Вам разрешается курить. В вашем распоряжении десять минут. Мануэла. Ты весь в синяках.

Абель. Неважно.

Мануэла. Я разговаривала с инспектором Бауэром. Он проявил доброту и понимание.

Абель. М-да.

Мануэла. Он сказал, что хочет помочь тебе.

Абель смотрит на нее.

Он сказал, что ты вдруг принялся вопить и драться.

По его словам, ты словно взбесился.

Абель. Что случилось, Мануэла?

Мануэла. Со мной?

Абель. Ты странно выглядишь.

Мануэла. Да? Что ты имеешь в виду?

Абель. Ты выглядишь, как будто у тебя жар.

Мануэла. В самом деле? (Она достает маленькое зеркальце и внимательно оглядывает себя. Затем смеется и приглаживает челку.)

Абель. У тебя странный взгляд.

Мануэла. Просто я обеспокоена.

Абель. Чем?

Мануэла. У меня украли мои сбережения.

Абель. Да ну?

Мануэла. Ты, разумеется, не знаешь, куда они делись?

Абель. Я не знал, что у тебя были сбережения.

Мануэла. Как бы то ни было, их уже нет.

Абель. Хорошо еще, что деньги Макса у меня.

Мануэла. Вот в том-то и дело.

Абель. В чем?

Мануэла. Инспектор Бауэр сказал, что, когда тебя обыскивали, нашли деньги Макса. Держать доллары запрещено законом, ты не знал этого?

Абель. Нет.

Мануэла. Бауэр спросил меня, не знаю ли я, откуда у Макса появились эти деньги.

Абель. Ну и?…

Мануэла. Я сказала, что это наши общие сбережения. Вместе с цирком мы были в Швейцарии, и там многие перевели свой заработок в доллары, готовясь к турне по Германии. Никто же не знал, что здесь такие порядки.

Абель. Как ты думаешь, кто украл твои деньги?

Мануэла. Что ты сказал?

Абель. Мануэла!

Мануэла. Да?

Абель. Ты меня не слушаешь.

Мануэла. Одну минутку… (Она сидит с закрытыми глазами. Лоб и щеки Мануэлы пылают как в лихорадке; над верхней губой выступили капельки пота.)

Абель. Да тебе плохо! (Обращаясь к женщине в полицейской форме.) Ей плохо.

Женщина поднимается и подходит к Мануэле. Она отряжает полицейского за стаканом воды и настойчиво осведомляется, как себя чувствует фрау Розенберг, не желает ли фрау Розенберг прилечь.

Мануэла, с закрытыми глазами, качает головой.

Полицейский возвращается с жестяной кружкой в руке. Мануэла пьет Миленькими, осторожными глотками. Тошнота медленно отступает, и она открывает глаза. Какое-то время она не вполне понимает, где находится. Но сознание тут же возвращается к ней, и на ее лице появляется виноватая улыбка.

Мануэла. Спасибо, все в порядке. Мне гораздо лучше. Просто я целый день не ела и переволновалась… (Она кладет руки ладонями на стол и долго, сосредоточенно разглядывает их.)

Женщина в форме. Напоминаю, что у вас осталось только две минуты.

Абель. Мануэла?

Мануэла. Да, герр Розенберг?

Абель. Что ты сегодня делала?

Мануэла. Была в своей конторе, затем вернулась домой, чтобы вместе с тобой пообедать. Достала кусок мяса у знакомого мясника. Пока дожидалась тебя, появился Бауэр и просидел у меня по крайней мере полчаса. Потом мне пришлось зайти в кабаре – вернуть платье, которое я одалживала у Эльзы. Затем села на трамвай и приехала сюда.

Абель. Эта твоя контора…

Мануэла. Да, так что насчет конторы?

Абель. Она занимается экспортом и импортом или чем-то связанным с церковью? Или ни тем, ни другим? Мануэла. По утрам я работаю в публичном доме. Насколько мне известно, это не запрещено. И позволь тебе заметить, это очень респектабельный публичный дом. Туда ходят только дипломаты, директора компаний и знаменитые актеры, так что это заведение высшего класса, если хочешь знать. (С жалким выражением.) Болван.

Дверь открывается, и в комнату входит инспектор Бауэр. Он вежливо приветствует Мануэлу, кивает Абелю, присаживается и, сцепив руки вместе, секунду молчит.

Бауэр. Я намерен отпустить вас, герр Розенберг, несмотря на грубую выходку, которую вы себе позволили по отношению ко мне и моим коллегам. Черт побери, какую ловкость вы нам продемонстрировали! Но в конце концов на то вы и акробат. (Пауза.) Какя уже сказал, я намерен отпустить вас. По части неприятных последствий можете не волноваться. Мы обговорили это между собой и пришли к мнению, что всему виной ваши нервы. Будем считать инцидент исчерпанным. (Бауэр прочищает горло, глядя в окно, за которым уже стемнело. Затем в упор смотрит на Абеля, буквально сверля его взглядом.)

Абель. Что вы на меня так смотрите?

Бауэр. Не смотрю. Думаю.

Абель. Хм.

Бауэр. Думаю, стоит ли говорить вам, о чем я думаю. Нет, пожалуй, не стоит.

Абель. Как угодно.

Бауэр. Так что пока давайте попрощаемся.

Абель. До свидания.

Бауэр. Наша сотрудница проводит вас в камеру хранения, где вы сможете забрать свои вещи. Что касается долларов, принадлежавших вашему брату, то они пока останутся у нас. Разумеется, мы выдадим вам расписку. Всего доброго, герр Розенберг. Всего доброго, уважаемая фрау.

13

Пять часов тридцать минут того же дня.

Ржавый, лязгающий по рельсам трамвай битком набит сидящими, стоящими, вцепившимися в стропы ремней людьми, которые разъезжаются по домам после рабочего дня. В тусклом, мерцающем свете качающиеся в такт движению тела с безразличными, стертыми лицами походят на марионеток. В перегретом вагоне не продохнуть от сырой одежды и грязи.

Абель и Мануэла сидят, зажатые в угол за передней площадкой. Оба усталые и молчаливые. Абель держит Мануэлу за руку. Они только что заплатили за проезд; подтверждением тому – маленький обрывок бумажной ленты с перфорацией.

Внезапно в дальнем конце вагона возникает суматоха.

Какой-то человек вскарабкался на сиденье. Он очень тучен, и его лицо побагровело. Кто-то из пассажиров пытается стянуть его вниз; остальные не дают ему это сделать.

Человек на сиденье (выкрикивает). Вот здесь, в этой газете, написано, что сказал Адольф Гитлер своему народу: «Наконец наступил день, в предвосхищении которого создавалось наше движение. Наступил час, в ожидании которого мы боролись долгие годы. Наступил момент, когда национал-социализм начнет свой триумфальный марш во спасение Германии. Наше движение было создано, чтобы в годину острейшей смуты оказать ей величайшую помощь. Ныне, когда нация с ужасом взирает на надвигающееся красное чудовище – зловонную еврейскую гидру, – наше движение принесет ей избавление».

Чей-то голос предлагает ему заткнуться. Внезапно трамвай резко тормозит, и потерявший равновесие толстяк падает и исчезает в толпе. Слышатся смех, шиканье, громкие протестующие голоса. Кто-то вопит.

Абель. Что он говорил?

Мануэла. Он читал речь, которую только что произнес некто по имени Гитлер. Этот Гитлер сказал, что час пробил, что ко всем запуганным снизойдет спасение, что их спасет он – он и его движение.

14

В изразцовой печи весело поблескивает огонь; в комнате тепло. Мануэла и Абель зажгли даже пару свечей. Покончив с едой и питьем, они сидят за столом. Из трубы граммофона льются звуки модного танго. За чашкой кофе – крепкого и натурального – оба попыхивают маленькими сигарками.

Мануэла. А помнишь, как мы застряли в Дамаске

и как мы оба – Макс и я – заболели желтухой?

Абель. Ну и что?…

Мануэла. Нам тогда чертовски не везло.

Абель. Да, помню.

Мануэла. А помнишь, что в тот раз сделал Макс?

Абель. Нет. А что он, собственно, сделал?

Мануэла. Сейчас я попробую сделать то же самое. Берем лист бумаги и делим на две колонки. Вверху одной пишем: «Хорошо», вверху другой: «Плохо». Начнем со всего, что плохо. Потом подумаем о том, что хорошо. Улавливаешь? Нечего тебе усмехаться. Ну давай, Абель. Что плохо? Много чего. Мы ушли из цирка. Макса больше нет. Нас обокрали. На душе у тебя кошки скребут, хотя ты и сам не понимаешь почему. На дворе ноябрь. Если мы заплатим за квартиру, нам не хватит на еду. Если оставим деньги на еду, нечем будет платить за квартиру. Что еще плохо? Люди вокруг потеряли надежду. Это заразительно. Каждый сегодня боится, что его убьют, что убьют его детей, женщины боятся, что их будут пытать, насиловать… Все это в колонку «плохо». А теперь хорошее. Хорошо, что мы вместе и что мы заплатили за квартиру вперед – за весь ноябрь. Это очень хорошо. Я добуду у знакомого поставщика еще дров, так что мы не умрем от холода, – это тоже хорошо. У меня есть работа – это самое лучшее. Поскольку за квартиру заплачено, мы сможем весь ноябрь сводить концы с концами. Что еще хорошего? (Пауза.) Может, он тоже не так уж плох, этот Гитлер, о котором кругом столько говорят? Хотя, конечно, такие, как ты, ему не по нутру, ведь ты еврей. Нет, придется нам вычеркнуть Гитлера из колонки «хорошо». Не пойму, с чего это вдруг евреи стали во всем виноваты.

Абель. Я скажу тебе с чего. У евреев – тугая мошна. Они выжимают все соки из тех, кто попроще. Во всем мире они держатся друг за друга, сосредоточив у себя все, что простые люди откладывали годами. А поскольку евреи наложили лапу на всю деньгу, какая только есть, они и хозяева. Все прочие оказываются у них в услужении. Всюду евреи обжуливают простодушных, добрых, честных трудяг. И в конце концов те приходят в отчаяние и начинают их ненавидеть. Чего проще, а? Ведь стоит самому обыкновенному человеку завидеть еврея, как его подмывает пристукнуть его. Тоже понятно? Даже мне это понятно, а ведь я сам еврей. Евреи – это яд, болезнь, извращение природы, их надо искоренить. В ту колонку, куда у тебя занесено все плохое, можешь приписать, что Берлин кишит евреями – мужчинами, женщинами, детьми. И вот что я еще тебе скажу, Мануэла, хотя тебе этого и не понять: здешняя фрау Холле – она тоже еврейка. Едва поглядев на меня, она уже знает, что мне не везет, что я без работы, что мне податься некуда. Она видит меня насквозь, и меня это пугает. Она прознала также – черт знает откуда, – что в кармане у меня доллары. И вот она вытягивает из меня несколько долларов, а я ненавижу ее за это и думаю про себя: «Ах ты мерзкая горбатая жидовка, удавить бы тебя!» Все время она щебечет о том, что ты чудесное создание, что ей тебя до слез жаль и что тебе до беды недалеко. И тут же принимается угрожать мне, потому что хочет сохранить тебя для себя, а я оказался между нею и тобой. Потому она и сдирает с меня непомерную квартплату, а я стою перед ней как дурак. Мы оба – евреи, и мы ненавидим друг друга и ущемляем друг друга; а приди завтра кто-нибудь и прирежь нас обоих, так ему еще спасибо скажут. И вот что я тебе еще скажу: я – еврей, чья совесть нечиста. Может, я и в самом деле паразитирую на других, может, я и в самом деле проклятый извращенец? Может, и правда то, в чем нас обвиняют? Где-то глубоко во мне гнездится червь сомнения, против которого я бессилен. Меня так и подмывает подойти к какому-нибудь дюжему, непробиваемо тупому немецкому полицейскому и сказать: «Будьте добры, задайте мне хорошенько, всыпьте мне по первое число, накажите меня, если нужно, убейте меня. Но накажите меня так, чтобы я наконец избавился от страха, терзающего меня день и ночь. Врежьте мне так, чтобы я по-настоящему почувствовал, что такое боль. Ведь все равно в ней не будет и половины той боли, с которой я вынужден жить изо дня в день». Так что, видишь, и весь мазохизм-то мой самого что ни на есть еврейского свойства.

15

Одиннадцать тридцать вечера в понедельник, 5 ноября. Переоборудованный в кабаре гараж полон посетителей: они сгрудились вдоль стен, взгромоздились на стойку бара. В зале душно; запах плесени, пота и грязи успешно борется с густым облаком табачного дыма.

Все замерло. Скрипка и фортепиано старательно выводят хнычущее пианиссимо. На подмостках – гвоздь вечерней программы: эротическая сцена, которую в полутьме разыгрывают две тощие фигурки (одна в мужском, другая в женском костюме), слабо освещенные синими и красными огнями рампы. Они движутся как тени, походя извергая непристойности и издавая возгласы наигранной похоти. Вот ритм их движений ускоряется, пыхтение и звук копошащихся на мягкой квадратной постели тел становится громче. Наконец оба испускают торжествующий крик, рампа гаснет, занавес рывком сдвигается, с облегчением трубит оркестр, и двое исполнителей, выйдя на авансцену, раскланиваются под лучом прожектора. Выясняется, что в роли мужчины выступала женщина, а в роли женщины – мужчина, и убедившаяся в своем заблуждении публика бурно реагирует: кто – смеясь и аплодируя, кто – громко выражая свое разочарование. Тем временем любовную пару сменяет высокий худой человек в потертом красном смокинге, поющий о том, что жизнь прекрасна, любовь чудесна, но нет ничего на свете милее родного дома. Официанты и официантки, отступившие на задний план во время предыдущего номера, вновь деловито снуют между столиками, принимая заказы. Абель, на сей раз трезвый, прокладывает себе дорогу к боковой двери на сцену. Освещение гаснет. Ненадолго зал погружается в непроницаемый мрак. Администратор призывает посетителей сохранять спокойствие, оставаться на своих местах. Почти тотчас же то в одном, то в другом уголке вспыхивают робкие огоньки. Люди вновь начинают переговариваться и смеяться. На сцену выскакивает конферансье, оглушающий публику каскадом анекдотов, один другого забористее. Его то и дело перебивает напарник со свечой, водруженной на лысую голову, рекомендующий посетителям продуктивно воспользоваться темнотой в собственных интересах. Девушки в баре, откровенничает он, охотно пойдут им навстречу. Общее веселое настроение скоро восстанавливается.

В узком проходе за сценой царит полная тьма. Абель ощупью пробирается к маленькой уборной Мануэлы, стучит в дверь и, не дожидаясь ответа, входит. Комнатка слабо освещена одной свечой. Мануэла, в платье для сцены, прислонилась к стене. Со стула у туалетного столика поднимается мужчина. Лицо его в тени, но Абель сразу же узнает его.

Ханс. Я только что узнал о смерти вашего брата.

Абель. Что вы здесь делаете?

Ханс (улыбаясь). Я забежал перекинуться парой слов с Мануэлей. Надеюсь, вы не возражаете. Вообще-то говоря, я частенько здесь бываю. Холостяку вроде меня порой приходится скучновато наедине с самим собой, а живу я всего в пяти минутах отсюда. Я как раз спрашивал Мануэлу, не согласитесь ли вы оба как-нибудь вечерком заглянуть ко мне на скромный ужин и стаканчик вина.

Мануэла. С удовольствием.