— Если не нравится, можешь убираться. Я доложить шкиперу и тебя выгнать с «Йорики».
— Я готов. Доложите!
— Ладно, — смилостивился инженер. — Но если ты не убраться с моих глаз, я вычесть с тебя месячное жалование. Мне нужен угольщик, а не тип с претензиями.
— И это все?
Мошенник оскалился:
— Убирайся отсюда. И живее. Тебе следует выспаться. А ты болтаешься по всему кораблю. В одиннадцать тебе на вахту.
— Моя вахта начинается в двенадцать, — уточнил я.
— Не для подносчиков угля, — еще больше оскалился инженер. Они начинают в одиннадцать и до двенадцати чистят топки. А уже в двенадцать у них начинается рабочая вахта.
— А с одиннадцати до двенадцати она не считается рабочей?
— Велик труд — выгрести золу из топок.
— За это должны платить сверхурочные.
— Где угодно, только не у нас. И не за чистку котлов.
В каком веке мы живем? Какая человеческая раса придумала такие законы? С этими мыслями я вернулся в кубрик. Кругом лежало синее прекрасное море, которое я любил, в котором, как настоящий моряк, никогда бы не испугался погибнуть. Ведь смерть в море — это как бракосочетание с любимой женщиной, которая непостоянна, неистова, но у которой такая пленительная улыбка, у которой бурный темперамент и которая так безмерно хороша. Это было море, по которому ходит множество превосходных кораблей. Но судьба выбрала меня. Она так подтасовала карты, чтобы я плавал на корабле, пораженном проказой, на корабле, который держался на воде только потому, что никак не может потерять какую-то смутную надежду, что море смилуется над ним, хотя, похоже, само море уже побаивается «Йорики». Оно боялось заразиться от нее. Корабль мертвых всегда смердит, и море смутно надеялось, что этот гнойный нарыв на его поверхности каким-то образом рассосется, может, исчезнет сам по себе, выбросится на сушу и засохнет в каком-то последнем пристанище. Вестник смерти еще не постучал в изголовье моей койки. Поэтому я стоял под огромным звездным небом и думал о том, что так глупо и легко бросил.
Но я вовремя вспомнил: я же из Нового Орлеана! Что мне «Йорика»? Не видал я таких кораблей? Без мыла можно прожить. Плюнь на мыло, плюнь на щетки. Плюнь на саму смерть. Плюнь и выспись. А там будет видно.
28
Но уснуть я не мог. Лежал на голых досках, как бандит на нарах в участке. Лампа наполняла кубрик таким чадом, что дыхание превращалось в мучительное действие. К тому же, я замерз без одеяла. Ночи в море бывают дьявольски холодными. В конце концов я погрузился в тревожное тяжелое забытье, но меня тут же растолкали:
— Вставай! Десять тридцать!
— Какого черта? Я могу поспать еще полчаса!
— Ну да! Поспать! — ответили мне. — Кочегарам нужна вода. Уже без двадцати. Вставай и неси им воду. А потом понесешь кофе кочегару твоей смены.
— Откуда мне знать, где он спит?
— Идем, я покажу.
Тот же угольщик предыдущей смены показал мне, как пользоваться лебедкой.
— Послушай, Станислав, — сказал я, спросив его имя. — Я всякое видел и знаю, что жизнь у угольщиков везде собачья. Но что-то я никогда не слыхал, что они должны работать в две смены.
— Я тоже родился не вчера, — спокойно ответил Станислав. — На других кораблях выгребает золу кочегар. Но на «Йорике» кочегару одному не справиться. Если он потеряет пар, корыто встанет, ничто ему не поможет. На других судах, даже на Ноевом ковчеге, вахта всегда состояла и состоит из двух кочегаров. Но ты уже, наверное, догадался, куда мы попали. Держу пари, ты уже думал об этом. И чтобы прыгнуть за борт, об этом ты тоже, наверное, думал. Плюнь. Скоро ты всему научишься. Устраивайся получше и заранее пригляди шлюпку. Здесь все приглядываются к шлюпкам. Так, на всякий случай. У повара, знаю, припрятаны два спасательных пояса.
— А нам разве пояса не полагаются?
— Конечно, нет. На всю «Йорику» имеются четыре декоративных спасательных круга. Они даже покрыты бронзовой краской. Совсем как настоящие. Но не вздумай ими воспользоваться. Лучше вцепиться в жернов, тогда уйдешь на дно не так быстро.
— Кто же такое допускает? Я привык к тому, что под каждой койкой лежит спасательный пояс.
Станислав засмеялся:
— Видно, что ты еще не плавал на кораблях мертвых. А у меня это уже четвертый.
— Эй, Лавски! — заорал из шахты кочегар.
— Чего тебе? — крикнул в ответ Станислав.
— Какого черта не носите золу?
— Сейчас начнем. Мне нужно научить новичка. Он раньше не работал с лебедкой.
— Сперва помогите мне. У меня выпала решетка.
— Нет, — возразил Станислав, — сперва надо вынести золу, решетка подождет.
И повернулся ко мне:
— Как, говоришь, тебя звать?
— Меня? Пипип.
— Хорошее имя. Турок?
— Египтянин.
— Отлично. Как раз египтян нам не хватало. На нашем корыте представлены все национальности.
— И янки есть?
— Ну уж нет. Этих нет. Янки и коммунисты — исключение. Их на борт «Йорики» никогда не возьмут. Особенно коммунистов. Слыхал про таких? Я имею в виду большевиков. А янки сами никогда не пойдут на такой корабль, потому что он для них слишком грязный. Их консулы заранее предупреждают своих моряков о приближении такого корыта.
— А коммунисты?
— Не строй из себя невинную овечку. Коммунисты хитрые. Стоит им бросить взгляд на мачту, они уже все обо всем догадываются. Можешь мне поверить, они те еще орлы. Там где появляется коммунист, не срабатывает никакой страховой полис. Они могут устраивать такие скандалы, что никто этого не выдержит, даже полиция. А если коммунистом окажется янки… Вот тут, брат… Даже и сказать нечего… Перед таким не выстоит самая зализанная и умная свинья из инспекторов. Уж я-то знаю. Я плавал на всяких кораблях. Скажу честно, давно мечтаю попасть на такой корабль, где есть янки-коммунисты. Там настоящее раздолье. Я бы уже никогда с него не сходил. Эх, встретить бы такой.
— Ну, я такого тоже никогда не встречал, — заметил я.
— Да и не встретишь, хоть сто лет живи. Ты же египтянин. Даже если у тебя есть паспорт, даже если паспорт у тебя настоящий. У тебя не получится. Кто плавал на «Йорике», тот никогда не попадет на приличный корабль.
Он наклонился к шахте и крикнул:
— Как ты там?
Кочегар снизу заорал:
— Двигай!
Станислав дернул рычаг, и железная кадка с горячей золой медленно поползла вверх. Когда она оказалась на уровне ржавого рычага, Станислав дернул рычаг еще раз и кадка почти неподвижно повисла в люке.
— Снимай ее и неси к мусорному рукаву. Только не вырони за борт. Упаси Бог, тогда нам придется работать с одной кадкой, а много мы с одной не наработаем.
Кадка жгла, как огонь. Она была раскаленной. Я едва смог до нее дотронуться. А ведь следовало тащить ее до мусорного рукава. Со своим содержимым кадка весила килограммов пятьдесят, я нес ее перед собой, прижав к груди. Зола полилась через рукав в море и вода за бортом зашипела.
— Теперь тебе ясно, куда делись наши спасательные пояса? — спросил Станислав. — Дело не в деньгах. Дело в молчании. Нет спасательных поясов, не будет и свидетелей на суде, если он состоится. Мы ведь многое знаем, хозяевам это ни к чему. Так что, при случае глянь внимательно на наши шлюпки при дневном свете, Пипип. В каждой дыры. В каждой такие дыры, которые и задом не закроешь. Чистая работа.
— Да ну, — не поверил я. — А как же шкипер? Уж он-то в курсе всех чистых и нечистых дел, он не пойдет с нами ко дну.
— Ты думай о себе.
— Но ты вот смог убраться с прежних катафалков, — напомнил я.
— Ну да. Но это не значит, что так и дальше будет. Не будь ослом, Пипип! Нужно везение, понимаешь? Если нет везения, даже не поднимайся на палубу такого корыта, как наше. Утонешь.
— Лавски, черт тебя побери! Ты где там? — заорал снизу кочегар.
— Цепи сползли. Подожди минуту.
— Долго же придется сегодня таскать золу!
— Управимся! — крикнул Станислав и сказал мне: — Теперь ты попробуй поработать с лебедкой. Только не зевай, а то или сам покалечишься или убьешь кочегара.
Я коснулся рукояти, и кадка взлетела вверх с такой силой, что все вокруг утонуло в грохоте. Я переключил рычаг, и кадка с тем же адским грохотом ухнула вниз. Кочегар выругался и отскочил в сторону, а кадка уже летела вверх, как огненная ракета. Лязг и грохот оглушили нас, горячая зола посыпалась в шахту, казалось, весь корабль сейчас развалится на куски от ударов взбесившегося механизма, но Станислав умело перехватил рычаг.
— Все не так просто, да? Нужно поучиться, Пипип. За две недели ты превратишься в факира. Но сегодня лучше спускайся вниз и подгребай золу к кадке, так будет лучше для нас всех. Завтра в обед я тебя научу главным правилам, а сейчас с тебя хватит. Ты все здесь разнесешь. С нас же потом за это вычтут.
— Дай я еще раз попробую, Лавски.
— Ну, пробуй.
— Поднимай! — заорал снизу кочегар.
— Ну, госпожа, — сказал я лебедке, — не дури, и делай, что надо.
Господь и Лавски свидетели, у нас получилось. Я все проделал легко, почти нежно. Все рассчитал до миллиметра. Мне теперь казалось, что я понял «Йорику», что я знаю нашу древнюю госпожу лучше, чем шкипер. Кадка ушла в самую глубину нашего ковчега. Все добрые и плохие духи, сидевшие в лебедке, притихли от удивления. Даже Станислав покорил ее не с первого раза, так что мои успехи удивили его. Но я должен был окончательно утвердить тебя. «Еще разок!» Я нажал рычаг, и кадка послушно ушла вниз. «Вот видишь!» Я нажал на рычаг, и кадка вернулась полная. И так она с той поры и стала работать, хотя нрав у нее оставался бешеный, чуть зазеваешься, она готова разнести «Йорику» на куски. Станислав спустился вниз и, как негр, поблескивал из тьмы глазами. А я шептал: «Давай же, Госпожа. Давай, не подведи меня». И кадка в ту вахту ни разу больше не подвела меня. «Поднимай!» — кричал снизу Станислав, и я поднимал. И только когда я поднял пятьдесят кадок, он крикнул:
— Все! Скоро двенадцать!
Я с трудом добрался до кубрика.
Палуба была темная, я спотыкался.
Не могу описать то, что я видел то тут, то там.
Если сказать коротко, на палубе было все, что может себе представить больной человеческий мозг. А среди всего этого ужасного развала валялся смертельно пьяный плотник. Силы у него кончились, он никуда не мог доползти, он даже не мог больше пить, и шкипер радовался, что сегодня здорово сэкономит на нем. Плотник да пара помощников шкипера, да парочка старших матросов — только они имели право на стакан рома. И они пользовались этим правом с первого дня плавания. Они, видимо, кое-что знали и умели держать язык за зубами. Им-то полагались спасательные пояса, потому что они не проговорились бы ни перед какой страховой компанией. И вахтенный журнал они, конечно бы, спасли, потому что их будущее зависело как раз от того, что записано в журнале.
Взяв кофейник, я отправился за кофе для вахты.
А потом я еще раз прошел по той же темной, ничем не освещенной палубе.
Одну ногу я сбил в кровь, но на «Йорике» не оказалось аптечки. Конечно, старший офицер мог оказать первую помощь, но не с такой же чепухой к нему обращаться. Я больше озаботился своим кочегаром, поскольку никак не мог его разбудить. А когда он все же проснулся, то чуть не убил меня, потому что решил, что я разбудил его слишком рано. И снова уснул, и чуть не убил меня во второй раз, когда ударила рында и он не успел выпить свой кофе. Ссориться не имело смысла. На борту ссорятся только сумасшедшие. Лучше поддакивать, пока человек не заткнется. Это проще. И когда наконец он заорет на тебя: «Ну прав я или нет?» — еще раз поддакни, но укажи на то, что ему следует сделать. Вот мой совет: хотите забыть обо всех проблемах, поработайте неделю кочегаром «крысьей» смены. Это навсегда отобьет у вас охоту к ссорам и к спорам по пустякам.
Кофе был горячий, черный и горький. Правда, сахара и молока не было, а маргарин протух.
Кочегар с трудом сел за стол, но вдруг упал головой на чашку и снова уснул. Потом очнулся и в странном полусне дотянулся до хлеба, хотя, как я уже сказал, рында только что пробила. Он пришел в бешенство и заорал: «Исчезни с моих глаз, Пипип! Спустись в шахту и приготовь воду для тушения шлака». Проходя мимо камбуза, я заметил Станислава. Он шарил в темноте, наверное, пытался отыскать мыло, припрятанное коком. Он-то знал, что кок ворует мыло у стюарда.
— Лавски, покажи мне, как добраться до котельной.
Он кивнул, и мы поднялись на шканцы. Там чернел вход в шахту.
— Лезь вниз. Не промахнешься!
Из черной и все же чистой ночи я спустился в черную тьму. В бескрайней глубине подо мной что-то невнятно трепетало, несло дымом и паром, отсветы дьявольского пекла падали на куски угля. Я будто правда спустился под землю. Голая человеческая фигура, черная от сажи и копоти, предстала моим глазам. По плечам и груди человека густо струился пот. Он стоял, скрестив руки, совершенно неподвижно и смотрел на огненные отблески. Мне показалось, что он так стоит вечно, но он вдруг нагнулся, ухватил огромную кочергу и ударил ею в то место, откуда прорывался адский огонь. И снова выпрямился, застыв, как столб. Я совсем уже собрался спрыгнуть с металлических ступенек, когда меня настигла первая ужасающая волна чудовищного жара, угольного дыма, перегретого воздуха. Я мгновенно поднялся на несколько ступенек выше, потому что легкие мои отказывались принимать эту гремучую смесь вместо воздуха. Но мое место было внизу. Я это понимал. Если там внизу есть живой человек, значит, и я могу там находиться. Почему нет? Набрав воздух в грудь, я спрыгнул вниз и увидел еще одну лестницу. До нее было каких-то три шага, но чтобы их сделать, надо было проскочить мимо паровой лебедки, так и норовящей ошпарить тебя перегретым паром. Он вырывался из какой-то щели, узкий и страшный, как нож. Даже нагнувшись, нельзя было избежать этого испытания. И я снова трусливо отступил, чтобы отдышаться. Хорошо, что Станислав еще рылся в пустом камбузе. «Идем, я тебе покажу», — сказал он. И добавил: «Вижу, ты еще не работал в аду, да?»
Я кивнул. Он был прав. Я многое перепробовал. Был юнгой, стюардом, палубным рабочим, но в аду не работал,
Но тут он ошибся. Стало еще хуже.
Можно плевать на корабли мертвых, можно навсегда выпасть из списка живых, забыть имя и родину, нежную зеленую землю, но в аду, из которого нельзя бежать, не страдать невозможно.
29
Я видел, что Станислав… Но нет, он не заблудился, как я подумал… Он просто решил показать мне дорогу и сам первым спустился по лестнице. Я последовал за ним. В паре шагов от струи бьющего перегретого пара я сказал:
— Мы не можем тут пройти. Мы прожжем кожу до костей.
— Что бывает, то бывает. Как-нибудь покажу тебе свои плечи. Но пройти нужно, — ответил Станислав. — Никто нам не поможет. Другого пути нет. Инженеры не позволяют нам ходить через машинное отделение, мы для этого слишком грязные, кроме того, такое не позволяется уставом.
Говоря это, он вскинул руки к голове, закрывая глаза, нос, уши. После чего, странно изогнувшись, мгновенно скользнул между свистящими струями, бьющими из труб, обвитых изоляционными лентами, давно прогнившими и изодранными. Даже человек-змея в цирке не способен на такое. Но он смог, он смог. Вся черномазая банда пользовалась этим путем, и до меня наконец дошло, почему на «Йорике» все так напряжены всегда.
— Видел, как я сделал? — крикнул Станислав. — Теперь попробуй ты. И ни о чем не думай. Если начнешь думать, что тут пройти нельзя, ты никогда не попадешь в котельную. Но ты же видишь, я прошел. Руки на голову и скользи, как змея. Когда-нибудь тебе это пригодится. Если, скажем, займешься воровством и будешь спасаться от решеток. Ты всегда должен быть в форме, потому что от тебя в любой момент может понадобиться что-то такое. Ну давай!
И я повторил его ход.
Конечно, пар коснулся меня раскаленным лезвием, но думаю, что это было больше воображение.
На другой стороне железной площадки начиналась длинная лестница, уходящая вниз, на самое дно подземного мира. Лестница была такая горячая, что носовой платок, которым я обмотал ладонь, ничем не помог. Приходилось висеть буквально на локтях, чтобы находить опору. По мере того как мы спускались, воздух становился все более плотным, горячим. Он был невыносим, им нельзя было дышать. Неужели это и есть пекло, в которое после смерти попадают грешники? Да нет, даже черти не выжили бы здесь, точно не выжили бы. Но внизу стоял человек, потный, страшный. Люди тут тоже не могли жить. Но жили. Потому что были мертвецами. Без отечества, без паспорта, без дома. Они не могли тут жить, но они жили. Тут сам дьявол не мог жить, потому что он все же является обломком какой-то культуры, как сказал Гете, но люди жили. Даже работали. Потому, наверное, что давно умерли, давно были мертвецами, всего только мертвецами. Мыслящему человеку непонятно бывает, как можно добровольно идти на войну под пули, или оставаться рабом при хозяине, или как можно позволить годами помыкать собой? Почему жертва не покончит с собой, почему продолжает мучиться? Но теперь я это понимал, потому что сам превратился в мертвого и плыл на корабле мертвых. Ни один человек не может опуститься так глубоко, чтобы не опуститься еще глубже. Я водил караваны верблюдов, лам, ослов и мулов. Я видел, как они ложатся на землю, если считают, что их перегрузили на один лишний килограмм, или погонщик над ними слишком издевается. Я видел, как они отказывались от пищи и безмолвно умирали, потому что считали, что с ними обращаются, как с животными. Даже сочная кукуруза, свежий маис не заставляли их менять принятое решение. А люди? Почему они становятся пушечным мясом, ходят под бичами и окриками? Да потому, понял я, что в их душах всегда тлеет какая-то неопределенная надежда. Они могут думать. Вот что их подводит. Они всегда ждут невозможного. А вдруг чудо правда произойдет? Я клял себя. Почему, черт возьми, сразу не прыгнул за борт? Почему спустился в этот ад, ведь у меня был выбор? Да потому, ответил я сам себе, что в самой глубине души я все еще надеялся попасть в Новый Орлеан, надеялся выжить и в аду. Император, ты никогда не будешь нуждаться в гладиаторах! Они были и будут. Они всегда будут восклицать, увидев тебя: «О восхитительный, позволь нам умереть за тебя!»
30
Понятно, что я смогу тут работать. Другие работают, и я смогу. Я видел живых людей, видел своими глазами, я не обманывался. Там, где могут другие, смогу и я, сказал я себе. Если этот человек не умирает от жары и отсутствия воздуха, значит, и я не умру. Смотри на смельчака, который прет прямо под пули, дьявол его побери, он настоящий смельчак, храбрец, будь он проклят. И если он это делает, смогу и я. Война продолжается, корабль мертвых плывет, все идет по одному давнему плану. И все идет так гладко, что совершенно не надо напрягать мозги. Нет ничего легче давно разведанного пути. Чувствуешь себя в безопасности. Подражание виновато в том, что за последние шесть тысяч лет человечество не проявило никакого интереса к собственному развитию и, вопреки изобретению радио и самолетов, продолжает жить в том же варварстве, как и в самом начале европейской эры. То, что делал отец, повторяет сын. Что хорошо было для отцов, то хорошо и для нас. Конституция Джорджа Вашингтона была замечательна для его борцов, значит, она должна быть хороша и для нас, к тому же, она выдержала уже полтора века. Вот только жалко, что в конституции, в жилах которой кипела огненная кровь, замечаются теперь некие признаки артериосклероза. И самая мощная религия не исключение. Значит, только то, что направлено против отцов, рождает новые перспективы, пробуждает веру в то, что стоит идти вперед. Будущее открывается в сопротивлении всем конституциям и авторитетам.
— Ты кто такой? Как тебя зовут?
Мой кочегар появился рядом, и было видно, что он в плохом настроении.
Поделиться книгой: