Если бы я сказал, что я посланник ада и явился к коменданту предупредить его о всяких грядущих несчастьях, он бы не так удивился.

— Я думал, что вы голландец. Но вы, наверное, офицер германской армии, не так ли?

— Нет не так. Никогда не служил в армии.

— Почему?

— Я пацифист и всю войну просидел в тюрьме.

— За шпионаж?

— Нет, конечно. Только за то, что немцы считали, что я мешаю им вести победоносную войну. Они так сердились на это, что упекли в тюрьму меня и дюжину моих друзей.

— Значит, вы и ваши друзья могли помешать кайзеру вести войну?

— Так думали боши. Я сам не знал, что я такая сила. Но потом догадался, иначе зачем им было сажать меня под замок.

— В каком краю вы сидели?

— Э-э-э… В Зюйдфалии…

— В каком городе?

— В Дойченбурге, — это хорошее название само пришло мне в голову.

— Никогда о таком не слыхал.

— Да, о нем мало кто знает. Секретная крепость. Даже боши о ней мало слыхали.

Комендант обернулся к лейтенанту:

— Вы знали, что этот человек немец?

— Так точно. Он признался сразу.

— Без всяких уверток?

— Так точно!

— Были ли при нем фотоаппарат, карты, схемы, чертежи, планы или еще что-то в этом роде?

— По-видимому, нет. Мы его не обыскивали, но он все время находился у нас перед глазами и ничего не мог выбросить.

— Ладно. Посмотрим. Что тут у него есть? Пришли два капрала и тщательно обыскали меня. Несколько франков, носовой платок не очень чистый, расческа с поломанным зубом, кусочек мыла. Мыло я всегда носил при себе, чтобы фараоны видели, что я принадлежу к цивилизованному миру, что не всегда можно определить по немытой физиономии. Такие вещи нуждаются в доказательстве.

— Разрежьте мыло, — приказал комендант.

Но и разрезанное, оно осталось только мылом. Внутри не оказалось ни шоколада, ни секретных чертежей. Это удивило коменданта, и он приказал мне снять башмаки и носки. Я только покачал головой. Профессиональные фараоны ничего не могли у меня найти, а что найдут неопытные в этом деле капралы? Если бы они спросили, что именно ищут, я с удовольствием сказал бы им правду, избавил бы всех от напрасных хлопот. Должно быть ищут что-то ценное… Может план золотых копей… Или алмазных россыпей… Комендант, конечно, упоминал какие-то чертежи и схемы, но вряд ли это было правдой — речи о них больше не заходило.

— Все же не понимаю, — покачал он головой. — Как вы могли войти в военную крепость незамеченным?

— Дороги в это время пустые, — разъяснил ему лейтенант. — Выполняя ваш приказ, я начал учения в противоположном районе, а здесь остались только немногочисленные патрули. Они наблюдали за подступами к шоссе и, видимо, каким-то образом упустили этого боша. Урок нам на пользу, господин комендант. Теперь мы будем ограничивать число участвующих в учениях. Вполне возможно, что бош проскочил между двумя патрулями.

— Да, инцидент выглядит случайным. Но дисциплину следует устрожить.

И обратился ко мне:

— Как вы считаете?

Я удивился. Все же они говорили о вещах, которые составляют военную тайну Франции. Но потом до меня дошло. Чего им собственно таиться? В сущности, они разговаривают с мертвецом.

— Откуда вы идете?

— Из Лиможа.

— Где перешли немецко-французскую границу?

— В Страсбурге.

— В Страсбурге? Но этот город не стоит на границе.

— Я хотел сказать, что перешел границу там, где стоят американские войска.

— А, вы имеете в виду Мозельскую область? Перешли границу в районе Саара?

— Видимо, так. Вечно я путаю Страсбург с Саарбургом, — тут же придумал я новый город.

— А что вы делали во Франции все это время? Бродяжничали?

— Нет, работал у крестьян. Даже заработал немного денег. Купил себе билет на поезд и вот оказался здесь.

— Куда вы идете?

— В Испанию.

— Что вам делать в Испании?

— Видите ли, господин комендант, скоро зима, а я к ней не готов. Вот я и подумал, что надо идти в Испанию. Там тепло, не то что в Германии. Можно весь день греться на солнце и уплетать виноград и апельсины. Они там растут на всех обочинах, нужно только протянуть руку. А люди только радуются этому. Ведь они там считают растения на обочинах сорными.

— Значит, вы идете в Испанию?

— Шел, — поправил я его.

— Как, вам уже расхотелось побывать в этой солнечной стране?

— О, нет. Я хочу в Испанию. Но… ведь вы меня расстреляете…

— Ну хорошо. Предположим. Если я не стану вас расстреливать, а просто отправлю обратно в Германию? Подходит вам такой вариант? Обещаете, что вернетесь на родину, если я вас отпущу?

— Ни за что.

— Это почему? — он странно посмотрел на лейтенанта.

— Лучше расстреляйте меня. В Германию не хочу. Не желаю расплачиваться за ее долги. Я пацифист и всю войну провел в тюрьме, почему теперь я должен работать на военные долги Германии. Хочу в Испанию и больше никуда. Испания или смерть. И делайте, что хотите.

Комендант рассмеялся. Вместе с ним и лейтенант.

— Ладно, эти слова вас спасли. Не буду говорить почему, чтобы в будущем вы ничем таким больше не воспользовались. Пожалуй, мы можем отпустить вас, не нарушая своего воинского долга. Что скажете, лейтенант?

— Считаю ваш вывод, господин комендант, единственно верным и не вижу ничего, что уронило бы на нас тень.

— Вот и отлично, — комендант опять обратился ко мне. — Вас прямо сейчас поведут на границу и отдадут испанской военной страже. Думаю, нет нужды повторять, что любое ваше новое появление в нашей военной зоне будет воспринято как шпионаж и вы будете расстреляны незамедлительно. Вы меня поняли?

— Так точно, господин комендант.

— Вот и хорошо. Отправляйтесь.

Но я только поднялся. Я никак не мог сделать первого шага.

— Что еще? — удивился комендант.

— Могу ли я задать вопрос господину лейтенанту?

Комендант прямо оцепенел, но оцепенел и лейтенант. Они ожидали всего самого худшего. Вместо ответа комендант просто кивнул.

— Господин лейтенант, надеюсь, вы не рассердитесь, если я напомню, что мне был обещан завтрак?

Они чуть не лопнули от смеха.

— Теперь никаких сомнений. — хохотал комендант. — Этот человек вне всяких подозрений.

— А я еще вчера так считал, — хохотал лейтенант. Но я еще не закончил.

— Господин лейтенант, надеюсь, вы не рассердитесь, если я напомню, что мне был обещан настоящий офицерский завтрак, двойная порция? Хотелось бы сохранить о вашей крепости самые лучшие воспоминания.

Теперь комендант и лейтенант просто ревели от смеха.

— Это действительно настоящий бош! Это по-настоящему изголодавшийся бош. Даже с петлей на шее он требует еды. Боши все время хотят есть. Боюсь, нам никогда не сломать их до конца. Гнездо обжор, настоящие обжоры.

Надеюсь, что боши когда-нибудь воздвигнут мне памятник в честь того, что я поддержал их славу среди французских офицеров. Конечно, не в Аллее славы, от этого я бы отказался. Случись такое, я бы чувствовал только горечь в душе от всех этих революций.

16

Вели меня два солдата с примкнутыми штыками, так что в солнечную Испанию я был препровожден с воинскими почестями. Передавая меня испанским пограничникам, один сказал:

— Документов у него никаких нет.

— Es aleman? — спросил испанский капрал. — Ты немец?

— Si, сеньор, — ответил я.

— Добро пожаловать, — усмехнулся капрал. — Ты останешься у нас.

И, вырвав листок из записной книжки, отметил в нем время прибытия и убытия французов.

Они с достоинством удалились. Гуд бай, Франция!

Испанский капрал тут же потащил меня в дежурную часть. Там меня окружили пограничники, они жали мне руку и поздравляли с прибытием. Один даже хотел поцеловать меня в щеку, но я уклонился. «Объяви войну американцам и не будет у тебя друзей более близких, чем испанцы». Хорошо, что они не знали, что это я отнял у них Кубу и Филиппины и причинил массу других неприятностей, а то могли бы отправить меня обратно во Францию, где мне грозил неминуемый расстрел. Мне налили вина, дали вареное яйцо и кусок прекрасного сыра. Потом я выкурил сигарету, и мне опять налили вина и опять дали кусок сыра и яйцо. Мне это понравилось, потому что капрал сказал, что скоро меня будут кормить настоящим обедом. Пограничники целыми толпами приходили в дежурку. Они узнали, что к ним пришел настоящий бош из Франции и хотели взглянуть на такое чудо. Контрабандисты могли свободно проносить через границу свои товары, потому что в дежурной части вдруг собрались чуть ли не все солдаты и офицеры. Они видели живого немца и хотели ему сказать, как прекрасно они относятся к немцам и к Германии.

Если судить по внешности, я, конечно, сильно уступал сложившемуся в умах образу немца — аккуратному, прилизанному человеку, вымуштрованному, дисциплинированному. Потеряв «Тускалузу», я ни разу не менял белье, одежда моя истрепалась. По крайней мере, с первого взгляда было понятно, что я стирал свои вещи прямо в речках, а потом сушил на кустах. Но, возможно, именно это больше всего подчеркивало мое немецкое происхождение. Я выглядел типичным немцем, проигравшим войну, разутым и раздетым англичанами и американцами. Я настолько соответствовал представлению о настоящем немце, что любое мое признание вызывало бы со стороны испанцев только гнев и усмешку. Было ясно, что немец, добравшийся до Испании, должен быть голоден, как волк. За обедом мне подали всего столько, что я мог питаться этим целый месяц. Потом кто-то принес чистую рубаху, другой сапоги, третий шляпу. Заодно полдюжины носков и платков, даже пиджак и брюки. А после обеда меня посадили играть в карты. Играть я не умел, но меня научили. Скоро я начал играть так хорошо, что у меня образовалось немного денег. Испанцы понимающе переглядывались и подмигивали друг другу. Еще бы! Я тут был первым представителем столь любимого испанцами народа.

О, солнечная Испания! Первая страна, в которой у меня не спрашивали ни корабельную книжку, ни другие документы, первая страна, где никто не интересовался моим именем, возрастом, отпечатками пальцев, где не рылись в моих карманах, пытаясь найти то, чего там никогда не бывало, и где в голову никому не приходило спросить, где я провел последние несколько месяцев. Наоборот, меня одарили всякими нужными вещами, дали денег. Первый день я провел в дежурном помещении, а ночь в доме какого-то пограничника. На другой день вечером он отвел меня к своему приятелю. А тот к своему. И никто не хотел отпускать меня. Наоборот все хотели, чтобы я провел у них хотя бы неделю. Когда я перебывал у всех пограничников, меня стали приглашать жители близлежащей деревни. Все старались показать себя, все старались накормить и напоить меня от души. И я не выдержал и ударился в бегство. Убежден, что люди в той пограничной деревеньке до сих пор не отошли от такой черной, такой ужасной неблагодарности. Но расстрел и даже повешение — ничто перед медленной смертью от переедания. Поэтому я и сбежал. Может, жители деревеньки решили, что я беглый каторжник, не знаю. Или решили, что я немец, но такой, что всегда не в ладах с законом. Кто знает? Может, теперь настоящему немцу они и ложки супа не предложат, а если предложат, то с такой миной на лице, что ему сразу станет ясно, что они предложили бы эту тарелку даже самому Сатане, потому что от голода в их селе еще никто не умирал. Любовь очень быстро и незаметно превращается в ненависть, это всем известно. Но гораздо хуже, когда она быстро и незаметно превращается в рабство. Даже во двор я не мог выйти. Сразу за мной бежал кто-то из этих испанцев с озабоченным видом: не забыл ли я взять бумагу? Yes, Sir!

17

Когда в Севилье стало скучно, я отправился в Кадис. А когда воздух Кадиса стал теснить грудь, вернулся в Севилью. А когда севильские ночи вновь показались мне однообразными, вернулся в Кадис. Всю зиму я провел в таких перемещениях. Тоску по солнечному Новому Орлеану я теперь запросто продал бы за пятак. Тоска меня больше не мучила.

В карманах моих по-прежнему не было никаких документов, но никто ни разу не поинтересовался, кто я и куда иду. У испанцев были свои заботы. Беспаспортные бродяги волновали испанцев меньше всего. Если у меня не было денег на ночлежку, я ложился там, где мне нравилось, и на другое утро вставал в том же самом месте, а не в полицейском участке. Конечно, рядом прогуливался жандарм, но скорее затем, чтобы у меня ничего не сперли. Жандарм ведь не знал, что у меня нечего спереть. Даже не решаюсь думать, что бы со мной сделали в Лондоне или в Берлине, усни я вот так безмятежно на скамье. Германия точно погибла бы от землетрясения, а Англия затонула бы. Есть множество стран, где отсутствие собственного угла считается самым страшным преступлением. Конечно, жандармы подходили ко мне и в Испании, но исключительно для того, чтобы в дождливый день указать мне сухое место или просто указать дорогу, если я не знал, куда идти. Если я был голоден и говорил прохожему, что у меня нет денег, мне обязательно покупали булку. Никто не отравлял мне жизнь глупыми замечаниями, типа того, что я молодой парень, мог бы заработать на хлеб. Это любому здесь показалось бы краем неучтивости. Если не работаю, значит, у меня есть на то причины, и совсем необязательно их выяснять.

А какие корабли я видел в порту! Отсюда вполне можно было отправиться в море, работа бы нашлась, но она тоже больше не заботила меня. Я не искал работу. Зачем? Я переживал истинную весну. Зачем мне работа? Я существую, я жив, я дышу. Жизнь несказанно прекрасна, солнце золотое и теплое, страна сказочно добра, люди приветливы, человек в лохмотьях не вызывает у них осуждения. Видимо, это и есть настоящая свобода. Не случайно Испания не приняла участие в войне за свободу и демократию всего мира. Подозрительны все страны, в которых много говорят о свободе. Когда при входе в гавань ты видишь огромную статую Свободы, нет нужды расспрашивать, что прячется за ее спиной. Если где-то кричат во весь голос: «Мы самый свободный народ!» — это значит, что свободы там уже нет, это точно, или она ограничена тысячами законов, дополнений к законам, инструкций, указаний, правил, параграфов, полицейских дубинок, и от всей свободы там только этот крик и остался. Никто в Испании не говорил о свободе, а в митингах и демонстрациях участвовало все население. Почтенные граждане не боялись, что вдруг окажутся под знаменами анархистов, а анархисты не считали позором шагать под знаменем своей родины. Эти демонстрации прокатились по всей стране, когда полиция ни с того ни с сего решила ввести регистрацию жителей по прусскому образцу. То есть они только предложили один раз в году сообщать полиции свой адрес, свое имя, возраст и профессию. Но населению это не понравилось. Сегодня нет человека на земле, который не знал бы, что такое Германия. Война с Англией и Америкой стала лучшей рекламой знаменитой немецкой дисциплины. Но только немногие знают правду о Пруссии. А если знают, то это название ассоциируется, прежде всего, с полицейскими намордниками. Только один раз, попав в Барселону, я услышал за каким-то глухим забором стоны, крики, рыдания.

— Что там такое? — спросил я случайного прохожего.

— Военный заговор, — сразу и откровенно ответил он.

— А почему люди кричат так страшно?

— Люди? За этой стеной? Вы что? Это не люди. Это коммунисты.

— Разве обязательно быть коммунистом, чтобы так страшно кричать?

— Вы что, не понимаете? Их там бьют и истязают.

— Но почему?

— Говорю же вам, это коммунисты. Вечером их закопают в землю.

— Они преступники? — догадался я.

— Нет, они коммунисты.

— Но почему их надо мучить?

— Потому что они все хотят изменить.

Все страны, в том числе и цивилизованные, преследуют христиан, сжигают еретиков, истязают инакомыслящих. В Америке еретиков преследуют более жестоко, чем в Испании. Печально, но вчерашние преследуемые сами становятся особенно изощренными преследователями. Человек, который только что получил американское гражданство, громче всех кричит: «Закройте границы. Не надо больше пускать этих черномазых, или коммунистов, или кого там еще!» А ведь они сами — эмигранты, или дети и внуки эмигрантов.

Впрочем, меня это не мучило.