Хоть царевич и был в родстве с одной из представительниц сей древней профессии, а Агафон мог считать себя коллегой Бабы-Яги (если бы совести хватило с таким образованием), оба они перед лицом незнакомой лесной ведуньи чувствовали себя несколько неуютно.

— Давай, покричим ее, - предложил было волшебник, но, тут же вспомнив об умрунах, быстро добавил: - тихонько. Если не отзовется - тогда заглянем. Я бы и вовсе мимо прошел бы, если бы не купание в болоте с твоей разлюбезной мымрой мокропузой.

— А я думал, тебя ветерок обсушил, - не замедлил ответить чародею взаимной любезностью царевич, и тут же смутился своей нехарактерной язвительности.

Чародей буркнул что-то невразумительное и, похоже, внезапно передумав кричать, сразу перешел к заглядыванию.

Ступеньки под ногами проскрипели, но не провалились. Агафон потянул дверь на себя, и она недовольно провизжав что-то ржавыми петлями, отворилась.

Они вступили в жилище Бабы-Яги.

Все кругом было затянуто пылью, паутиной и запустением - полки и шкаф, лавки и стол, лукоморская печка и пучки высохшей и давно потерявшей свой запах травы под потолком… Паутина закрывала окно подобно давно нестиранной тюлевой занавеске.

— Ты, кроме Ярославны, когда-нибудь в домах других Бабов-Ягов… Баб-Яг… Баб-Ежей… тьфу ты… короче, ты меня понял… был? - шепотом поинтересовался Агафон.

— Нет, - так же шепотом ответил Иван. - С другими познакомиться не приходилось.

К счастью, наверное. Что бы Ярославна не говорила… Лучше от них держаться подальше. А ты?

— И я - нет. Просто я хотел узнать, такая… обстановка… она для избушки средней Бабы-Яги типична? То есть, это мерзость запустения, или так и должно быть?

— Не знаю… - нервно оглядывался вокруг царевич. - Вернется - спросишь.

— И еще - как ты думаешь, она, если действительно вдруг вернется, не осердится, что мы ее печку затопим? И баню? И что-нибудь помыться и переодеться поищем?

— А ты бы на ее месте осерчал бы?

— Я-то? - задумчиво покачал головой маг. - Если бы в мое отсутствие она пришла бы ко мне домой и стала шариться в моих вещах? Наверное, поостерегся бы.

— Да я не о том!.. - Иванушка нетерпеливо взмахнул рукой и тоже задумался.

На одной чаше весов стоял гипотетический гнев гипотетической Бабы-Яги по ее гипотетическому возвращению. На другой - холодная мокрая грязная одежда, любовно прилипающая к холодному, мокрому грязному царевичу, босиком стоящему на холодном мокром грязном полу (и когда с него успело столько натечь?).

Пожалуй, рискнуть стоило, пришел он к выводу.

— А, ну ладно, поди, отговоримся как-нибудь… В некоторых историях их представляют не такими уж и плохими. Бывает и хуже.

Волшебник, с облегчением вздохнув, поддержал решение Ивана и первым кинулся к ближайшему сундуку.

— Что там? - заглянул нетерпеливо ему через плечо Иванушка.

— Тетрадка какая-то… - пожал плечами Агафон. - Старая. А под ней - еще одна. И еще.

— Тетрадка? - захлопал глазами царевич. - Что может Баба-Яга записывать в тетрадку?

— Заклинания всякие? - предположил Агафон. - Рецепты отваров из гадюк? Пирогов из белены? Сейчас посмотрим.

— Нет-нет, ты что! Читать чужие записи - нехорошо!

— А, может, они помогут нам понять, куда подевалась хозяйка, - возразил чародей.

Против такого довода поспорить не смог даже Иванушка.

— Так… Сейчас… сейчас… Посмотрим… - сопя от усердия, Агафон стал перелистывать негнущиеся желтые страницы толстой верхней тетради. - Смотри!

Похоже, это дневник!

— Тем более!..

— Ай, да ну ее! - отмахнулся чародей и стал читать вслух:

— "Пятое ноября года бешеного медведя. Погода стоит замечательная. Шестой день льет дождь. Можно не ходить выкапывать кротов, лежать на печи и пить чай с вареньем из волчих ягод. Надо будет попросить волка на следующий год набрать побольше - наварю еще и на кикимору, а то постоянно придет, и смотрит голодными глазами, как будто я ей чего должна. А так лишний раз у себя посидит." Чародей перелистнул несколько страниц.

— "Четырнадцатое января года бархатной лисицы. Проспала три недели. Разбудила кикимора - приходила поздравить с Новым годом и попить чаю. Чаю не дала, обозвала красавицей и выставила за дверь. Не выспалась как не знаю что. Теперь два дня буду вертеться и не засну. Вот симпатяшка, чтоб у ней прыщи сошли!" - Что, так и написано? - не поверил Иван и вытащил дневник из рук Агафона. - Ха, и верно! А что дальше было?

— Читай, - предложил ухмыльнувшись волшебник.

Но царевич постеснялся и перелистнул несколько страниц.

— "Восьмое марта года бархатной лисицы. С утра пришла кикимора, принесла пол-литра прошлогоднего березового сока со вкусом сыроежек и коробку улиток в сахаре.

Сказала, что сегодня какой-то праздник, который мы, как представители темных неприрученных природных сил, должны отмечать. Соврала, наверное. На самом деле, поди, хотела похвастаться, что к ней снова стал леший захаживать. Нужен он мне.

Старый пень. Сок выпили, улиток съели. Дала ей банку варенья из волчих ягод.

Дура." - А что-нибудь поближе к сегодняшнему дню есть? - потянулся к дневнику Агафон.

— Сейчас посмотрю, - торопливо залистал страницы Иванушка. - Ага. Вот. "Пятое августа года бархатной лисицы. Опять - двадцать пять. Не писала в дневнике целых две недели - царевичи всякие косяками так и прут, так и прут…" Иванушка смущенно закашлялся.

— Давай, я лучше дальше поищу.

— Нет-нет, читай-читай, - вытянул у Ивана тетрадь чародей и продолжил:

— "…так и прут. Сезон у них, что ли? И всех обстирай, помой, покорми, на путь верный направь, и что тебе за это - ни слова благодарности. Естественно, не удержалась, съела парочку. Не то, чтоб шибко хотелось, а просто так, из принципа.

Кикимора есть не стала по причине своего отсутствия в свадебном путешествии с лешим на юге Колдобистой пустоши у Комариной трясины. И нисколько мне не завидно.

Чтоб она там ноги переломала, коза с маникюром." - Нет, а самое последнее?

— Ага, вот. Добрался, наконец. "Десятое сентября года бархатной лисицы. Сегодня мне повезло. Пришли какие-то замурзанные дети, две штуки, говорят, что заблудились, хотя по глазам видно, что мачеха в лесу бросила. Хотела съесть сразу, но мальчик просто тупой оказался, на лопату сесть не умеет - то ноги растопырит, то чуть не стоймя встанет. Чему их теперь в школе учат? Пришлось пока покормить, чтоб не ныли, положить спать, а пока дрыхли, спиногрызы чумазые, я выход придумала. Я этому дурачку личным примером покажу, как надо на лопату правильно садиться. И тогда уж не отвертится. Недаром кикимора моему уму завидует и говорит, что у меня не голова, а пустой котел. Что хочешь варит, значит. А девочку я точно сварю. Пойду, укропу надергаю." - Все? - тревожно заглянул в тетрадь Иванушка.

— Все, - подтвердил Агафон.

— Так я не понял, она их съела, или нет?

— Не написано, - пролистал оставшиеся десятка три страниц маг. - Наверное, съела.

А, может, и нет. Главное то, что по магическому календарю год бархатной лисицы был пять лет назад. И с этих пор она в своем дневнике больше не писала.

— А сейчас какой год по вашему календарю? - полюбопытствовал Иван.

— Сентиментальной змеи.

— Интересно… - Иванушка достал оставшиеся тетради - суди по цвету и степени замызганности, еще старее этой, и осторожно сложил их на стол. - Интересно, а Бабы-Яги могут умереть?

— Умереть-то? - Агафон почесал в затылке - то ли от задумчивости, то ли от грязи.

— Могут, конечно. Кто угодно может умереть, если он не бессмертный.

— А что - и бессмертные бывают? - помимо воли заинтересовался Иван.

— Бывают, - мгновенно помрачнел Агафон и тут же сменил тему. - Ну, так мы мыло, полотенца и прочую разность ищем или нет?

— Ищем, - вздохнул Иван, отколупнул засохшую корку грязи с носа и полез дальше в сундук.

Но все, что ему удалось из него извлечь, было две выцветших юбки, серый с розовым (когда-то черный с красным) половик, несколько платков неопределенного цвета и материала, дырявый валенок без пары, доисторический зипун, который не стала доедать даже моль, треснувшую костяную ногу в калоше и с прорехами дождевик из промасленных лягушачьих кож.

— Ладно, переходим к сундуку номер два, - волшебник с грохотом столкнул опустевший, но не намного полегчавший сундук на пол и вынул щепочку из дужки запора, куда обычно навешивают замок, нижнего сундука.

— Постой! - прошипел Иван. - Это ты так сундуком по полу грохнул, или мне показалось?

Агафон замер, как был, согнувшись над крышкой.

— Что?

— Что-то стукнуло. На улице, вроде.

— Что?!..

Волшебник бросился к окну и окаменел.

Даже через пыльное, занавешенное паутиной стекло было видно, как отряд из полутора с лишним десятков человек, одетых в черную форму с черным матовым панцирем, на груди которого светлело нечто, похожее на череп и кости, вышел из леса. Они медленно, настороженно оглядываясь по сторонам держа шестоперы наготове, продвигались в сторону центра Бабы-Ягинной усадьбы - избушки на курьих ногах.

— Умруны!!!.. - отчаянно схватившись за голову, чародей шепотом взвыл и сполз по стене на пол. - Умруны!.. Я пропал!.. Я погиб…

Иванушка тоже замер.

Двое безоружных людей не смогут противостоять шестнадцати солдатам. Живой из которых только один. Как говорила когда-то Ярославна, бывают покойники, бывают не покойники, а бывают беспокойники. Как можно убить того, кто уже мертв?!..

Спокойно, спокойно.

Думай.

Как поступила бы на моем месте Сеня?

Сеня?..

А очень просто.

— Не паникуй! - энергично зашипел на впавшего в полную прострацию чародея Иван и для убедительности схватил его за шкирку и встряхнул. - Быстрей, помоги мне!..

Черная масса безропотно осталась стоять на улице.

По ступенькам поднялся только сержант из живых и почтительно постучал в занозчатую дверь.

— Кто та-ам? - из-за двери донесся отвратительно-скрипучий голос.

— Сержант гвардии его царского величества Царя Костей. По делу государственной важности.

— Пра-ха-ди-и, - проскрипели ему в ответ. - Не за-а-перта.

Сержант снял черный, матово поблескивавший в лучах вечернего солнца шлем и вошел.

В пыльной, грязной, затхлой до невозможности комнате сидели на сундуках у стола две старухи - такие же пыльные, чумазые и затхлые, как все, что их окружало. На столе без скатерти (впрочем, не исключено, что ее просто не было видно под слоем грязи и копоти) стоял самовар, не чищенный, похоже, со дня изготовления и две разнокалиберные кружки на щербатых блюдцах. Рядом с самоваром красовалась кривобокая банка с темной, плотной, вязкой массой внутри, от одного взгляда на которую выпадали пломбы из зубов. Сразу видно - домашнее варенье. Под столом стоял мешок, набитый тыквами.

Лицо одной старухи обезображивала огромная черная, сочащаяся кровью бородавка на весь лоб, другой - с десяток таких же, но помельче.

Обе они улыбались.

На лицах своих солдат он видел улыбки более жизнерадостные, чем эти.

У старухи с десятком бородавок из-под изодранного подола болотного цвета юбки торчала костяная нога. Второй, в валенке, она мерно покачивала, дуя на чай в треснутой кружке без ручки.

— Зачем пожаловал, кажи, солдатик, - проскрипела старуха с костяной ногой и оскалилась.

— А вы кто? - подозрительно оглядел он хозяек.

— Я - Баба-Яга, костяная нога, с печки упала, ногу сломала. А это - сестра моя, кикимора.

— Сержант Хрясь, - представился еще раз солдат, огляделся по сторонам, и, прищурившись подозрительно, спросил:

— Бабушки, а почему вы живете одни в лесу?

— А это чтобы гости к нам не ходили, дитя мое, - отозвалась та, которая назвала себя Бабой-Ягой.

— Бабушки, а отчего у вас так грязно в доме?

— А это чтобы гостей не приваживать, дитя мое.

— Бабушки, а почему у вас такая паутина кругом?

— А это звукоизоляция, дитя мое.

— Бабушки, а зачем вам звукоизоляция?

— Еще один вопрос, и тебя больше никто никогда не услышит, дитя мое, - осклабилась мерзкая старуха, продемонстрировав неприлично белые и крепкие для ее возраста зубы.

Вторая бабка дернулась всем телом, мешок под столом опрокинулся, и из него с сухим костяным стуком выкатились человеческие черепа, с десяток, не меньше, прямо Хрясю под ноги.