Его ухищрения, однако, потерпели полный провал: калитка оказалась запертой, во избежание того, чтобы дети, игравшие перед школой в прятки, забегали в сад учительницы.

Фэнси его не увидела, и ему оставалось одно — окликнуть ее по имени.

— Мисс Дэй! — крикнул он, покосившись при этом в сторону любопытных окон и как бы говоря: ну и что тут такого, просто мне нравится покричать, а кто там в саду находится, мне и дела нет. Звук его голоса прокатился над садом и замер. Однако мисс Дэй его не услышала и, ничего не подозревая, продолжала возиться с кустом.

Мужественно игнорируя подглядывавшие окна, Дик крикнул еще раз. Фэнси даже не подняла головы.

В третий раз он закричал что было мочи и тут же повернулся и сделал несколько шагов назад, давая окнам понять, что он пришел сюда отнюдь не для собственного удовольствия.

На этот раз она его услышала, оторвалась от своего куста и через заднюю дверь вошла в школу. Гулко зазвучали приближающиеся шаги, дверь отворилась, и взору Дика предстали розовое личико и изящная фигурка молодой учительницы, на одну четверть скрытые косяком двери. Взглянув на своего посетителя и узнав его, она подошла к калитке.

Побледнела ли она при виде его, покраснела или осталась такой, как была, — этот вопрос Дик впоследствии задавал себе сотни раз, но так и не смог на него ответить, хотя провел в мучительных раздумьях не один час.

— Ваш платок… мисс Дэй… я… вот… принес, — проговорил он и рывком протянул ей платок. — Мать нашла его под стулом.

— Большое спасибо, мистер Дьюи. А я все ломала голову, куда он делся.

И тут Дик, не имея опыта в сердечных делах, — собственно, у него до этого вовсе не было сердечных дел, если не считать робких школьных симпатий, — не сумел воспользоваться обстановкой и совершил ошибку, которая стоила ему многих горьких минут и одной бессонной ночи.

— До свидания, мисс Дэй.

— До свидания, мистер Дьюи.

Калитка закрылась; она ушла, и Дик остался у ворот ни с чем. Разумеется, Ангел был не виноват — девушка, живущая одна, не может пригласить в дом человека, которого она так мало знает, это Дик должен был задержать ее у калитки, вместо того чтобы так глупо выпаливать «до свидания». Он пожалел, что заранее не обдумал все хорошенько, и отправился восвояси.

Часть вторая. Весна

I

Прогулки мимо школы

Весна постепенно вступала в свои права, и Дик стал гораздо чаще, чем прежде, уходить по делам, причем всякий раз оказывалось, что кратчайший путь домой или из дому лежит мимо школьного сада. Его упорство было в конце концов вознаграждено: на девятнадцатый раз, завернув за угол сада, он увидел мисс Фэнси в открытом окне второго этажа. На ней было темно-серое платье, и она смотрела прямо на тулью его шляпы. Последовавший обмен дружескими приветствиями так воодушевил Дика, что он стал еще чаще ходить мимо школы и почти протоптал вдоль забора тропинку, которой там никогда раньше не было. Наконец ему посчастливилось встретить Фэнси лицом к лицу на дороге возле калитки. Затем последовала еще одна встреча и еще одна. По поведению Фэнси можно было заметить, что видеть Дика доставляло ей некоторое удовольствие; но что за этим скрывалось — польщенное самолюбие или истинное чувство, которого одного лишь добивался Дик, — этого он решить не мог, хотя часами раздумывал над каждым ее словом и взглядом.

II

Совет музыкантов

Ясный весенний день клонился к вечеру. Закатное солнце, полускрытое разметавшейся гривой облаков, заливало землю приглушенным золотисто-янтарным сиянием.

Меллстокские музыканты собрались возле мастерской мистера Пенни в Нижнем Меллстоке. Всех их ярко освещало солнце, и позади каждого тянулась тень длиной с колокольню. Поля шляп не защищали глаза от света, источник которого находился так низко.

Дом мистера Пенни был последним в ряду и стоял в низине у дороги; копыта лошадей и колеса повозок оказывались вровень с окном его мастерской. Это окно, низкое и широкое, бывало открыто с утра до вечера, и в нем всегда виднелся занятый работой мистер Пенни, напоминавший вставленный в раму портрет сапожника кисти какого-нибудь современного Морони[5]. Он сидел лицом к дороге, держа в руке шило, а на коленях башмак, и поднимал голову только в те мгновения, когда протягивал дратву; на секунду его очки вспыхивали в лицо прохожему ярким отблеском, а затем он снова склонялся над башмаком. Позади него на стене рядами висели колодки, большие и маленькие, толстые и тонкие, а в самой глубине мастерской можно было разглядеть мальчишку-ученика, обвязавшего волосы веревочкой (видимо, для того, чтобы они не падали на глаза). Он улыбался словам приятелей мистера Пенни, остановившихся у окна поболтать, но сам в его присутствии никогда не раскрывал рта. За окном обычно было вывешено, словно для просушки, голенище сапога. Никакой вывески над дверью не было: здесь, как в старых банкирских домах и торговых фирмах, пренебрегали всякого рода рекламой, и мистер Пении почел бы ниже своего достоинства оповещать о своем заведении посторонних, поскольку его отношения с заказчиками строились исключительно на давнем знакомстве и личном уважении.

Музыканты то подходили к самому окну мастерской и опирались о подоконник, то отступали на шаг-другой, что-то горячо доказывая мистеру Пенни и подкрепляя свою речь решительными жестами. Мистер Пенни слушал, восседая в полумраке мастерской.

— По мне, если кто с тобой одно дело делает — хотя бы по воскресеньям, — ты за тех должен стоять горой, я так считаю.

— Да уж хорошего не жди от тех, которые сроду не работали в поте лица и не знают, что это такое.

— А мне сдается, он тут ни при чем, это все она — ее штучки.

— Да нет, вряд ли. Просто это он такой несуразный. Взять хоть его вчерашнюю проповедь.

— Да что ж проповедь — задумал он ее очень даже неплохо, только не сумел написать и прочитать как следует. Вся беда в том, что она так и осталась у него в голове.

— Что ж, задумана она, может быть, и неплохо, если на то пошло, может, не хуже, чем у самого старика Екклезиаста, да только не сумел он достать ее из чернильницы.

Мистер Пенни, который в это время затягивал стежок, позволил себе на секунду поднять голову и вставить слово:

— Да, златоустом его не назовешь, надо прямо сказать.

— На златоуста он никак не похож, — сказал Спинкс.

— Ну да ладно, что об этом толковать, — вмешался возчик. — Скажите на милость, какая нам разница, хорошие у него проповеди или плохие, а, ребятки?

Мистер Пенни проткнул шилом еще одну дырку, пропустил в нее конец дратвы, затем поднял голову и, затягивая дратву, произнес:

— Главное, как он себя повел.

Сморщив лицо от напряжения, он натянул дратву истинно геркулесовым усилием и продолжал:

— Первым делом, он начал на всех наседать, чтобы ходили в церковь.

— Верно, — отозвался Спинкс, — с этого он начал.

Увидев, что все приготовились его спутать, мистер Пенни перестал работать, сглотнул, словно принимая пилюлю, и заговорил:

— Потом он вздумал заново отделывать церковь, да узнал, что это дорого обойдется и хлопот не оберешься, и махнул на эту затею рукой.

— Верно, так оно и было.

— Потом он запретил парням во время службы складывать шапки в купель.

— Верно.

— И так все время, то одно, то другое, и вот теперь… Не найдя достаточно выразительных слов, мистер Пенни в заключение изо всех сил дернул дратву.

— И вот теперь он решил выгнать нас взашей из хора, — выждав полминуты, закончил возчик — не для того, чтобы объяснить паузу и рывок, которые и без того были всем понятны, а просто чтобы лишний раз напомнить собранию о вопросе, поставленном на обсуждение.

Тут в дверях показалась миссис Пенни. Как все хорошие жены, она в трудную минуту полностью поддерживала мужа, хотя обычно перечила ему на каждом шагу.

— По-моему, у него не все дома, — начала она, как бы подытоживая долетевшие до нее обрывки разговора. — Куда ему до бедного мистера Гринэма. (Так звали прежнего священника.)

— Тот, по крайней мере, не заявлялся к тебе в дом в самый разгар работы и тебе не становилось неловко, что он так себя утруждает.

— Такого за ним не водилось. А этот мистер Мейболд, может, и хочет сделать как лучше, только от него одно беспокойство: просто нет никакой возможности ни золу из камина выгрести, ни полы вымыть, ни помои вынести. Видит бог, я как-то несколько дней не могла вынести помои, прямо хоть в трубу выливай или в окошко. Только я к двери с ведром, а он тут как тут: «Доброе утро, как поживаете?» А уж как неловко-то, когда джентльмен приходит в дом, а у тебя стирка и бог знает какой беспорядок.

— Ну это ему, бедняжке, просто невдомек, — вступился возчик. — Он ведь не со зла. Да уж, со священником как повезет, — все равно что угадать, орел или решка. Тут уж выбирать не приходится. Какой есть, такой и есть, ребятки, спасибо, что не хуже.

— Что-то, мне кажется, он неспроста на мисс Дэй поглядывает, задумчиво проговорила миссис Пенни, — хотя, может, я на него и наговариваю.

— Да нет, ничего такого тут нет, — сказал дед Уильям.

— Если ничего нет, так ничего и не будет, — отрезала миссис Пенни. По ее тону было видно, что она остается при своем мнении.

— Поневоле вспомнишь мистера Гринэма, — сказал Боумен. — Чтоб по домам ходить, попусту людей беспокоить — этого у него в заводе не было, годами не заглядывал. Иди, куда хочешь, делай, что хочешь, — нигде он тебе не попадется.

— Да, дельный был священник, — отозвался Майкл. — За всю жизнь один-единственный раз зашел к нам в дом — сказать покойнице жене (упокой, господи, ее душу), чтоб больше не посещала службу, потому что годы ее немалые и живет она от церкви далеко.

— И никогда он не указывал нам, какие гимны и псалмы играть по воскресеньям. «А ну вас, говорит, к бесу, пиликайте себе, что хотите, только ко мне не приставайте!»

— Да, добрейший, был человек; слова, бывало, не скажет, если мы соберемся погулять и повеселиться, да и пропустим его проповедь или, положим, если младенца не торопятся крестить, который очень уж кричать здоров. Золото был, а не священник. Вот уж за кем привольно жилось!

— А от этого ни минуты покоя; вечно допекает, чтоб мы больше думали о своей душе да о благе ближнего, — просто сил никаких нет.

— Узнал он, что купель протекает, — так она уж сколько лет протекает! А я ему говорю, что мистер Гринэм на это внимания не обращал, поплюет, бывало, на палец, да так и окрестит. Как он раскричится: «Милосердный боже! Немедленно пошлите за мастером. Куда я попал!» Не очень-то мне это было приятно слышать, если на то пошло.

— И все-таки, хоть он и против нас, а мне нравится, как новый священник взялся за дело, — заявил старый Уильям.

— Как же так, Уильям, — укоризненно сказал Боумен, — сам за оркестр голову готов сложить, а вступаешься за того, кто его разогнать хочет?

— Как мне жалко оркестр — никому так не жалко, — убежденно сказал старик, — и вы все это знаете. Я в этом оркестре с одиннадцати лет — всю жизнь, почитай. Но все ж таки я не скажу, что священник плохой человек. Мое такое твердое мнение, что он хороший молодой человек.

При этих словах в глазах старого Уильяма сверкнул былой огонек, и что-то величественное появилось в его фигуре, освещенной заходящим солнцем и отбрасывающей гигантскую тень, которая распростерлась на добрых тридцать футов и голова которой падала на ствол могучего старого дуба.

— Да, парень он простой, ничего не скажешь, — отозвался возчик, — не погнушается с тобой заговорить, грязный ты или чистый. Помню, как мы с ним в первый раз встретились: иду я по тропинке, а он мне навстречу, и хоть он меня сроду в глаза не видал, а все-таки поздоровался. «Добрый день, говорит, хорошая сегодня погода». А в другой раз я его встретил в городе. Штанина у меня была вся располосована, — это я думал срезать путь и пошел прямиком через колючки, — и чтоб его не срамить, я поднял глаза на крышу, пусть, дескать, пройдет мимо, будто знать меня не знает. Да не тут-то было. «Добрый день, говорит, Рейбин», — и как ни в чем не бывало руку мне жмет. Будь я весь в шелку и бархате, и то нельзя было бы со мной лучше обойтись.

Тут на другом конце улицы показался направлявшийся к ним Дик, и все повернулись в его сторону.

III

Поворот в разговоре

— Пропал наш Дик, — сказал возчик, — увяз по самую маковку.

— Что? Да не может быть! — воскликнул Мейл с видом человека, который настолько огорошен услышанным, что готов усомниться в собственных ушах.

— Ей-богу, — продолжал возчик, устремив взгляд на Дика, который шел по улице, не подозревая, что является предметом обсуждения. — Смотрю я на него и вижу, что дело его дрянь. Все-то он поглядывает в окошко; все начищает башмаки; все ему куда-то нужно идти; все смотрит на часы; только и слышим, какая она замечательная, до того, что невтерпеж прямо, а чуть намекни замолчит как могила и больше о ней ни словечка. Я сам по этой дорожке один раз прошелся, соседи, и местность мне знакомая. Говорю вам, пропал человек.

Возчик отвернулся и с горькой усмешкой поглядел на молодой месяц, который имел несчастье попасться ему на глаза.

Проникшись серьезностью положения, все молча смотрели на приближавшегося Дика.

— А все мать виновата, — говорил возчик: — И надо же ей было позвать учительшу на рождество. Я как увидел ее голубое платье да резвые ножки, так сразу почувствовал, что это не к добру. Берегись, думаю, сынок, как бы тебе голову не вскружили.

— А в прошлое воскресенье они вроде бы едва поздоровались, — осторожно, как и подобало человеку постороннему, заметил Мейл.

— Э, так всегда бывает. Как нападет эта хворь, тут тебе и холодность, тут тебе и притворство, тут тебе и еще бог знает что. Да и то сказать немного раньше, немного позже, какая разница? Быстрей начнется, быстрей и кончится — все равно не миновать.

— Мне вот что непонятно, — заговорил Спинкс, мастерски объединяя две нити разговора воедино и отрубая рукой каждое слово, как будто важно было не то, что сказано, а как сказано, — откуда мистер Мейболд проведал, что она играет на органе? Мы ведь знаем с ее собственных слов, если только их можно принимать на веру, что она ему об этом ни единым звуком не обмолвилась, не говоря уж о том, чтобы дать согласие играть.

На лицах собравшихся отразилось недоумение. Тут подошел Дик, и ему сообщили новость, которая привела в такое смятение музыкантов.

— Она мне сама говорила, — сказал он, вспыхнув при упоминании о мисс Дэй, — что ради дружбы к нам ни за что не согласится играть, а как это получилось, что она передумала, — понятия не имею.

— Вот что, соседи, — начал возчик, по своему обыкновению, оживляя угасающую беседу свежими мыслями, — я вам хочу такую штуку предложить. Мое дело предложить, а уж соглашаться вам или нет — смотрите сами. Мы все здесь давно друг друга знаем, верно ведь?

Все закивали. Это положение не отличалось новизной, но было весьма уместно в качестве вступления.

— Так вот, — продолжал возчик и для пущей убедительности хлопнул своей тяжелой, как гиря, рукой по плечу мистера Спинкса, который постарался при этом сохранить невозмутимый вид, — давайте завтра в шесть часов вечера, все, как один, заявимся к священнику Мейболду. Все останутся в прихожей, а один или двое пройдут в комнату и поговорят с ним, как мужчина с мужчиной. Скажем, так: «Мистер Мейболд, у себя в мастерской каждый хозяин волен распоряжаться по-своему, а в меллстокской церкви хозяин вы. Только не выгоняйте нас так сразу. Позвольте нам остаться до рождества, а там мы сами уступим место мисс Дэй, и даже слова поперек не скажем. И на вас никакого зла держать не будем, мистер Мейболд». Ну, что, разве не правильно?

— Очень даже правильно, Рейбин Дьюи.

— И если он предложит нам сесть — откажемся. Не к чему рассаживаться, когда люди только что помирились.

— Вовсе даже не к чему. Сделаем свое дело, повернемся и уйдем — так он нас больше уважать будет.

— Пожалуй, Лифу не стоит с нами идти, — сказал Майкл, поворачиваясь к Лифу и оглядывая его с ног до головы. — Уж больно он у нас глупый — еще все испортит.

— Да тебе ведь и не хочется идти, а, Томас? — спросил Уильям.

— Хи-хи, нет, не хочется. Разве самую малость.

— Как бы ты не сморозил там какую-нибудь глупость, — сказал Мейл.

— Я страсть какой бестолковый! Так уж случилось-получилось, хи-хи!

С этим все согласились, и вовсе не потому, что хотели унизить Лифа, воспользовавшись его чистосердечным признанием, а просто потому, что Лиф ни чуточки не огорчался своей бестолковостью, и этот его недостаток был всем известен.

— Зато у меня дискант, — продолжал Томас Лиф, придя в полный восторг оттого, что его так дружелюбно назвали дураком, — и я пою не хуже любой девицы, а то и лучше, да и замужней женщины тоже. А если б Джим не помер, у меня был бы умный брат! Завтра у бедненького Джима день рождения. Был бы он жив, ему бы сравнялось двадцать шесть.

— Тебе, видно, очень жаль Джима? — задумчиво спросил старый Уильям.

— Ужас как жаль! Какой бы он был помощник матери! Если бы бедненький Джим был здоровый, ей бы на старости лет не пришлось работать.

— А сколько, ему было, когда он помер?

— Четыре часа и двадцать минут. Родился он, можно сказать, ночью и не дожил, можно сказать, до утра. Вот ведь как. Мать назвала его Джимом в тот день, когда бы его крестили, если бы он не помер. Она о нем все время думает. Уж очень он рано помер.

— Да, рановато, — подтвердил Майкл.

— Я бы сказал, что у этой женщины чадолюбивое сердце, — сказал возчик, обводя взглядом присутствующих.

— Еще бы, — поддакнул Лиф. — Двенадцать человек родила, одного за другим, и все, кроме меня, померли маленькими — какие еще до рождения, какие сразу после.

— Эх ты, горемыка. Небось ведь хочется с нами пойти? — ласково проговорил возчик.

— Ладно, Лиф, возьмем уж тебя с собой, раз тебе так с братьями-сестрами не повезло, — сочувственно сказал старый Уильям.