— Но поймите, — перебил его Каммисон. — Стрэнджвейс уже повязан в этом деле. Случай с Траффлисом может иметь прямое отношение к смерти Баннета… или еще чьей-либо смерти… что вы сейчас расследуете.

— О, пустое, сэр! Это лишь запутывает узел. Больше нас никто не просит сгущать краски и усложнять себе работу, — с раздражением возразил инспектор.

Каммисон терпеливо проговорил:

— Это, конечно, может быть совпадением. Но разве не странно, что в течение последних двух недель сначала собака, а затем и ее хозяин оказались убиты одним и тем же способом? Разве невозможно такое, что смерть Траффлиса оказалась «генеральной репетицией» гибели Баннета?

Даже на инспектора не смогло не произвести впечатления такое предположение, тем более что Каммисон изложил его спокойным, деловым тоном.

— Ну, сэр, может, здесь что-то и есть, — замялся он. — Но я люблю делать мою работу обычным порядком, и…

— Ох, чтоб меня! Инспектор, это же убийство, а не случай нарушения дорожного движения! Если вы хотите легализировать ситуацию, то позвоните вечером в Скотленд-Ярд сэру Джону Стрэнджвейсу, и тот даст вам наилучшие характеристики на Найджела.

Кончилось тем, что Найджел вместе с Гербертом и полицейским инспектором направились к выходу из пивоварни. Найджел заметил, что его мнения на сей счет никто не спросил. Вероятно, оба, Тайлер и Каммисон, сочли само собой разумеющимся, что он, будучи любителем, рвется, как ищейка с поводка, пойти по следу. Ох, ну и ладно!

Дом Баннетов находился лишь в минуте ходьбы от пивоварни — претенциозное строение из красного кирпича на окраине городка, кричаще утверждающее себя на фоне степенной важности Майден-Эстбери. «Обитель, вполне соответствующая покойному владельцу», — подумалось Найджелу.

Доктор Каммисон оставил их в гостиной, а сам отправился поговорить с миссис Баннет. Инспектор прочно уселся на стул, прямой как палка, положив руки на колени и глядя прямо перед собой. Найджел беспокойно рыскал по комнате, подсознательно фиксируя в памяти обстановку. Его внимание привлек фотопортрет на каминной полке: голова и плечи мужчины средних лет, округлое лицо, густо набриллиантиненные волосы с пробором посредине, военные усики, лишь наполовину скрывавшие безволие небольшого слишком чувственного рта. Найджелу показалось, что этот человек даже на гражданке предпочел бы оставить за собой военное звание, наслаждаясь всякий раз от одного к нему обращения «капитан такой-то». Тип несомненно общительный, любитель компаний, выпивки, скабрезных анекдотов, но достаточно искренний. По профессии может быть кем угодно — фермером-неудачником или успешным коммивояжером…

— Не знаете, кто это? — спросил он у инспектора.

— Джо Баннет… брат мистера Баннета.

— Великий боже! Он же ни капельки не похож на Юстаса. Совсем другой характер. Хотя есть некоторая схожесть в чертах, если повнимательнее вглядеться.

Найджел вспомнил признание Софии Каммисон, что они с Гербертом любят Джо. Теперь это его поразило — младший Баннет вроде бы не должен соответствовать их вкусу. Он все еще размышлял об этом, когда в дверях появился доктор Каммисон.

— Миссис Баннет будет сейчас готова к разговору с вами. Я сказал ей, что мы очень боимся, как бы с ее мужем не случилось несчастья. Желательно не посвящать ее в особо неприятные детали.

— И как она восприняла известие? — поинтересовался инспектор.

— Ну, естественно, для нее это сильный шок, — сказал доктор Каммисон, но Найджел уловил в его ответе что-то недосказанное.

Инспектор тоже с любопытством глянул на доктора, как бы ожидая от него каких-то уточнений. Однако Каммисон молча повел их в комнату миссис Баннет.

Пока инспектор приносил свои соболезнования, Найджел внимательно рассматривал Эмили Баннет — ее изумленные глаза, подернутые лихорадочным румянцем щеки, дрожащие руки, неприбранные волосы и аляповатую одежду. Уголки слабовольного рта женщины слегка подергивались. Все это опять ему кого-то напомнило, вот только кого? Уж никак не убитую горем вдову. Скорее одну из тех подавленных, одиноких странных старых дев, которые после беспорочной жизни в один прекрасный день ломаются, начинают пить и выкрикивать ругательства посреди улицы, приводя в смущение полисменов, которым приходится забирать их в участок. Найджел видел одну такую много лет назад в Пимлико, когда ее тащили чуть ли не волоком.

Между тем инспектор Тайлер обратился к миссис Баннет:

— Итак, мэм, вы говорите, что не видели вашего мужа с тех пор, как вернулись сюда прошлым вечером в одиннадцать двадцать. Вы сразу же отправились в кровать. Ваш муж, который спит отдельно, заявил, что у него еще есть кое-какая работа, и вы не слышали, как он лег спать. Все верно?

— Да, сэр.

Это «сэр» и обыденность тона миссис Баннет — резко отличающиеся от робкого, но подобающего леди голоса, каким она изъяснялась накануне вечером, — поразили Найджела. Должно быть, смерть Юстаса Баннета освободила Эмили от его мелочной опеки и вечной дрессировки — сейчас она наконец стала сама собой. Перед ними проявлялась подлинная Эмили Баннет.

Инспектор тоже был слегка сбит с толку словом «сэр». И вследствие этого начал говорить громче, агрессивнее, как разговаривал с чистильщиком на пивоварне.

— Из сказанного вами следует, что ваш муж не спускался к завтраку, а позже вы обнаружили, что и его постель осталась нетронутой. Тогда почему же вы не предприняли в связи с этим никаких действий? Почему не позвонили на пивоварню, чтобы что-нибудь выяснить?

Казалось, полицейские нотки в его голосе напомнили Эмили, что она как-никак «леди», потому что женщина опять заговорила мурлыкающим тоном.

— Да, то есть, я имею в виду, нет. Видите ли, мой муж терпеть не может никакого вмешательства. Ему бы пришлась не по душе… даже мысль, что я навожу о нем справки. Если бы он узнал, что я звонила на пивоварню, он здорово рассердился бы.

— Но неужели тот факт, что его постель осталась нетронутой, не поразил вас как… как нечто необычное, скажем так?

Пальцы миссис Баннет нервно стиснули платочек. Щеки залились краской еще больше. Наконец она подняла голову и произнесла срывающимся голосом, в котором звучал, однако, вызов.

— Ну, это не было столь уж необычным. Для меня. Такое случалось и прежде.

— Что за дьявольщина?..

Доктор Каммисон прервал всплеск эмоций инспектора, спокойно поинтересовавшись:

— Вы имеете в виду, что ваш муж… повадился посещать других женщин?

— Да. — Голос миссис Баннет стал еле слышен. — Поскольку он не мог приводить их сюда, то обычно отправлялся в Париж и там проводил свои отпуска с другими женщинами. Он даже не давал себе труда скрывать это от меня… — Тут ее голос дрогнул, и она наконец расплакалась.

После этого мужчины не стали затягивать своего визита. Инспектор лишь спросил, не подскажет ли миссис Баннет, как ему связаться с Джо Баннетом, возвращение которого из отпуска сейчас крайне необходимо. Но Эмили ничего не знала о его передвижениях. Ей было известно лишь то, что он отплыл из Поулхемптона и, должно быть, плывет на юг. Так что Тайлеру предстояло известить все порты, куда тот мог зайти.

Служанка Баннетов показала, что слышала, как накануне вечером хозяин с хозяйкой вернулись домой в одиннадцать двадцать, после чего она тут же отправилась спать. Еще инспектор справился о фамилии дантиста Баннетов, чтобы можно было идентифицировать найденные зубные протезы. Задав еще пару вопросов, они удалились. А поскольку как раз подошло время аутопсии, Тайлер тут же покинул своих спутников.

— Миссис Баннет отнюдь не выглядит женщиной с разбитым сердцем, — произнес Найджел, когда они остались вдвоем с Каммисоном и стали подниматься по крутой, узкой улице. — Похоже, для нее это избавление от пут. Как исход евреев из Египта!

Герберт Каммисон зорко глянул на него.

— Знаешь, как она отреагировала на мои слова, что ее муж, возможно, мертв? «Мертв? Юстас мертв? Вы мне правду говорите? Он и в самом деле наконец-то мертв? Не могу в такое поверить!» Конечно, это был шок, вряд ли она осознавала, что говорит, — многозначительно добавил доктор.

— Конечно нет, — согласился Найджел столь же многозначительно.

— Могу сказать тебе больше. Она выглядела так, словно я принес ей подарок. Вспыхнула, волосы рассыпались, оживилась… Ты ведь, полагаю, тоже заметил, как она разговаривала?

— Да уж!

— Смешно. Я никогда не подозревал в ней такое. То-то и оно! Но слушай, Найджел, ни словечка об этом Тайлеру. Этот человек слишком амбициозен. Он заинтересован лишь в одном — побыстрее произвести арест, а до всего прочего… Да он просто упечет в тюрьму миссис Баннет на основании того, что я тебе сейчас рассказал. Сержант Толлворти — славный малый. Я частенько играю с ним в крикет. Но надо следить за каждым своим шагом, когда имеешь дело с Тайлером, уж поверь мне. Для этого человека существует лишь одно слово… — И доктор Каммисон отпустил непечатное словечко.

Глава 4

Ущипнуть не за что, голодный плут с тощей рожей, Пособие по анатомии. У. Шекспир. Комедия ошибок

— Вы и в самом деле любите пить кофе с пола? — спросила София Каммисон. — Рядом с вами столик.

Найджел поднял чашку с пола и стал держать ее на весу. Он сидел в глубоком кресле, прислонившись спиной к одной ручке и перевесив ноги через другую. Ковер возле кресла был засыпан табачным пеплом. Глянув на все это, София выразительно вздохнула.

Найджел действительно был неопрятным созданием. Что толку расставлять пепельницы во всех стратегически важных пунктах дома, если он их попросту игнорирует? Странно, конечно, что София все еще в состоянии реагировать на такие смехотворные мелочи, после того что рассказал ей Герберт, пока она переодевалась к обеду. Юстас Баннет мертв, а она кручинится из-за сигаретного пепла. Прах к праху, пепел к пеплу. Хотя, возможно, София все еще не может поверить в услышанное.

— О чем вы думаете? — спросил Найджел.

— Да вот размышляю, как глупо с моей стороны возмущаться из-за пепла от ваших сигарет, когда… когда случилось такое…

— Сигаретный пепел? Ах, прошу прощения! Какой ужасный беспорядок я сотворил. Поистине я неряха, каких мало!

Лицо Найджела приняло комически огорченное выражение, как у маленького мальчика, готового расплакаться. Он выбрался из кресла, чуть не пролив при этом кофе, достал совок и щетку из камина и принялся подметать пепел с ковра.

Миссис Каммисон посмотрела на него поверх своего вязания. Найджел был полностью поглощен тем, что делал; его неуклюжие движения одновременно и тронули и рассердили ее. Как же по-детски выглядят мужчины, когда на полном серьезе занимаются пустяковыми вещами! Невозможно было даже представить, что это покрасневшее от смущения, неуклюжее создание, так неумело обращающееся с совком и щеткой, умеет ловко выслеживать убийц, воссоздавая в своем воображении, как в зеркале, их искаженное видение мира, написало талантливую книгу о поэтах каролингской эпохи и стало мужем одной из самых замечательных женщин нынешнего века.

— Зачем вы это делаете? — внезапно спросила она.

— Делаю — что? — опешил Найджел, вставая с колен и с удивлением глядя на нее. — По-моему, это самое меньшее, что я могу, дабы возместить ущерб, причиненный мною вашему прекрасному ковру.

— Да я не об этом, — отмахнулась София, немного раздосадованная намеком на то, что она из тех женщин, которые слывут неистовыми домохозяйками. — Я имею в виду, зачем вы впутались в это дело… расследование преступления?

— Иногда ничего другого, кроме как «впутаться», просто не остается, — небрежно ответил он.

Пальцы Софии Каммисон на миг прекратили вязание. Но когда продолжили работу, их движения перестали выглядеть чисто механическими. Найджел даже подумал: «Она как бы мгновенно послала им сообщение: „Не останавливайтесь! Вяжите, говорю я вам! Именно сейчас вы не должны прерывать свое занятие!“» Вслух же София сказала:

— Но это лишь иногда. Почему вы всегда вмешиваетесь?

— Ох, от нечего делать, как полагаю. Похоже, это единственная профессия, которой подходит классическое образование.

— Вы просто смеетесь надо мной. А я говорю вполне серьезно.

— И я тоже. Сейчас объясню. Если в пору безмятежной юности, как ее величает один из моих шутников-дядей, вам доводилось делать перевод с латыни, то, представьте, это очень похоже на криминальное расследование. Перед вами длинное предложение, на первый взгляд просто набор слов. Преступление на первый взгляд выглядит ничем не лучше. Подлежащее — убитый человек, глагол — modus operandi, способ совершения преступления, дополнение, — мотив. Это три составляющие каждого предложения и каждого преступления. Сначала вы находите подлежащее, затем высматриваете глагол, и они, оба, ведут вас к дополнению. Но вы еще не открыли преступника — значение целого предложения. Тут на помощь приходят придаточные предложения, которые могут быть как ключами, так и «подсадными утками». Вы должны отделить одно от другого, воссоздать их так, чтобы уяснить смысл написанного, или содеянного. Подобное упражнение — лучшее обучение для детектива.

— Но в действительности, — воскликнула София, сбитая с толку услышанным, — это звучит ужасающе сухо и излишне хладнокровно. Вы напрочь исключили человеческий элемент!

— О нет, не исключил, — возразил Найджел. — Конечно, сказанное лишь аналогия, а ни одна аналогия не может быть истинной абсолютно по всем пунктам. Но… вернемся к классическому образованию. Вы учитесь писать сочинения на латыни и греческом в стиле некоторых авторов. И первое, что понимаете, — все эти лучшие авторы постоянно нарушают правила учебников грамматики, причем каждый сообразно своему характеру. В той же степени это верно по отношению к преступнику — каждый убийца особенный. Чтобы написать хорошее сочинение, требуется нечто большее, чем поверхностное подражательство, нужно проникнуть в голову и забраться под кожу вашей модели. Вы должны пытаться думать и чувствовать как Тацит или Ливий, Цицерон, Софокл или Вергилий. Точно так же детектив должен проникнуть в характер преступника, чтобы успешно воссоздать картину преступления.

Миссис Каммисон в изумлении уставилась на своего гостя. Действительно ли он верит во всю эту чепуху? Наконец до нее дошло: он заговаривает ей зубы, чтобы отвлечь от ужасающего видения растворившегося Юстаса Баннета — мешанины из волос и костей внутри давильного чана. И действительно, на несколько минут ему это удалось, спасибо! Но что, если он при этом подозревает другое, то, о чем сама она не решается даже думать?.. Внезапно София поняла, что она ужасно боится Найджела. Ей захотелось, чтобы Герберт оказался рядом, но его вызвали к больному в самой середине обеда.

— Вы столько вяжете, — проговорил Найджел. — Должно быть, у вас целая куча племянников и племянниц?

— Да, — ответила София. Затем, как бы отвечая на невысказанный вопрос, который, как она чувствовала — и правильно, — таился за замечанием Найджела, добавила: — Мы с Гербертом решили не иметь детей, пока… пока не обустроимся лучше.

— А как давно вы женаты?

— Почти три года. Мы поженились, когда Герберт купил здесь практику на правах партнера.

— Вы станете очень хорошей матерью, как мне кажется.

София почувствовала, что больше не в состоянии поддерживать разговор на эту тему. В любой момент она могла бы разразиться слезами. И чтобы подавить эту слабость, вновь вернулась к тому, с чего начала:

— Но я не понимаю, почему вам так нравится охотиться за преступниками? Уверена, вы не можете этим наслаждаться. И для вас это не способ зарабатывать себе на жизнь. Вы что же, верите в справедливость или во что-то в этом роде?

Найджел отрешенно уставился в окно. «Привет, — сказал он себе. — Что бы это значило? Что за выпады в мой адрес? Что она пытается скрыть от меня… или от себя?» Потом опять повернулся к миссис Каммисон.

— Я не верю в абстрактную справедливость. Представьте себе, что некоторые преступления «справедливы», а иные деяния власть предержащих — преступны. Я занимаюсь этим лишь потому, что расследование преступления дает мне уникальную возможность изучать людей, так сказать, увидеть их в обнаженном виде. Люди, вовлеченные в преступления — особенно в столь тяжкое, как убийство, — всегда настороже, постоянно находятся в состоянии необходимости себя защищать, и именно тогда, когда пытаются скрыть часть своих мыслей, невольно себя выдают. Даже вполне нормальные люди начинают вести себя в высшей степени ненормально.

— Это звучит как-то не по-человечески, — отозвалась София дрогнувшим голосом.

— Отнюдь. Нет ничего нечеловеческого в любопытстве. А мое — всего лишь продукт образования, научное любопытство. Однако, простите, я смущаю вас, разглагольствуя подобным образом. На самом деле я никакой не монстр. Говоря по правде, я мысленно настроился, и довольно основательно, не связываться с делом Баннета. Уверен, кто бы ни расправился с ним, он имел для этого веский предлог.

— Возможно, здесь ты прав, — пробасил голос позади Найджела, — но теперь я не стану отговаривать тебя бросить это дело.

Это не замеченный ими вошел доктор Каммисон. Его смуглое лицо с квадратной челюстью и тихие, раскованные, великолепно контролируемые движения, пока он закрывал дверь и подходил к ним, заставили Найджела подумать о черной пантере.

— Надо же, — отозвался он, — какая разительная перемена! Только сегодня утром ты уговаривал меня поставить крест на деле Траффлиса, а сейчас все наоборот! Как сказал старый Тацит: «Supervaeuus inter sanos medicus», — что в грубом переводе означает: «Врач среди вменяемых людей выглядит даже глупее, чем обычно».

— «Грубый» — это едва ли подходящее слово для такого перевода, — заявил доктор Каммисон; его белые зубы ослепительно сверкнули в столь редкой для него улыбке. — Смерть Траффлиса — это одно, а смерть Баннета — совсем другое.

— Они адекватны, если можно так выразиться.

— Видишь ли, многие хотели бы видеть Юстаса Баннета мертвым…

— И поэтому?

— Поэтому…

— Герберт!

Боль, прозвучавшая в голосе Софии Каммисон, поразила Найджела так, словно в него запустили тяжелым предметом. На миг он ощутил, что лишился дара речи. А Герберту даже изменила его обычная выдержка. Он в растерянности глянул на жену.

— Все хорошо, дорогая, — медленно проговорил он, — но…

— Поймите же наконец вы, оба, — заговорил Найджел, приходя в себя. — Я не хочу с треском вламываться в ворота ваших приватных неприятностей. Но мне стало очевидно с первых минут, как я сюда приехал, что у Софии есть что-то, связанное с Юстасом Баннетом.

— Я думала… не понимаю, как вы могли предположить такое? — поспешно возразила она.

— Просто обратил внимание: при каждом упоминании его имени вам приходится брать себя в руки, прикладывать усилия, чтобы ваше поведение выглядело нормально. Это очень заметно. Даже самый лучший мим не может подражать себе самому.

— Все это начинает отдавать метафизикой, — произнес доктор Каммисон. — А главное — никакой пользы, София. Все-таки мы должны все ему рассказать. Ты же знаешь, нам может понадобиться его помощь.

— «Его помощь?» — В глазах Софии явственно читалось непонимание. Отложив вязание, она вцепилась в поручни кресла, чтобы скрыть, как затряслись ее руки.

Герберт подошел к ней со спины, положил ладони на ее плечи и заговорил с ноткой профессионального педантизма в голосе:

— Мне пришлось немало иметь дел с Баннетом. Вскоре после того, как мы сюда приехали, он пришел ко мне на консультацию. Меня это поставило в очень неловкое положение, потому что до этого его пользовал другой местный доктор — мистер Аннерли. Ты же знаешь, медицинская этика не допускает лечить пациента другого врача без его разрешения. Конечно, я сообщил об этом Баннету. Но он заявил, что Аннерли… э… ну, что Аннерли его не устраивает, а я, мол, буду дураком, если от него откажусь. Заявил, что его деньги ничем не хуже денег других моих больных. Ну и так далее и тому подобное. Я довольно жестко ответил, что в такие игры не играю. И, должно быть, это был первый отпор, который Баннет получил за много лет. Он страшно разозлился, стал что-то говорить насчет слепого поклонения догмам изжившего себя этикета, и все в таком духе. В конце концов ушел, и я думал, что на этом у нас с ним будет покончено. Но вскоре случайно узнал, что он в пух и прах разругался с Аннерли, отказался иметь с ним дело и затем опять заявился ко мне. К счастью, Аннерли отнесся к этому совершенно спокойно. Вот так и вышло, что я взял медицинскую карточку Баннета к себе. Он думал, что у него язвенный гастрит и по этому поводу пребывал в панике. Но ничего подобного не оказалось. Я назначил ему диету… без сомнения, ту же самую, которую порекомендовал бы и Аннерли, и Баннет очень скоро поправился. Он начал держаться с нами запанибрата: приглашал обедать, присылал ящики с вином — словом, друг семьи, да и только! Лично я на дух не выносил этого типа и не мог понять, с какой радости он набивается ко мне в друзья. И вдруг это стало до боли ясно. Он… э…

— Он начал себе позволять вольности по отношению ко мне, — досказала за мужа миссис Каммисон. — Ужасный коротышка! Все это выглядело таким нелепым, что я не могла не смеяться над ним.

— Но Баннет был не из тех людей, которые позволяют над собой подшучивать, не так ли? — предположил Найджел.

Герберт Каммисон внимательно глянул на него:

— Ты прав. Не из тех. И, по-моему, мне следует сказать тебе сразу, что я думаю: кто бы там ни убрал его, этот человек заслуживает право пить пиво бесплатно до конца своих дней. Добропорядочному обществу давно следовало упечь Баннета в тюрьму… Ну, такой, как он, просто не имеет права на существование среди нормальных людей. Однако это из другой оперы. Его… э… поползновения к Софии были лишь симптомом… На самом деле вторичным по важности в сравнении с…

София Каммисон хихикнула.

— Дорогой, — произнесла она, сжимая руку мужа. — Я огорчена, что моя честь так низко котируется по шкале твоих ценностей.