Люди вокруг были приветливые, хлеб найти было нетрудно.
Вообще с едой и одеждой все обстояло вполне благополучно. Но однажды мне захотелось свежей рыбы. Натура человеческая неизменна. Я соскучился по рыбе. Конечно, она не выбросится на берег ради меня, поэтому я пошел в порт и, дождавшись пассажирского корабля, помог какому-то человеку дотащить до дома его чемоданы. Он дал мне три пезеты, и с этими деньгами я зашел в первый попавшийся магазин. Выбирая удилище и крючок, я мимоходом рассказал продавцу, что я моряк, отставший от корабля. Услышав такое, он рассмеялся и порвал чек.
—
И в такой стране искать работу, оставить такую страну?
Да нет. Надо быть дураком, чтобы отказаться от испанского солнца.
18
Забросив удочку в воду, я сидел на стене мола. Ни одна рыба не шла на крючок, хотя я подманивал ее кровяной колбасой, принесенной с одного голландского корабля. Кстати, добывать еду и кров на чужих кораблях не так-то просто. Люди, имеющие работу, на безработных смотрят с превосходством. «Эй ты, сухопутный бродяга, поднимайся на наше корыто, дадим тебе что-нибудь. Только не становись близко, от тебя несет, как от свиньи».
Меня никогда не пускали в каюту. Следовало ожидать у входа, иногда на трапе. Высыпав в бак всякие объедки, их отдавали мне. Кое-что я рассовывал по карманам, кое-что съедал сразу. Если мне доставался суп, я его выпивал, потому что никто не предлагал ложку. То, как я преодолевал все эти трудности, обычно смешило матросов. А ведь это были не самые плохие экипажи. Были такие, перед которыми отступили бы признанные грабители. Были еще хуже. На моих глазах они запросто могли выбросить в море недоеденное мясо. Утешало меня только то, что рано или поздно любой из них мог оказаться в моем положении. Спорить ни с кем я не мог, поскольку все получал даром. Иногда мне доставался и приличный кусок мяса, иногда и кофе наливали. А один раз мне пришлось зараз съесть двенадцать, да подчеркиваю, целых двенадцать цыплят. Поскольку храниться они уже не могли, а холодильника, понятно, я не имел. Побывав в свое время на испанских, африканских, египетских, китайских, австралийских и южноамериканских кораблях, я познакомился с разными людьми и выработал определенные правила, чтобы сохранить жизнь. Но никто, подчеркиваю, не относился ко мне так плохо, как соотечественники. Зато на французских кораблях, назвавшись немцем, я чувствовал себя человеком. Меня угощали и завтраком и обедом, пока корабль стоял в порту Барселоны. Предлагали самое лучшее, в то время как на немецких кораблях мне сразу кричали: «Вход запрещен!».
В Барселоне я узнал, что якобы в Марселе скопилось много американских кораблей. Требовались палубные матросы и я, конечно, отправился в Марсель на случайном углевозе. Но слухи оказались ложными. В порту не оказалось ни одного американского корабля, а на других все экипажи были укомплектованы. В совершеннейшем отчаянии я зашел в корчму, хотя в кармане не было ни сантима. Когда я сел за стол, ко мне подошла кельнерша, очень милая девушка, и спросила, что я буду пить. Пришлось признаться, что в карманах пусто, что я зашел просто так. Собственно, я даже не знал, как правильно объяснить свое появление, но кельнерша все поняла.
— Немецкий моряк? Я кивнул.
— Сиди. Сейчас будет тебе выпивка.
— Но я же говорю, у меня нет денег.
— Не имеет значения, — улыбнулась она. — Сейчас у тебя и деньги будут.
Я испугался, что попал в какую-то хитроумную ловушку, но все прояснилось почти сразу. Поставив передо мной бутылку простого вина и закуску, кельнерша громко крикнула:
— Господа! Здесь сидит бедный немецкий моряк, отставший от своего корабля. Не поможете ли вы ему?
Я побледнел.
Я понял, что это и есть ловушка.
Сейчас меня отделают на радость веселым посетителям и выбросят из корчмы. Такое случалось, я мог привести примеры. Но люди перестали разговаривать и обернулись. Один даже поднял стакан:
— Привет, немец!
Даже не бош, а именно немец. Так он сказал. А кельнерша, улыбаясь, обошла корчму и принесла на тарелке разные монеты. Она высыпала их на стол, и я насчитал семнадцать франков и шестьдесят три сантима. Теперь я мог заплатить и за вино, и за еду, а когда через два дня вернулся в Барселону, в кармане у меня еще оставалось несколько франков. Думаю, между народами не было бы никакой розни, если бы ее не раздували искусственно.
Да, ни одна рыба в тот день не клюнула на кровяную колбасу. Может, потому, что в моей голове роилось много слишком смелых мыслей. Я прикидывал, как, наловив рыбы, сооружу костерчик и сварю ушицу, потому что в последние дни мне здорово хотелось чего-то такого. А может, размышлял я, мне удастся продать пойманную рыбу. Получить бы пару пезет. Тогда я две ночи мог провести на койке. Да, пожалуй, лучше продать, решил я. Но рыба упорно не клевала. Там тоже плавали не дураки. Колбасу они обкусывали, а крючок оставляли мне, чтобы не сильно зарывался. Им не дано было понять, что для меня рыбалка не просто интересное занятие. Если я ем добытую мною рыбу, значит, не ворую и ничего не выпрашиваю у прохожих, а значит, и страна остается богаче на ту еду, которую я не выпросил или украл. Море принадлежит всем. Вылавливая рыбу, я никого не граблю. А, обрадовался я. Вот ты и попался дружок! Я взвесил бьющуюся рыбу на руке. Граммов триста. Мог быть и потяжелее, нажравшись настоящей голландской кровяной колбасы. Впрочем, не мне тебя осуждать. Я сам не раз трепетал, как ты, попав в лапы фараонов. Солнце светило, вода счастливо поблескивала. Я глядел на рыбу и думал, что ей повезло. Мне ведь тоже иногда везло. Будь она хотя бы на полкилограмма, я бы с ней управился. А так, какой толк? Я решительно отправил ее обратно в море. Плыви и расскажи другим, что жрать кровяную колбасу опасно. И не попадайся в другой раз.
— Ну и рыбак! — услышал я за спиной.
Я обернулся и увидел местного таможенника, который уже давно следил за мною.
— Тут водится и крупная рыба, — заметил я, насаживая на крючок новую порцию колбасы. — Стоит ли возиться с такой мелочью?
— Конечно, тут водится и крупная, — согласился таможенник. — Но ведь и это была ничего. Такая толстенькая, — облизнулся он. — Зачем бросать рыбу обратно в море, если рыбалка отнимает много времени?
— А я никуда не тороплюсь, — сказал я. — Я так провожу день. Если вечером меня спросят, чем я занимался, я так и отвечаю — ловил рыбу.
— Ну тогда лови, — сказал таможенник и пошел по своим делам. Он, наверное, понимал, что рыболов всегда философ.
Ну вот, еще одна. Пожалуй, таможенник прав, напрасно я выбросил первую. Вместе эти две рыбки составили бы нормальную порцию для нормального человека. Я внимательно смотрел на трепещущую в руке рыбу. Чем та, первая, лучше этой? Речь ведь не идет о классовых различиях. Разве эта жила более безнравственно? Поймать бы штуки три вот таких. Я люблю рыбу. Я хочу рыбы. Жареной или вареной, это все равно. Но все же я тебя отпускаю, плыви, глупая. Свобода — самая лучшая вещь в жизни. Плыви, плыви, зачем мне тебя съедать? Наверное, у рыб и без меня полно неприятностей. Плыви, подружка, решай свои проблемы. Кстати, что это за странный корабль двигается вблизи берега? Кажется, только-только отчалил, хода никакого… А может, боится выходить в открытое море… Есть такие корабли, боятся воды.
19
Один Господь знает, на каких кораблях я плавал. Но такого даже я никогда не видел. Очертания его были безобразны. Непонятно, как он вообще держался на воде. На таком легче путешествовать по Сахаре, чем по морям, ни к какой эпохе кораблестроения он не мог относиться. И название соответствовало внешнему виду: «Йорика». Буквы прочитывались с трудом, они выцвели, заплыли солью и ржавчиной. Казалось, корабль стыдится собственного имени. Порт приписки я не смог различить, видимо, «Йорика» стыдилась и местожительства, не хотела раскрывать свою национальную принадлежность. Флаг на корме так выцвел, что мог принадлежать любому государству. И он был так истерзан, будто принимал участие во всех морских битвах за последние четыре тысячелетия. Какой краской покрывали борта «Йорики», даже я не догадался, специалист по окраске. Возможно, в глубокой древности она была снежно белой, как сама невинность. Но это было давно, очень давно, когда в древний Ур, землю халдеев, пришли Авраам и Сара. Фальшборта «Йорики», возможно, были когда-то зелеными. Но и это было давно, очень давно. С тех дней «Йорика» пережила массу превращений. Палубные матросы не удосуживались сбивать с бортов старую краску, они предпочитали класть новые слои поверх старых. «Йорика» безобразно потолстела от этого. Только сбив многочисленные наслоения можно было добраться до краски прежних столетий. Случись такое, мы знали бы, как выглядела торжественная зала Навуходоносора, ведь внутренний цвет ее до сих пор остается загадкой для археологов. Несомненно, одежды для этой безобразной калоши были пошиты самим Дьяволом. Кое-где проглядывал алый большевистский цвет, но потом судовладельцу или капитану это не понравилось или у них кончилась алая краска — и по корпусу потянулись синие аристократические полосы. В конце концов, краска стоит денег. Там, где лежала алая, ее не трогали, но там, где следовало наложить новый слой, пользовались уже другим цветом. Соленой воде все равно, какую пожирать — большевистского цвета или зеленую. Главное, на расходы здорово скупились. Когда «Йорика» отстаивалась в порту, ее красили чем попало, лишь бы подешевле, ни одна шлюха Гонконга так не выглядит. А когда она была в пути, в ход шло все, что попадало под руку. Шкипер, конечно, записывал: «Куплено столько-то краски… Куплена такая-то краска…» Но никто этой краски не видел. Каждый новый судовладелец только поддерживал установившуюся традицию. Уж я-то, просоленный моряк, кое-что понимаю в этом.
При виде такого морского чудовища я чуть не выпустил удочку из рук.
Настоящее морское чудовище. И все потому, что судовладелец скупится на расходы, а палубные матросы относятся к делу спустя рукава. Когда они висят на внешних бортах, случается так, что судно качнет. Тогда ведро с краской выплескивается, и на борту остается пятно. О «Йорике» нельзя было говорить как о нормальном обычном корабле. Любое сравнение с нею оскорбило бы самую запущенную посудину. Перекрашивать «Йорику» просто не было смысла. Мачты на ней стояли, как жерди, на которых матросы развешивают после стирки белье. Пуля, пущенная вдоль труб, никогда не вышла бы наружу, так криво они стояли. Старший офицер явно считал, что жизнь моряка не стоит нормальной краски, а шкипер устраивал ему разносы за любой намек на какие-нибудь траты. «Куплена такая-то краска…» Как же! Только канонаду ругательств слышал тот, кто захотел бы обратиться к начальству с просьбой. Я даже не знал, с чем можно сравнить выдвинутый далеко вперед горбатый капитанский мостик. Может, с горбами верблюда? Стюард вряд ли так легко находил туда путь. Сумасшедшего человека обычно можно узнать по внешнему виду, ну так вот «Йорика» только притворялась нормальным кораблем, душевно она была больна. Я это сразу почувствовал. Она не хотела выходить в море. Она боялась морской воды. Она тащилась вдоль берега, стараясь держаться к нему как можно ближе, потому что боялась глубины. Дым шел из труб, но он и еще откуда-то шел. Она вся дымилась. Я засмеялся и, услышав мой смех, «Йорика» содрогнулась. Она точно не хотела в море. Она страдала от одной мысли о неукротимой стихии. Визг и посвисты дизельных моторов, бессмысленная беготня на покатой палубе. «Йорика» очень хотела бы задержаться у берега, но бесчувственные грубые люди подталкивали ее, обрушивая потоки ругани. Как бы ни была скромна девушка, всегда найдется кто-то, кто заставит ее плясать под самую непристойную музыку. И «Йорика» это знала. Как ей было не знать таких простых вещей, если она плавала уже при Клеопатре?
20
Некоторое время я сидел, вдыхая запах соленой воды.
Есть люди, которые всерьез считают, что знают море и разбираются в морских кораблях только потому, что разок-другой путешествовали в дешевой каюте или в роскошном люксе. Но нет, они ничего не знают ни о корабле, ни тем более о его экипаже. При этом следует четко уяснить себе, что стюарды — не экипаж, и офицеры — не экипаж. Стюарды — это всего лишь слуги, а офицеры — чиновники с правом на пенсию. Капитан командует кораблем, но он тоже не знает корабля, так же как человек, пересекающий пустыню на верблюде, ничего не знает об этом необыкновенном животном. Погонщик знает. Но кто разговаривает с погонщиками?
Так же и с кораблем. Шкипер — это всего лишь начальник, отдающий приказы, идущие вразрез с желаниями корабля. Корабль его ненавидит, как все ненавидят своих начальников и командиров. Начальники и командиры всегда хотят совсем не того, чего хочет сам корабль. И если говорят, что какой-то командир любит свой корабль, это означает только то, что он научился им управлять. А вот экипаж любит свой корабль. Экипаж — единственный настоящий друг корабля. Он его чистит, ласкает, целует. Часть экипажа вообще не имеет никакого другого дома, кроме корабля. У капитана есть дом на суше, у него есть семья, дети. У многих моряков тоже есть семьи, но их работа на корабле так тяжела, что в пути они не вспоминают про свои семьи. У них просто нет времени помнить про них. А если захотят вспомнить, все равно сразу засыпают от усталости. Корабль хорошо знает, что без экипажа он ни на что не годен. Он может плыть без капитана, но без экипажа никогда. Капитан не знает, как правильно держать тепло в топках, без экипажа корабль и метра не проплывет. Поэтому корабль всегда на стороне экипажа, а не командира. Только простым морякам, а не капитану он выкладывает свои самые поразительные истории. И только к ним прислушивается, когда в кубрике перед сном они перешептываются усталыми голосами. Он может даже заплакать над особенно печальной историей, рассказанной кем-то из моряков. И он по-настоящему чувствует беду, если в будущем плаваньи ему предстоит крушение. Любой корабль всегда на стороне экипажа. Ведь капитан работает на компанию, а не на корабль. Моряки чаще всего даже не подозревают, кому именно принадлежит их корабль, они не думают об этом. Их тревожат простые вещи, связанные с самим кораблем. Если экипаж недоволен и бунтует, корабль всегда с ним. Штрейкбрехеров корабль ненавидит, он может даже пойти на дно, если их соберется слишком много.
21
На носу «Йорики» стояли матросы, свободные от вахты, и смотрели, прислонясь к фальшборту, на землю, будто пытались запомнить ее навсегда. Я немало повидал в африканских и южноамериканских портах оборванных, грязных, обовшивевших, обносившихся моряков, но эти выглядели так, будто только что потерпели крушение. По сравнению с ними я выглядел элегантно, хотя на берегу меня давно принимали за бродягу. По сравнению с ними я казался шейхом, а то и повелителем хористок из Зигфильд-варьете в Нью-Йорке. Господь простит мне мои грехи, но «Йорика» походила на корыто, за которым охотятся все военные суда мира. Пиратский корабль, экипаж которого не стесняется грабить китайские джонки с овощами. Святой Посейдон! Как гадко и страшно все они выглядели. У одного голова обмотана грязным тюрбаном, сооруженным из женской нижней юбки, у другого на голове черный цилиндр. Сборище уродов. Бывает ли что-то подобное? Может, еще час назад этот человек служил трубочистом, не знаю. Или на самом корабле чистил трубы. Может, на «Йорике» трубы чистили, только натянув на голову такой цилиндр, не знаю. На разных кораблях свои порядки. «Йорика» не была кораблем, на котором порядки могли меняться часто, скорее, они поддерживались на ней тысячелетиями. Да и глупо натягивать на голову морской берет, если на теле фрачная жилетка. Возможно, этот человек просто бежал с собственной свадьбы, вполне допускаю. Нет, лучше виселица, чем такой корабль! Солнечную Испанию нельзя покидать на таком корыте. Ах, моя девчонка в Новом Орлеане, вспомнил я вдруг. Ах, чудесный Джексон-сквер! Ах, как далеко все это! Нет, долой «Йорику», к черту грязное корыто! Наденем-ка на крючок еще кусочек колбасы. Пусть «Йорика» уходит, не хочу о ней помнить. Я даже не смотрел на нее, пока она медленно тащилось вдоль берега. Но когда морские разбойники оказались совсем близко, я услышал:
— Эй! Ты моряк?
— Да, сэр.
— Хочешь получить работу?
Он не мог похвастать своим английским, но я его понимал. Далась им эта работа! Надеюсь, он крикнул не всерьез. Есть ли у меня работа? Я затрепетал. Бывают вопросы, которых боишься больше, чем архангела Михаила, сзывающего на Страшный суд. Одно дело искать работу, другое дело, когда тебе ее навязывают. Как все моряки, я суеверен. На корабле в море рассчитываешь на случай, следовательно, нельзя прожить без суеверий. Именно они вынуждают моряка сказать «да», когда его спрашивают, хотел бы он получить работу. Если ответить «нет», непременно накличешь на себя тысячу несчастий и никогда в жизни уже не найдешь корабля, где бы тебе предложили работу. Иногда найти работу помогает удачно рассказанная история, а иногда, не дослушав тебя, люди начинают звать полицию. Суеверность не раз позволяла мне принимать самую неожиданную работу. Я не мошенник, нет, просто на вопрос о работе нельзя отвечать отрицательно. По этой причине в Гуаякиле (Эквадор) я работал на кладбище. А на ярмарке в Ирландии продавал по щепкам крест, на котором наш господь и спаситель Иисус Христос испустил последний вздох. Каждая щепка стоила полкроны. К некоторым прилагалось увеличительное стекло, это уже стоило крону. С той поры я не особенно старался исправиться, потому что вряд ли можно смыть с себя такое темное пятно. Продавая щепки от святого креста (а строгали их прямо в номере гостиницы), я, конечно, навсегда потерял всякий шанс на спасение. Я ведь клятвенно заверял покупателей, что щепки привезены из Палестины, где один обратившийся в христианство араб в течение тысячи и восьмисот лет хранил святой крест и дождался того, что сам Господь явился ему однажды во сне и приказал продать щепки не где-нибудь, а именно в Ирландии. У меня даже был документ, исписанный арабской вязью, и английский перевод, в котором подтверждалось все выше сказанное. Вот какую штуку может сыграть суеверие с таким простым человеком, как я.
22
Поскольку меня спросили, хочу ли я получить работу, я естественно ответил «да». Никакого внутреннего принуждения. Просто ответил, как привык отвечать, хотя сама мысль попасть на это грязное страшное корыто меня бесила.
— Рулевой?
О, наконец-то! Я был спасен! Они нуждались в рулевом, а я им не был.
— Нет, я не рулевой! — и для убедительности добавил: — Я из чумазой банды.
— Отлично! — ответили мне с борта. — Именно ты нам и нужен. Прыгай на борт!
До меня наконец дошло. Мой ответ не имел значения. Они брали всех. Чем бы ни занимался человек, они всех брали, потому что никто не хотел идти к ним добровольно. Это явно был корабль мертвых, все они там выглядели как мертвецы. Поэтому я продолжал сопротивляться:
— Куда вы идете?
— А тебе куда надо?
Хитрые подлецы. Они поставили меня в безвыходное положение. Если бы я им ответил — хочу на Южный полюс, они так бы и сказали, что идут на Южный полюс, а если бы я сказал — в Женеву, они подтвердили бы и этот курс. Но я знал страну, в которой никак не могло появиться такое страшное судно, и ответил:
— В Англию.
— Тебе везет! — ответили мне. — Если захочешь, рассчитаем тебя в Англии.
Тут они попались. Англия — единственная страна, где матрос с иностранного корабля не имеет права, рассчитавшись, сойти на берег. Только плавающий под английским флагом имеет право ступить на землю Англии. Но у меня отнялся язык от такого ответа. Я не мог доказать, что они врут. К тому же, пока они не могли заставить меня подписать договор силой. Пока я стою на твердой земле, я нахожусь под защитой закона. Но меня спросили, хочу ли я получить работу, и я ответил «да».
Я должен был так ответить, если бы даже меня сразу отправили на морское дно. Пойти на корабль, над которым я в душе так издевался, ступить на десятилетиями не мытую палубу, уйти в плавание на «Йорике» — нет, нельзя так поступать. Я не собирался плавать на «Йорике», ведь я уже унизил ее своим бессердечным смехом. Зачем я ухмылялся, глядя на нее? Это всегда приносит несчастье. К тому же, моряку не пристало ловить рыбу, он не должен даже думать о рыбе. Каждая рыба или ее мать обязательно пробовали какого-нибудь неудачливого моряка, поэтому ни один живой моряк не должен думать о рыбе. Хочешь поесть рыбы, пойди на рынок и купи. А ловить рыбу — нет, это профессия рыболова.
Все еще надеясь отбиться, я спросил:
— Как вы платите?
— Английскими фунтами.
— Как кормите?
— Превосходно!
И вот я оказался в западне. У меня не было выхода.
Мне бросили конец, я ухватился за него и ловко поднялся на борт. Сработала многолетняя привычка. И как только я оказался на палубе, медлительная, задыхающаяся от усилий «Йорика» ни с того, ни с сего вдруг ускорила ход. Она ликовала. Она меня поймала. Мысленно я увидел огромную черную арку, на которой по-английски было начертано: «Оставьте надежду».
Книга вторая
23
Теперь я видел грязных проходимцев вблизи.
Впечатление от этого не сгладилось, я был уничтожен.
С берега мне казалось, что на палубе толпятся арабы и негры, но оказалось, они только так выглядят. Угольная пыль въелась в их кожу. Это ведь только на русских большевистских кораблях палубные рабочие уравнены правами с капитаном. Здесь этого никогда не было. Да и к чему может привести такое равенство? В один прекрасный день грязный палубный рабочий может решить, что он такой же интеллигентный человек, как и капитан. А доказать такое непросто. Среди палубных рабочих всегда соблюдается четкая иерархия. Существуют палубные работники первой категории, второй, третьей, даже четвертой. Но воры и грабители, которых я увидел на палубе «Йорики», тянули на крайнюю пятую категорию. Не знаю, какая раса в наши дни считается самой цивилизованной, мнения по этому вопросу постоянно меняются, но люди, встретившие меня, относились к расе, представителям которой нельзя доверить даже раскалывание грецких орехов. Видимо, «Йорика» не могла себе позволить рабочих четвертой и третьей категории. Я уж не говорю о первой и второй, на «Йорике» были только два палубных рабочих пятой категории и три — шестой. Представителей последней я не могу описать. И сравнить их не с кем. Уникальные существа. Их лидер так и сказал мне:
— Привет! Я фторой инжинир, а это наш машиништ, — он как-то странно шипел, каждое его слово я вынужден был переводить на английский отдельно. Видимо, он уведомлял меня, что он якобы второй инженер, то есть мой прямой начальник. А его приятель, такой же грязный и грубый, якобы есть машинист. То есть унтер-офицер.
— А я, — поддержал я шутку, — генеральный директор компании.
Если эти двое хотели меня одурачить, то им это не удалось. Я плавал поваренком при камбузе уже тогда, когда они о море еще не слышали. Я ждал улыбок, ждал дружного смеха, но тот, который назвался вторым инженером, сплюнул и сказал:
— Идите в кубрик и жаймите койку.
Он сказал это так, будто правда был моим начальником.
Глянув на каторжников, я отправился на бак. В койках лежало несколько человек. Они без всякого интереса посмотрели на меня. Вероятно, перед ними не раз появлялись и исчезали разные люди. Позже я узнал, что в любом порту, в котором появлялась «Йорика», всегда сидели на берегу придурки, принимавшие «Йорику» за предвестницу чуда. Они прямо молили ее: «О приди, старая добрая „Йорика“! Где ты?» И она появлялась. И все равно на ней постоянно недоставало двух-трех человек. Подозреваю, что «Йорика» никогда не плавала с полным экипажем. Говорили, что шкипер ее не раз украдкой поднимался к виселицам, и если узнавал, что кто-то в петле еще жив, сразу записывал несчастного в экипаж. Конечно, такая сплетня нехорошо пахнет, но родилась она не на пустом месте.
Я нашел пустую койку.
Один из тех, что лежал рядом, сплюнул: «Нижняя койка тоже свободна».
На нижней койке, как и на верхней, не было ни матраса, ни простыней. Ничего на ней не было.
Только изъеденные древоточцами доски. Но даже на них экономили так, что можно было принять койку… ну не знаю, за что… может, за лавку… Лежа на койке можно было коснуться рукой соседа. Кораблестроители прекрасно понимали, кто будет спать в таких кубриках, поэтому экономили на каждом сантиметре пространства. Они прекрасно знали, что из поставленных здесь коек некоторые будут пустовать из-за того, что часть людей находится на вахте. Они не задумывались о том, что иногда все мы можем оказаться в кубрике. Тогда нам приходилось одеваться и раздеваться в одно время. Не так-то легко работать руками, ногами, головами в пространстве, где все притиснуты друг к другу. Когда мы пытались одеться, происходило нечто невообразимое. Все путалось, все смешивалось до такой степени, что кому-то, наконец, приходилось командовать: «Стоп»! Без этой команды ничего не получалось. Без нее ты мог попасть правой ногой в левую штанину соседа. Бывало, что штаны в такой суете не выдерживали и лопались. Правая нога Бертрана попадала в штанину Мартина, а левая рука Хенрика оказывалась в рукаве Бертрана, поэтому команда «Стоп» была жизненно необходима.
24
Электричества на «Йорике» не было. Возможно, на ней даже не слышали о таком природном явлении. Тесную каюту освещала газовая лампа. По крайней мере, этот светильный аппарат именно так называли. Он состоял из некоего резервуара, давно покрытого густой ржавчиной. Только Мессинг мог удержать человека в убеждении, что это именно лампа. Каким-то образом она еще сохраняла форму цилиндра, но срок гарантии давно истек. Когда-то у нее было даже стекло. Ничтожный фрагмент и сейчас торчал острым краем, как бы для того чтобы кто-нибудь мог спросить: «Чья очередь чистить стекло?» Никто не откликался, да и очереди не было. Все понимали, что любое прикосновение разрушит осколок стекла до основания, и тогда из нашей зарплаты вычтут стоимость настоящего стекла. Деньги, конечно, будут истрачены, но нам достанется не новое стекло, а такой же ужасный обломок, чтобы мы не забывали спрашивать: «А чья сегодня очередь чистить стекло?» Сильно подозреваю, что нашей лампой пользовались еще те самые семь бодрствующих девственниц. Фитиль явно вырезан из куска юбки, масло прогоркло, может, еще при девственницах. С годами ведь ничего не становится свежее. Да и к чему освещать бедный моряцкий кубрик? Усталые до одури мы падали в койки и не все ли равно, горела лампа или нет. Конечно, по предписанию она должна была гореть всю ночь, но мы как-то забывали об этом.
— А где матрас с моей койки?
— Матрасов не полагается, — ответили мне.
— А подушка?
— Подушек не полагается.
— А одеяло?
— Не полагается.
Можно было подумать, что компания целиком надеется на своих моряков. Она надеется на то, что каждый придет на «Йорику» не только со своим матрасом, но и со всем остальным. Я, например, поднялся на борт в шляпе, в куртке, в брюках, даже в сапогах, как бы они ни выглядели. Но многие на «Йорике» не имели и этого. У одного не было обуви, другой прекрасно обходился без куртки, третий наматывал на ноги какое-то тряпье. Позднее я узнал, что именно самые бедные пользовались у шкипера самым большим доверием. Да и то. В рваной рубашке и босиком не больно сбежишь с корабля, особенно в тех портах, где за моряками постоянно следит полиция. Так что шкипер по-настоящему был уверен только в своих оборванцах. Уж они-то никогда не бросят на произвол судьбы старую добрую «Йорику».
Одним краем моя койка упиралась в коридорную перегородку. Койка напротив крепилась к деревянной стене. С другой стороны тоже находились две койки. Кубрик был рассчитан, конечно, на четверых, но, как правило, в нем обитали семь-восемь человек. Дощатая перегородка выгораживала некое крохотное пространство, которое считалось столовой. Там стоял стол. По предписанию он не должен был находиться рядом с койками, но так получалось, что дверей не было, а значит, спальня и столовая соединялись напрямую. В углу стояло старое ведро, ржавое и протекающее. В нем мы могли умываться, мыть полы, а при нужде низвергать из своих желудков то, что там не могло удержаться. Было у нас и несколько шкафчиков для одежды. Если бы в них не висело какое-то ветхозаветное тряпье, я бы назвал их пустыми. Иллюминаторы мутные и маленькие. Вопрос о том, что их надо помыть, поднимался не раз, но обычно каждый отвечал: «А вот ты сам и сделай это», или сразу начиналась бешеная перепалка, потому что моряки на «Йорике» отличались какой-то необыкновенной нервностью. К тому же, стекло сохранилось только в одном иллюминаторе, так что все это не стоило внимания. Кубрик постоянно был погружен в некий мистический полумрак. Люки, ведущие на палубу, ночью открывать запрещали, потому что свет мешал вахте на мостике. Поэтому воздух в каюте был плотный и душный. Раз в неделю, правда, кубрик заливали соленой водой, это называлось уборкой. Но не было ни соды, ни мыла, ни швабры. Компания ничего такого не выдавала, и не дай вам Бог оставить на столе свой кусочек мыла. Грязь везде лежала таким крепким и толстым слоем, что вырубить ее можно было только ломом и топором. Будь у меня время и силы, я, может, взялся бы за этот труд. Причем не из врожденного чувства чистоплотности, которым на «Йорике» никто не обладал, а из чистого любопытства, потому что, казалось мне, в верхних пластах окаменевшей грязи точно нашлись бы финикийские золотые монеты. А какие сокровища хранились в более глубинных пластах, об этом я даже не задумывался. Может, там лежали ногти вымершего неандертальца, а может подтверждение того, что уже самые древние люди слыхали о мистере Генри Форде из Детройта и умели подсчитывать, сколько долларов зарабатывает мистер Рокфеллер, когда чистит свои солнцезащитные очки?
Тесный коридор вел из кубрика на палубу и к бункерной шахте. С двух сторон коридора находились микроскопические каюты, в которых обитали плотник, боцман и машинист. Они были гораздо более совершенными созданиями, чем мы, и им полагалось дышать более чистым воздухом. Из бункерной шахты можно было выйти еще к двум тесным каморкам. В одной хранились корабельные припасы и цепи, а вторую называли каморкой ужасов. Никто из палубных рабочих никогда туда не заглядывал. Впрочем, и ключей ни у кого не было, а шкипер строго настрого запрещал чем-либо тут интересоваться. К нам он, кстати, тоже никогда не заглядывал. По уставу ему полагалось хотя бы раз в неделю обходить кубрики, но он ссылался то на усталость, то на отсутствие времени, а иногда на то, что не успел определить наши координаты, или просто отмахивался, дескать, заглянет попозже.
25
Но когда-то люди бывали в каморке ужасов. Правда, на «Йорике» этих людей давно не было. Их выкинули на берег сразу, как только стало известно об их проступке. Сохранились лишь устные рассказы. Такие рассказы сохраняются, даже если увольняют весь экипаж. Люди оставляют корабль, а истории остаются. Они пропитывают железо, дерево, койки, трюмы, бункеры для угля, котельные помещения, и в глухие ночные часы корабль пересказывает новому экипажу все свои истории слово за словом, и гораздо точнее, чем если бы эти истории были записаны специалистами.
По одной из таких историй два смельчака, открыв замок, нашли в тесной каморке ужасов множество человеческих скелетов. Страх не позволил им пересчитать черепа. Их было очень много, а некоторые уже распались. Скорее всего, скелеты и черепа принадлежали членам предыдущих экипажей «Йорики». Этих людей съели крысы. Бедняги стали жертвами компании, которая таким образом экономила деньги. Если какой-то моряк начинал требовать срочный расчет и выплату сверхурочных, его быстренько хватали и заталкивали в каморку ужасов. Да и какой выход оставался у шкипера? В гавани человека просто так в каморку ужасов не запихнешь, это могут заметить портовые власти. Властям абсолютно все равно, что делает шкипер с подчиненными ему моряками в открытом море, но на берегу наказанный моряк мог сбежать и явиться в полицию или к консулу, а это грозило всякими неприятностями. Вот шкипер и догадался прятать концы в тайном помещении. Когда «Йорика» выходила в море, шкипер с облегчением спускался в каморку ужасов, чтобы выпустить несчастного на свободу. Но, как, правило, опаздывал. Крысы вовсю трудились, они не желали возвращать свою еду шкиперу. Конечно, он пытался разогнать мерзких тварей, но что сделаешь один? Звать на помощь он не решался. Тогда всем стало бы ясно, куда это подевался моряк, требовавший расчета.
После «Йорики» истории о рабах и о кораблях, перевозящих невольников, меня уже никак не впечатляют. Никаким рабам не приходилось так тяжело, как нам. Никогда рабы не были такими голодными, такими усталыми, как мы. Рабы были товаром, а товар нужно продать по подходящей цене, поэтому о рабах как-то заботились. За истощенных, никому не нужных невольников не выручишь хороших денег. Надо оправдать риск дальних перевозок. А вот палубные работники — это просто твари, которых никто и страховать не хочет. Они свободные люди, но желание заработать гонит их на любой, даже самый подозрительный корабль. А там их будут гонять до смертного истощения. А если ты умрешь, тебя выбросят за борт. А если понадобится, ты отстоишь две вахты подряд, а потом и третью. Все подряд. И при этом ты будешь есть только то, что тебе дают, и пить только ту воду, которая уже протухла. Потому что шкипер хочет сэкономить на тебе, у него есть семья и уж она-то никак не должна голодать. Ну да, моряки редко бывают сытыми, но так распорядилась жизнь. Морские истории много говорят о кораблях и матросах. Но если внимательно присмотреться, сразу увидишь, что все эти романтичные истории посвящены кораблям, вывозящим богатых туристов на прогулку. Моряки там что-то вроде оперных певцов, которые делают маникюр и обожают тоску по оставленным где-то девушкам.
26
С моряками, валявшимися на соседних койках, я успел обменяться едва ли тремя-четырьмя словами. Узнав, что мне не полагается ни матраса, ни одеяла, ни подушки, я тоже потерял интерес к соседям. Где-то над нами слышался грохот и лязг цепей, вытягивающих якорь из воды, шум машин, суета, брань, беготня — все, что обычно и происходит при выводе корабля в море. Эта суматоха всегда меня раздражает. Я чувствую себя хорошо только в открытом море. Неважно — идет корабль в порт или уходит из него. Корабль в порту это не корабль, а сундук с товарами. Его или нагружают или разгружают. В порту нет моряков, есть только поденщики. Там мучаешься, как на обыкновенной фабрике. Делаешь грязную работу. В любой момент тебя могут окликнуть: «Эй, лодырь, займись-ка вон тем делом!» — и ты не можешь отказаться. Так что, бросившись на койку, я вовсе не торопился подниматься на палубу. Это на фабриках можно развешивать плакаты:
Когда стоишь на ночной вахте и все спокойно, тебя одолевают всякие чудные мысли. Например, отчетливо видишь, что произойдет, если все наполеоновские солдаты одновременно вынут из ранцев свои маршальские жезлы. Кто тогда станет таскать тяжелые мортиры, маршировать, бросаться на бастионы? Прекрасно быть генеральным директором, но если все станут генеральными директорами, то кто будет поддерживать давление в котлах? Если не останется обыкновенных работников, котлы прогорят, а мировые битвы будут проиграны, и отпадет сама собой нужда и в маршалах, и в генеральных директорах. Вера наполняет карманы нищих, убогих превращает в богов, но…
Когда возня наверху стихла, я вылез на палубу. Тут же рядом оказался второй инженер. Он сказал на своем смешном английском:
— Скипер хочет говорить с вас, да, да. Давайте ходить за мной.
Шкипер оказался еще молодым человеком. Он был упитан, розов, хорошо выбрит. У него были голубые водянистые глаза, а каштановые волосы кое-где слегка бронзовели. Он был превосходно одет, галстук подобран с хорошим вкусом. Пожалуй, такой шкипер мог бы украсить собой большой пассажирский лайнер. По крайней мере, выглядел он так, будто легко может провести корабль от одного порта к другому, не попав при этом на другую сторону земного шара. И говорил он на английском, который преподают в хороших училищах в англоговорящих странах. Он заботливо подбирал каждое слово, иногда задумываясь, что придавало ему вид мыслителя. Контраст между ним и вторым инженером был столь велик, что настроение мое упало еще больше.
Поделиться книгой: