— Итак, вы наш новый угольщик? — поздравил он меня.
— Я? Угольщик? Подносчик угля? — возмутился я. —
— Я ничего не говорить о кочегар, — вмешался второй инженер. — Я говорить, что нам нужен человек к топкам. Так я говорил или нет?
— Ну да. Так вы и говорили, и я согласился. Но никто мне не говорил, что я буду подносить уголь.
Шкипер усмехнулся и с некоторым одобрением посмотрел на второго инженера:
— Ваше дело, мистер Дилс, внятно объяснить работнику его обязанности.
Но я не хотел слышать никаких объяснений.
— Я сейчас же сойду на берег! Я вовсе не думал подписывать договор на работу подносчика угля. Я протестую! Вам придется дать отчет о своих действиях перед управлением порта. Меня завлекли на борт обманом.
— Как так обманом? — теперь возмутился второй инженер. — Я есть говорить правду, и все сказать.
— Мистер Дилс, — теперь капитан смотрел очень серьезно. Он даже наморщил каштановые бровки. — У меня нет времени на все эти мелочи. Я не касаюсь набора рабочих, это относится к вашим обязанностям. Если кому-то придется отвечать, то это будете вы. Постарайтесь найти компромисс.
— Я что и говорю! — обрадовался второй инженер, он был похож сейчас на избежавшего наказание конокрада. — Разве я тебе не говорить — чумазая банда?
— Но вы не сказали…
— Нет, я сказать, — настойчиво заявил второй инженер. — Разве не входят подносчики угля в чумазую банду?
— Ну да, входят. Но я…
— Тогда все прекрасно, — подтвердил капитан правоту своего конокрада. — Если вы посчитали, что вас приглашают в кочегары, вам нужно было добиться полной ясности. Мистер Дилс сказал бы вам, если бы нуждался в кочегаре. Значит, все в порядке. Вы подносчик угля. Так вас и запишем в судовую роль.
Он вынул нужные бумаги и спросил мое имя. С моим добрым именем идти на корабль мертвых? Никогда!
Вписав свое имя в судовую роль «Йорики», я рисковал никогда больше не попасть на борт приличного корабля. Лучше справка об освобождении из тюрьмы, чем свидетельство службы на корабле мертвых.
— Место и время рождения?
Имя я уже потерял, но родина…
— Э-э-э…
— Не можете вспомнить?
— Александрия!
— В Соединенных штатах?
— Нет, в Египте.
Так исчезла и родина.
— Американец?
— Без национальности.
Быть зарегистрированным по всем правилам на корабле мертвых? Ну уж нет! Добрый американец, выросший на Евангелии зубной щетки и на привычке каждый день мыть ноги, будет плавать на какой-то «Йорике» под своим именем! Да никогда! Меня оттолкнула не родина, а оттолкнули некоторые ее нечистоплотные представители. Я не мог предать землю, чей воздух окружал меня с первого вздоха.
О корабельной книжке или о паспорте меня не спрашивали. Прекрасно знали, что люди, которые приходят на «Йорику», не имеют ничего такого. Спросишь о документах, а тебе ответят: «Нет документов». Что тогда? Не принимать на работу? Но тогда «Йорика» останется без экипажа.
— Оплата угольщика семьдесят пезет, — мимоходом заметил шкипер, заканчивая заполнение судовой роли.
— Что? Всего семьдесят пезет?!
— Разве вы об этом не знали? — удивился шкипер.
— Конечно, не знал. Мне говорили об английской оплате!
— Мистер Дилс, — строго спросил шкипер. — О чем это он говорит, мистер Дилс?
— Я не знать, что он говорит. Я ничего такого не обещать.
Мне захотелось съездить второму инженеру по физиономии, но я вовремя вспомнил про каморку ужасов. Я не хотел, чтобы меня заживо жрали крысы. Где угодно, только не на «Йорике».
— Вы обещали платить английскими фунтами, — пытался защитить я свои исчезающие преимущества, последнее, что я еще мог защитить. Работа угольщика придумана самим сатаной, потому и оплачивается так жалко. Фунты, которые можно получить от шкипера — просто жалкое вознаграждение, но если у тебя ничего нет, то и это — прекрасное вознаграждение. — Да, вы обещали платить английскими фунтами!
— Не кричите так, — приказал шкипер и поднял глаза на второго инженера. В водянистой их голубизне плавала усмешка, как рыбка, из тех, что никогда не дается в руки рыбаку. — Что это такое, мистер Дилс? Мне это надоело. Когда у вас все будет по закону? Если вы нанимаете людей, у них не должно быть к нам претензий.
Шкипер играл свою роль превосходно. «Йорика» могла им гордиться.
— Об английской оплате речь не идти, — стоял на своем конокрад.
— Я могу хоть сейчас присягнуть на Библии!
— Присягнуть! — ужаснулся конокрад. — Вы готовы совершить клятвопреступление? Неужели я не помнить, что сам говорить? Есть куча свидетелей, они подтвердить. Когда вслух произносят «английские фунты» это еще не значит, что вам будут платить фунтами. Вот сейчас я произношу «английские фунты», но это же не значит, что я обещаю вам именно фунты.
Он был прав. Все, кто нас слышал, подтвердили бы, что конкретно о зарплате речь не шла. Да, произносились слова, разные слова. Упоминались и английские фунты, но конокрад прав — это нельзя считать обещанием.
— Ну раз так, — спокойно подвел итог шкипер, — на этом и закончим. Раз вы этого хотите, мы пересчитаем пезеты в фунты и шиллинги. За сверхурочные часы будете получать по пять пенсов. Где вы хотите уволиться?
— В первой же гавани, — отрезал я.
— Это невозможно, — усмехнулся он. — Только в Ливерпуле.
— Как это невозможно? И почему только в Ливерпуле?
— Потому что мы идем в Ливерпуль, и никаких заходов в другие порты не предполагается. К тому же вы нанимались к нам именно до Ливерпуля, разве не так?
— Конечно, не так. Мне говорили, что я могу сойти…
— Ну да, в любом пункте, — кивнул шкипер. — В документах у нас декларирована Греция, вы могли бы там сойти, но я изменил курс и теперь мы идем в Северную Африку.
Ах вот оно что, наконец дошло до меня. Вот во что я влип! Марокко и Сирия хорошо платят за контрабанду…
— Вы говорите Ливерпуль, но ведь в Ливерпуле я никак не смогу уволиться, — попытался я еще раз надавить на них. — К тому же, вы говорили, что везете так себе, всякую мелочишку.
— А разве не так? — удивился второй инженер. — У нас всякий мелкий сборный товар. Мы возить мелкий товар. Рано или поздно мы придти в Ливерпуль, там вы может уволиться.
— Ну вот, видите, все в порядке, — обнадеживающе улыбнулся капитан. — Мы везем классные сардины для Ливерпуля. Срок доставки — восемнадцать месяцев. Если мы сразу пойдем в Ливерпуль ради этих классных сардин, мы не окупим расходы. Такой коносамент нам ничего не даст. А вот если мы возьмем другой товар, то вполне оправдаем рейс.
— Почему мне сразу не сказали об этом?
— А вы не спрашивать, — ухмыльнулся конокрад.
И опять он был прав. Я попал в хорошее общество. Контрабанда, фальшивые декларации, ложный курс, корабль мертвых… По сравнению с нами любой пират выглядит благородной личностью… Да и плавать с пиратами не позор, пираты они и есть пираты, с ними можно не менять ни имени, ни национальности…
— Распишитесь вот здесь, — шкипер подал мне ручку.
— Никогда!
— Как хотите, — пожал плечами капитан. — Тогда распишитесь за него вы, мистер Дилс.
Этот конокрад, грабитель, лжец всерьез собрался расписаться за меня! Я вырвал у него перо. «Гельмонт Рикбей, Александрия (Египет)», — вот что я увидел в документе. Черным по белому. Пора, «Йорика», пора! Ты давно не заходила в Египет. Не все ли равно нам, куда плыть. Мы вычеркнуты из списка живых. Никакого следа в мире мы не оставляем.
27
В пять тридцать негр принес ужин. Две грязные жирные чашки. Жидкий гороховый суп, картошка и горячая мутная вода в побитом эмалированном кувшине.
— А где мясо?
— Мяса нет, — ответил негр.
Теперь, правда, я увидел, что это белый человек. Угольщик с другой вахты.
— А ужин придется теперь разносить тебе.
Я разозлился:
— Я не поваренок!
— А на «Йорике» нет поварят. Поэтому ужин разносят угольщики. И вечерний ужин разносит угольщик «крысьей» смены.
Еще один удар.
Нет смысла считать удары.
«Крысья» вахта. Этого следовало ожидать.
Вахта с двенадцати до четырех утра, самая мучительная вахта. В четыре тебя сменяют. Умываешься. Разносишь еду всей чумазой банде. И только потом можешь лечь. До восьми часов никакой еды уже не будет, поэтому надо наедаться сразу, а с полным желудком уснуть не так-то легко. Свободные от вахты моряки играют в карты или лениво переговариваются. Поскольку помещение тесное, а ты не можешь запретить им болтать, уснуть еще труднее. Даже шепот мешает. Он мешает даже больше, чем громкие голоса. За двадцать минут до двенадцати тебя будят. Вскакиваешь и мчишься к угольным шахтам. В четыре возвращаешься, иногда тебе удается умыться. И так крутишься день изо дня, потому что других вариантов нет.
— А кто моет посуду?
— Носильщики угля.
— А кто чистит гальюны?
— Носильщики угля.
Чистить гальюны — почтенное занятие. Но не на «Йорике». Большего свинства, чем на ее борту, я просто не видел. Впрочем, свиньи — чистые животные, в этом отношении они ничуть не уступают лошадям. Если загнать крестьянина в хлев, где и пройтись-то нельзя, где можно только лежать и хрюкать, да кормить его всякой дрянью и не чистить полов, еще неизвестно, выйдет ли он оттуда более чистым, чем самая грязная свинья. Когда-нибудь человеку зачтется все это. Когда-нибудь ему зачтется его свинское отношение к лошадям, собакам, жабам, птицам. Нет ничего более свинского, чем то, что делают твои собратья. Вот почему так трудно убирать наши клозеты,
О, солнечная Испания, зачем я тебя покинул! На любом корабле есть козел отпущения. Чаще всего это подносчик угля. Это он виноват во всем. Грязный гальюн — виноват он. Если в бункере вспыхнет пожар, конечно, виноват он, почему вовремя не заметил огня? Если на кухне сгорит обед, конечно, виноват разносчик угля, потому что это он ремонтировал водопроводные краны. Если сам корабль пойдет на дно, виновным признают опять же разносчика угля. А самым большим, самым вонючим козлом отпущения считается угольщик с «крысьей» вахты. Если возникает необходимость выполнить какую-то особенно грязную и опасную работу, первый инженер поручает ее второму, тот вызывает механика, а механик кочегара, а кочегар всегда указывает на подносчика угля: «Это его дело!». И когда несчастный выползает на палубу с разбитыми ногами, с окровавленной головой, ошпаренный паром, кочегар идет к механику и говорит: «Все готово. Я выполнил работу». А механик сообщает это второму инженеру, а тот первому. Ну, а первый идет к старшему офицеру: «Будет справедливо, если в вахтенном журнале будет отмечено, что когда котлы работали в полную силу, я с риском для жизни сменил трубу, благодаря чему корабль сохранил полный ход». Понятно, что хозяин компании непременно отметит такое глубоко профессиональное отношение к делу. «Надо перевести этого человека на более достойный корабль, он того заслуживает». А угольщик так и остается инвалидом, покрытым незаживающими рубцами и шрамами. Чего проще сказать: «Я не обязан делать эту работу», но подносчик угля как раз не может так сказать. Ты что же, ответят ему, хочешь, чтобы мы потеряли ход, не пришли в порт вовремя, хуже того, пошли ко дну вместе со всем грузом? Конечно, первый инженер специально учился тому, чтобы исправлять такие неисправности, но ведь возле котлов суетится угольщик, его жизнь ничего не стоит. Вот муху иногда вытаскивают из молока, тем даря ей жизнь, а угольщика никто не вытащит. Если он и погибнет, обваренный паром, никто этого не заметит. Но чаще он все-таки выживает, и тогда первый инженер, чувствуя смутную вину, спрашивает: «Эй, угольщик, ты пьешь ром?» Наверное, втайне он надеется, что угольщик не умеет этого делать. Но ты упрямо киваешь обваренной головой: «Да, шеф». Другое дело, что обожженная рука не может удержать стакан, и он падает на пол.
Ужин уже стоял на столе. Я страшно хотел есть. Я хотел сразу начать это доброе дело, но только я потянулся к чашке, как кто-то сказал:
— Не трогай. Это моя чашка.
— А где мне взять такую?
— Если ты явился без своей посуды, то нигде.
— Разве подносчику угля не полагается судовая посуда?
— Здесь полагается только то, что у тебя есть.
— Но как обойтись без чашки, без ножа?
— Это твое дело.
— Послушай, новенький, — сказал кто-то с койки, — ты можешь воспользоваться моей посудой, но за это ты будешь ее чистить.
Так и получилось. Один дал мне надтреснутую чашку, другой ложку, от кого-то досталась сильно погнутая вилка. Выигрывали те, кто являлся к столу первым. Они успевали выловить из супа редкие куски мяса. Чай на «Йорике» оказался просто мутной водой. Никогда она не была горячей, так себе, тепленькая. В три часа дня давали кофе. Мне так и не пришлось его попробовать, потому что в это время я обычно находился на вахте. В четыре часа, когда я сменялся, от кофе не оставалось ни капли. Иногда в кухне я находил горячую воду, но своих зерен у меня не было, и я не мог сварить себе даже полчашки.
Чем меньше кофе или чай были похожи на названные напитки, тем больше возникала потребность как-то скрасить их странный вкус. Раз в три недели каждый получал маленькую баночку сгущенного молока и полкилограмма сахара. Осторожно подливаешь молоко в чай, буквально ложечку, но когда возвращаешься с вахты, то находишь в своей баночке пустоту. Так я сразу потерял весь свой трехнедельный запас молока и сахара. Получив все это во второй раз, я сразу выпил молоко, а сахар тянул весь день, но в общем тоже съел сразу. Как-то мы попытались сложить сахар в одну общую коробку, чтобы пользоваться запасом по мере надобности, но уже на второй день сахар закончился.
Пресный хлеб мы получали каждый день. Также каждую неделю нам выдавали коробку маргарина на весь кубрик. Правда, никто этот маргарин есть не хотел, потому что у него был вкус прогорклого вазелина, которым механик протирал руки. Только в дни, когда нам полагалось молчать и ничего не видеть, мы получали по две чашки рома и мармелад. Понятно, это были дни, когда шкипер занимался своими контрабандными делами.
На завтрак обычно подавали перловую кашу со сливами или рис с кровяной колбасой, или картофель с селедкой. Правда, картошку можно было есть только поначалу, пока она не теряла свежести и вкуса. Шкипер никогда ее не покупал, а заставлял нас таскать ее из груза, если таковой оказывался на борту. Чтобы замазать глаза работникам того или иного порта, кроме картошки мы везли помидоры, бананы, ананасы, кокосовые орехи. Конечно, не всегда, но это помогало нам избежать крайней степени истощения. Тот, кто участвовал в бойне, называемой историками Великой мировой войной за демократию и справедливость, знают, как много может выдержать человек, а те, кто плавал на таких кораблях, как «Йорика», знают это еще лучше.
Теперь у меня была посуда. Но она не принадлежала какому-то одному человеку. Обедая, я пользовался вилкой Станислава, чашкой Фернандо, ножом Рубена, ложкой Германа. Поэтому мне приходилось мыть посуду за всех. В большом баке. Сами представляете, как он выглядел после того, как из него выгребали нашу пищу. Невозможно жить в такой грязи. Это меня просто бесило. Поев, все падали на койки и сопели, как свиньи, отравляя воздух тяжелыми газами. Во время еды все молчали, но в койках начинали болтать. Это злило меня еще больше. Я демонстративно пытался начать уборку. — «Мыла нет», — подсказывали мне. — «И щеток нет». — И наконец: «Скройся с моих глаз, не мотайся как муха. Ты мешаешь нам отдыхать!»
Тогда я отправился к инженеру.
— Нужна щетка, шеф, и немного мыла, чтобы помыть каюту.
— Что это вы себе такое вообразить? Я покупать для вас щетки и мыло? Это не мое дело.
— Мы работаем с углем, — показал я руки. — Мы не можем отмыться без мыла.
— Это тоже твое дело. Хочешь помыться, купи себе мыло. Оно входить в личную экипировку каждого порядочного моряка.
— Возможно. Но я слышу о таком впервые. Туалетное мыло — да, готов согласиться, что вы не обязаны его выдавать, но для чумазой банды на корабле должно быть какое-то мыло. Хоть какое-то. Мне все равно, кто его закупает для корабля, но оно должно быть. На любом корыте моряку полагаются матрас, подушки, полотенца, посуда и уж мыло наверняка. Это входит в экипировку самого корабля, а вовсе не в личную экипировку моряков.
Поделиться книгой: