Горько, страшно, а многим из нас, видит Бог, и стыдно возвращаться памятью к чудовищной российской трагедии, но что поделаешь — болит она, память, хоть и восьмой уже пошел десяток…Февраль 1920-го, крики чаек, душераздирающие гудки над пустеющим, вымирающим на глазах новороссийским портом, пароход курсом на Константинополь. Когда, да и приведет ли Господь вернуться — никто из его пассажиров знать не мог. Не знала того и четырнадцатилетняя Зинаида Шаховская, с матерью и сестрами по скользкому, отяжелевшему от тысяч беженцев трапу поднимавшаяся тогда на борт.С последнего краешка российской земли увозила она то, чего грабители, отнявшие у нее родину, и зубы обломав бы, вырвать не могли, — увозила она с собой русский язык. В нем была сила. В нем и будущее оказалось.Константинополь, Брюссель, Париж — города и годы учения. Но языки европейские, раскрытые ей до последней кровиночки, мировая культура, под небо которой входила она на правах законной уже наследницы, при всем баснословном их величии, не потеснили и притушить не могли того, что со старинным родом даровано было Россией. Позже Зинаида Шаховская напишет: «Задача, вставшая передо мною, была такая: как жить в трехмерном мире, помнить прошлое, питающее настоящее, и различать в них зерно будущего. Я была частью зарубежной России, той самой, которая молилась, трудилась, ссорилась, пела, танцевала и… писала».Пускай пожар горит над нами,О Русь, я связана с тобойТысячелетними снегамиНад черной русскою землей.. . . . . . . . . . . . .С тобою скованная снами,Твой гнев и боль твою деля,Я помню — дышит под снегами,Все та же черная земля.Разве одним лирическим даром рождены эти строки? Они выстраданы. Три сборника русских стихов в многокнижной Европе не затерялись, не стерлись и в памяти, — живет в них истинн.