Мы устраиваемся в тесном кабинете китайского ресторана напротив. Краешком глаза я ловлю мерцание светящихся букв, то вниз, то вверх проносящихся по небу. Она по-прежнему трактует о Генриетте, хотя, может, это она о себе. Ее изящная шляпка, сумочка и меха лежат рядом на скамье. Чуть не каждую минуту она закуривает новую сигарету, предоставляя ей тлеть, пока сама говорит. Говорит без конца, без начала – из нее это вырывается, как пламя, и, как пламя, пожирает все на своем пути. Как, с чего она начала – ума не приложу. Слово за слово – и она уже в середине длинного рассказа, совершенно нового, хотя всегда одного и того же. Ее речь расплывчата, как мечта: ни колеи, ни стен, ни выходов, ни пауз. Такое чувство, будто меня затягивает в глубину словесных пут, будто я мучительно тщусь выкарабкаться на край сачка, будто я вглядываюсь в ее глаза, пытаясь найти в них хоть какое-то отражение смысла ее слов, и не нахожу ничего – ничего, кроме собственного облика, колыхающегося в бездонном колодце. Хотя ни о чем, кроме себя, она не говорит, я не в состоянии даже приблизительно очертить ее сущность. Она наклоняется вперед, опершись локтями о стол, и на меня обрушивается поток слов, накатывает волна за волной, а во мне так ничего и не выстраивается – ничего, что бы я мог охватить умом. Она рассказывает о своем отце, о той необычной жизни, что они вели на опушке Шервудского леса, где она родилась, – или, во всяком случае, так она мне говорила, – но вот снова о Генриетте – или, может, это Достоевский? – не уверен, – но, так или иначе, до меня вдруг доходит, что ни о чем таком она давно уже не говорит, а рассказывает об одном господине, который как-то вечером проводил ее до дому, и как они, прощаясь, стояли на крыльце, а он вдруг как нагнется – да как задерет ей подол! Тут она секунду держит паузу, как бы подчеркивая, что именно об этом она и намерена говорить. Я смотрю на нее как баран на новые ворота. Ума не приложу, какими путями мы вышли на эту тему. Какой такой господин? Что там он ей наговорил? Я предоставляю ей продолжать рассказ в полной уверенности, что она к этому, очевидно, еще вернется, – как бы не так! Она снова забегает вперед, и теперь оказывается, что господин – тот господин – уже отправился в лучший мир: самоубийство, – и она пытается втолковать мне, каким это было для нее страшным ударом, хотя всем своим видом показывает, что ей лестно, что она довела мужчину до самоубийства. Я не могу представить себе этого человека мертвым – вижу только, как он стоит с ней на крыльце и задирает ей подол, – господин без имени, но в полном здравии и навек застывший в наклоне с намерением задрать ей подол. Есть еще один мужчина – ее отец, и мне он видится то с табуном породистых скакунов, то на маленьком постоялом дворе в предместьях Вены; то вдруг я вижу, как он, взобравшись на крышу, от нечего делать запускает бумажного змея. И между тем мужчиной, который был ее отцом, и тем, в которого она была без памяти влюблена, я не могу провести разграничительной черты. Это кто-то один в ее жизни, о ком ей не очень-то хотелось говорить, но к кому она все равно постоянно возвращалась, и, хотя я не могу поручиться, что это не тот господин, что задрал ей подол, я точно так же не могу поручиться, что это не тот, кто покончил с собой. Возможно, это тот мужчина, о котором она заговорила, когда мы сели за столик. Теперь-то я припоминаю, что, как только мы уселись, она лихорадочно затараторила о некоем господине, которого встретила при входе в кафе. Она даже упомянула его имя, но я его тут же забыл. Хотя помню, как она говорила, что жила с ним и что он совершил нечто такое, что вызвало ее неприязнь, – что именно, она не уточнила, – и тогда она от него сбежала, оставив ему квартиру и ничего не объяснив. С ним-то она и столкнулась при входе в «Чоп-Сьюи», отчего всю ее так и трясло, пока мы не разместились в маленьком кабинетике. В продолжение целой минуты я чувствую себя не в своей тарелке. А что, если каждое произнесенное ею слово – ложь? Не обычная ложь, нет, – что-то более гадкое, что-то неописуемое. Хотя правда тоже иногда открывается подобным образом, особенно если ты знаешь, что больше никогда не увидишь человека, которому выложил всю свою подноготную. Иногда совершенно посторонним людям можно поведать о том, чего ни за что не доверишь самому близкому другу. Это все равно что пойти спать в разгар званого вечера: у тебя появляется такой интерес к собственной персоне, что ты отправляешься спать. А сладко заснув, начинаешь с кем-то разговаривать – с тем, кто неотлучно находится в той же комнате, что и ты, и, стало быть, прекрасно тебя понимает, пусть даже ты начинаешь с середины предложения. А возможно, этот другой тоже готовится отойти ко сну или уже спит, – вот почему так легко ему рассказывать, а если он к тому же тебя не перебивает, ты можешь быть уверен, что все, что ты говоришь, – истинная правда, и что ты бодрствуешь, и что, помимо этого состояния бодрствования во сне, никакой другой реальности не существует. Никогда прежде не доводилось мне подобным образом бодрствовать и сладко спать в одно и то же время. Если бы великану-людоеду моих снов и впрямь удалось сорвать решетку и схватить меня за руку, я бы перепугался до смерти и, следовательно, сейчас был бы мертв, то есть спал вечным сном, а потому бы всегда был свободен в своих действиях, и больше ничто бы не выглядело ни странным, ни неправдоподобным – даже если бы не случилось того, что случилось. А то, что случилось, случилось, должно быть, в далеком прошлом – ночью, разумеется. И то, что происходит сейчас, происходит и в далеком прошлом, тоже ночью, и это не более правдоподобно, чем сон о великане-людоеде с решеткой, которая ему не поддалась, – с той лишь разницей, что в данный момент решетка сломана, а та, кого я боялся, держит меня под руку, и нет больше разницы между тем, чего я боялся, и тем, что есть, потому что я спал, а теперь бодрствую во сне, и нечего больше бояться, и нечего ждать, и не на что надеяться, кроме как только на вот это самое – то, что есть и что не знает конца.
Ей надо идти. Идти… Снова ее круп, это ее плавное скольжение, как и тогда, когда она вышла из танцзала и вселилась в меня. Снова ее слова… «вдруг совершенно ни с того ни с сего он наклонился и задрал мне подол». Скользящим движением она пропускает мех вокруг шеи; маленькая черная шляпка выгодно оттеняет ее лицо, придавая ему сходство с камеей. Круглое, полное лицо со славянскими скулами. Как я мог грезить о нем, если никогда его раньше не видел? Кто бы мог подумать, что она вдруг вот так вот возьмет и возникнет передо мной – близкая, полная, с ослепительно белым лицом, распустившимся, как цветок магнолии? Меня бросает в дрожь при каждом прикосновении ее мощной ляжки. Она даже кажется немного выше меня ростом, хотя это только видимость. Просто она так держит подбородок. Идет, не глядя под ноги, не разбирая дороги. Она ступает поверх предметов – вперед и вперед, с широко распахнутыми глазами, устремленными в открытый космос. Ни прошлого, ни будущего. Даже настоящее представляется сомнительным. Будто ее внутреннее «я» покинуло ее, а тело, вытянув шею – тугую и полную, белую, как лицо, полную, как лицо, – несется вперед. Говорить она при этом продолжает – тем же низким, гортанным голосом. Ни начала, ни конца. Я не ощущаю ни времени, ни течения времени – я вне времени. В гортани у нее маленькая маточка, сообщающаяся с большой маткой тазовой области. Кеб у обочины, а она все жует космологическую мякину внешнего эго. Я хватаю переговорную трубку и подсоединяюсь к двойному утерусу. Алло, алло, вы здесь? Так за чем дело стало? Раскрутим все это, и понеслась! – кебы, поезда, пароходы, лигроиновые стапели; пляжи, клопы, скоростные магистрали, проселочные дороги, руины; реликвии; Старый Свет, Новый Свет, пирс, дамба; высококлассные хирургические щипцы; вращающаяся трапеция, траншея, дельта, аллигаторы, крокодилы, разговоры, разговоры; и еще раз разговоры, потом снова дороги и еще больше пыли в глаза, больше радуг и ливней, больше завтраков, кремов, лосьонов. И когда все дороги совершат полный оборот вокруг своей оси и все, что останется, – это прах с наших очумелых ног, все равно сохранится память о твоем крупном полном лице, таком белом, с похотливым ртом, память о свежих губах полуоткрытых, зубах, белых как мел, и каждый – совершенство, и в этом воспоминании, наверное, ничего нельзя будет изменить, ибо оно, как и твои зубы, – совершенно…
* * *Сегодня воскресенье – первое воскресенье моей новой жизни, и я в ошейнике, который ты на меня нацепила. Передо мной раскинулись горизонты новой жизни. Начинается она днем отдохновения. Растянувшись на просторном зеленом листе, я смотрю, как солнце вламывается в твою матку. Какой в ней поднимается клекот и стрекот! И ведь все это специально для меня, а! Если бы в тебе был целый миллион солнц! Если бы я мог вечно лежать тут и наслаждаться этим астрономическим фейерверком!
Я зависаю над поверхностью луны. Мир погружен во внутриутробный транс: внутреннее и внешнее эго пришли в равновесие. Ты посулила мне так много, что не будет большой беды, даже если я никогда отсюда не выйду. Мне кажется, минуло ровно 25 тысяч 960 лет с тех пор, как я заснул в черной утробе секса. Мне кажется, я проспал лишних лет так это 365. Но по крайней мере, теперь я в идеальном доме – между шестерок, и все у меня благополучно: и то, что осталось позади, и то, что заготовлено на будущее. Ты предстала передо мною в облике Венеры, но ты – Лилит, и я это знаю. Вся моя жизнь брошена на весы; этой роскошью я буду наслаждаться до конца дня. Завтра я склоню чашу весов. Завтра равновесию придет конец, и, если я обрету его вновь, оно будет уже в крови, а не в звездах. Это хорошо, что ты посулила мне так много. Мне необходимо, чтобы мне обещали как можно больше, потому что я слишком долго жил в тени солнца. Я жажду света и целомудрия – и чтобы солярный пламень в кишках! Я жажду обмана и разочарований – чтобы я мог замкнуть верхний треугольник и не метаться без конца между планетой и космосом. Я верю всему, что ты мне говоришь, но я также знаю, что все обернется иначе. Я принимаю тебя как звезду и капкан, как камень, перетягивающий чашу весов, как судию с повязкой на глазах, как яму, в которую я проваливаюсь, как тропу, которой я иду, как крест и стрелу. Вплоть до настоящего дня я странствовал в направлении от солнца; отныне я следую двумя путями: как солнце и как луна. Отныне я беру на себя два пола, два полушария, два неба – всего по два. Отныне я буду двусоставен и двупол. Что бы ни происходило, все будет происходить дважды. Я буду гостем на этой земле, вкушающим ее блага и уносящим ее дары. Я не буду ни слугой, ни господином. Я буду искать конец в себе самом.
Снова я взглядываю на солнце – впервые смотрю не щурясь. Оно кроваво-красное, и по гребням крыш разгуливают люди. Я вижу ясно все, что выше горизонта. Это как Пасхальное Воскресенье. Смерть позади, рождение – тоже. Теперь я буду жить с недугами жизни. Я буду жить духовной жизнью пигмея, тайной жизнью маленького человечка на вересковой пустоши. Внешнее и внутреннее поменялось местами. Равновесие больше уже не является целью – весы пора уничтожить. Дай мне еще раз услышать, как ты обещаешь мне все то солнечное богатство, что носишь в себе. Дай мне шанс до конца дня, пока я на вольном лоне, поверить, что солнце приносит добрые вести. Дай мне зачахнуть в роскоши, пока солнце вламывается в твое чрево. Я беспрекословно верю каждому твоему лживому слову. Я принимаю тебя как персонификацию зла, как разрушительницу души, как махарани ночи. Повесь свое чрево мне на стену, так чтобы я мог помнить тебя. Нам надо заняться этим не мешкая. Завтра, завтра…
Сентябрь, 1938Париж, Вилла-СёраПримечания
Ей. – Адресатом этого посвящения является Джун Эдит Смит (известная также под псевдонимом Джун Мэнсфилд), вторая жена Генри Миллера (с 1924 по 1934 г.). Урожденная Джульетта Эдита Смерч, она родилась в 1902 г. в Австро-Венгрии, в небогатой галицийской семье, эмигрировавшей в 1907 г. в США. С 15 лет работала платной партнершей в танцзалах Нью-Йорка. В одном из них – танцзале Уилсона на Бродвее – познакомилась с Генри.
Абеляр Петр (Пьер; 1079–1142) – французский философ и богослов, сторонник концептуализма, близкого к номинализму. В своем главном труде «Да и нет» (ок. 1122) доказывал, что вера должна быть научно обоснована. В этике подчеркивал естественные основы нравственности. В «Истории моих бедствий» (между 1131 и 1136) изобличал фанатизм Католической церкви. За расхождение с католическим догматическим учением Абеляр был дважды объявлен еретиком.
Цитата дается в пер. В. Л. Соколова по изд.: Августин Аврелий. Исповедь; Абеляр П. История моих бедствий. М.: Республика, 1992.
В трамвае-яичнике. – Как и все названия Миллера, имеющие, по его собственному утверждению, «микро-макрокосмическое значение», этот подзаголовок отражает многоплановость его универсума. В житейском плане это тот трамвай, в котором Миллер совершает свои ежедневные поездки по Бруклинскому мосту на работу, «где была смерть», и домой, «где был морг»; в нем он или предается размышлениям, попавшим впоследствии на страницы его книг, или выслушивает рассказы своего сослуживца Сэма Заттенштейна (Хайме в «Козероге») о «разлагающихся яичниках его жены». В плане эзотерическом – Миллер избрал это транспортное средство для путешествий из настоящего в прошлое, из бытия в небытие, из сна яви в явь сна, из мира реального в мир пренатальный, из микрокосма в макрокосм исходя из своего восприятия мира как «гигантской утробы».
Однажды ты испустил дух… – Миллер не только воспринял учение древних о трансмиграции душ, но и был склонен рассматривать себя как инкарнацию Христиана Розенкрейца, являвшегося, согласно теософской доктрине, инкарнацией эфирной субстанции Христа. В тексте «Козерога» на это указывается дважды. Кроме того, Миллер любил повторять, что, родись он несколькими часами раньше, т. е. не 26-го, а 25 декабря, он стал бы вторым Иисусом Христом. И тот факт, что он «родился с комплексом распятия», Миллер также связывает с датой своего появления на свет. Всю свою земную жизнь он рассматривает как череду «распятий» и «воскресений». Чем-то вроде «розенкрейцерского переживания» (по Штейнеру), «привившего ему новую жизнь», для Миллера была его «великая перемена», когда он, «надев шляпу, вышел из конторы, вышел из своей прежней личной жизни и нашел женщину (Джун)», которая спасла его «от смерти заживо». Это был его первый шаг на пути самопресуществления в земной жизни. Позднее он напишет: «Умри я в возрасте Рембо, что бы было известно о моих целях, о моих усилиях? Ничего. Меня бы сочли отъявленным неудачником. Лишь на сорок третьем году я дождался выхода моей книги. (…) Она дала мне возможность распроститься с прошлым и вновь войти в него через черный ход» (Миллер Г. Время убийц: Этюд о Рембо // Иностранная литература, 1992. № 10. С. 161 (пер. Инны Стам).
…раз и навсегда заведенным порядком… – Имеется в виду тот миропорядок, в соответствии с которым, согласно космогоническим учениям древних, все сущее находится в процессе непрерывного, бесконечного становления, переживая периоды гибели и нового рождения, а в отношении человека – это «порядок» трансмиграции душ (реинкарнации, метемпсихоза), в соответствии с которым после смерти человека его эфирное тело (душа, сознание) растворяется во Вселенной и затем, через положенный срок, пройдя необходимые превращения, в том или ином виде вновь воплощается на земле или (в восточных мифах) достигает нирваны.
Изначально это и был только хаос… – Ср. у даосов: «В начале начал было Отсутствие, и не было у него ни свойств, ни имени. Из него появилось Единое, но еще не было форм» (Антология даосской философии. М.: Товарищество «Клышников-Комаров и K°», 1994. С. 81).
…поток, который обволакивал меня… – Так Миллер представляет себе свое пренатальное существование. Этот поток может быть и субстанцией Мирового яйца, и «чревом Матери Мира», и амниотической жидкостью материнской утробы.
…однороден и животворящ…. раздор и распри. – Миллер понимает Хаос как начало всякого бытия, как нечто живое и животворное, как основу мировой жизни, как «гигантскую утробу», «место творения», где царствует Эрос и ночь, где царит слияние и оплодотворение. Его концепция мирообразования представляет собой нечто среднее между древнегреческой и даосской. Эмпедокл, например, объясняет циклический ход мирового процесса попеременным преобладанием двух сил: Любви и Вражды. В период господства Любви все элементы смешиваются, образуя огромный однородный шар – пребывающий в покое Сфэрос. Вражда же оказывается вытесненной за пределы Сфэроса в периферийные области мира. В период господства Вражды элементы разделяются и разъединяются. Именно это имеет в виду Миллер, говоря о «раздоре и распрях» в верхних слоях Хаоса. Ср. также у Гераклита: «Все проходит через распрю» (Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. От эпических теокосмогоний до возникновения атомистики. М.: Наука, 1989. С. 21). Раздором и распрей сопровождается и превращение Хаоса в Космос. Опять же, по Гераклиту, борьба является условием существования упорядоченного космоса.
Во всем я с ходу различал противоречие… – Ср. у Гераклита: «В одном и том же заложено живое и мертвое, бдящее и спящее, молодое и старое, ибо эти, изменившись, суть те, а те, изменившись, суть эти» (там же). Стихийное осознание Миллером в раннем возрасте двойственности всего сущего и происходящего определило как характер его жизни, так и характер творчества, а также привело впоследствии к принятию Дао.
…захотел сделать то, чего с тем же успехом мог и не делать. – Ср. в книге Чжуан-Цзы: «Настоящие люди древности (…) не старались другим угодить. (…) Жили с легкой душой и как бы в свое удовольствие, делали лишь то, чего нельзя было не делать» (Антология даосской философии. С. 79).
Я был сострадателен до безобразия…. отрицательное качество, слабость… – Вопрос о том, добродетельно сострадание или порочно, занимал многих философов. Вот как решает его Августин: «Сострадание вытекает из источника дружбы. Но куда он идет? Куда течет? Зачем впадает он в (…) водоворот черных страстей, где (…) утрачивает свою небесную ясность… (…) Итак, прочь сострадание? Ни в коем случае! да будут печали иногда любезны. (…) И теперь я доступен состраданию… (…) …Теперь я больше жалею человека, радующегося на позор себе, чем того, кто вообразил, что жестоко страдает, лишившись губительного наслаждения и утратив желанное счастье. Это, конечно, настоящее сострадание, но при нем печаль не доставляет удовольствия. (…) Господи Боже, любящий души, Твое сострадание неизмеримо чище нашего и неизменнее именно потому, что никакая печаль не может уязвить Тебя» (Августин Аврелий. Исповедь; Абеляр П. История моих бедствий. С. 31). У Г. Спенсера, которым Миллер увлекался в юности наряду с Бергсоном и Ницше, читаем: «…чувствование, побуждающее к попыткам облегчить чужое страдание, есть само страдание, происходящее из воспроизведения в себе чужого страдания» (Основания психологии, § 529). И далее: «С самого начала у всех творений создалась и развивалась дальше, принимая все более высокие формы, такая организация, благодаря которой выполнение альтруистических актов сопровождалось эгоистическим удовольствием», и, таким образом, «эгоизм и альтруизм сливаются в одно…» (Основания этики, § 110-б). И наконец, у Ницше в «Ессе homo»: «Мои опыты дают мне право на недоверие к так называемым „бескорыстным инстинктам“, к „любви к ближнему“. (…) Для меня она сама по себе есть слабость, отдельный случай неспособности сопротивляться раздражениям, – сострадание только у decadents зовется добродетелью. Я упрекаю сострадательных в том, что они легко утрачивают стыдливость, уважение и деликатное чувство дистанции, что от сострадания (…) разит чернью. (…) Преодоление сострадания отношу я к аристократическим добродетелям…» (Ницше Ф. Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1990. Т. 2. С. 702). Или – в речах Заратустры: «Большие одолжения порождают не благодарных, а мстительных…»; «Но если есть у тебя страдающий друг, то будь для страдания его местом отдохновения, но также и жестким ложем, походной кроватью: так будешь ты ему наиболее полезен»; «всякая великая любовь выше всего своего сострадания: ибо то, что она любит, она еще хочет – создать!» (там же. С. 63, 64).
Сострадательность Миллера беспечальна. Важно учитывать это, чтобы не впасть в заблуждение, истолковывая некоторые из описанных им эпизодов своей жизни как проявления цинизма и жестокости. Будучи одним из тех, кто – по Ницше – «пишет новые ценности на новых скрижалях», Миллер попадает в ницшевскую же категорию «имморалистов», противников «твари» в человеке и защитников «творца».
…ничего нельзя изменить иначе, как изменив сердце… – Здесь вновь просвечивает столь любимая Миллером (в противоположность Ницше) «китайщина»: у даосов «Перемена сердца» – это один из трех типов Перемен, Путь Перемен в продвижении и совершенствовании кармического дела, иными словами, «исправление себя». В «Своде сочинений о срединности и гармонии» читаем: «Как только ты сам становишься правильным, то больше нет ничего, что не было бы правильным» (Антология даосской философии. С. 145, 147). По свидетельству Альфреда Перле, Миллер никогда не стремился изменить («исправить») мир – он всегда стремился «исправить» себя, т. е. изменить свое отношение к миру, что выразилось у него в попытке приятия мира во всех его проявлениях, о чем сам он говорит в эссе «Огромная утроба», вошедшем в сборник эссе «Мудрость сердца».
«Изменение сердца» имело место и у почитавшегося Миллером ницшевского Заратустры – после десяти лет одиночества в горах.
…я не более нуждался в Боге… – «Подобно Рембо, – пишет Миллер в эссе „Время убийц“, – я тоже в весьма нежном возрасте начал кричать: „Смерть Богу!“ Это означало смерть всему, что утверждали или одобряли родители» (Иностранная литература. 1992. № 10. С. 149); «Когда в ранней юности Рембо выводил мелом на дверях храмов „Смерть Богу!“, он был на самом деле ближе к Богу, чем те, кто вершит дела Церкви» (там же).
…с первого взгляда меня обычно принимали за человека доброго… – Позднее Миллер напишет о себе: «У меня не было никаких принципов, для меня не существовало таких понятий, как верность или честь; блюдя собственные интересы, я мог обойтись самым беззастенчивым образом равно и с врагом и с другом. На добро я обычно отвечал оскорблением и клеветой. Я был нагл, высокомерен, нетерпим, полон предубеждений, неумолимо упрям. Короче говоря, я был крайне неприятным человеком, с которым очень трудно иметь дело. (…) По сути же я был, что называется, славным малым. От природы характер у меня был добрый, веселый, великодушный. В детстве меня нередко называли ангелом» (там же. С. 150).
…приучил себя ничего не хотеть слишком сильно. – Миллеру свойственно подчеркивать в своем характере черты «стихийного», можно сказать «врожденного» даосизма. Ср. у Лао-Цзы: «Человек мудрости (…) делает слабыми свои волеустремления» (3-й чжан): «Именно через отсутствие личных устремлений он (человек мудрости. – Л. Ж.) способен осуществлять свои личные устремления» (7-й чжан); «Ограничивай желания» (19-й чжан), а также у Чжуан-Цзы: «…не разжигай в себе страстей из-за шапки и экипажа, не подлаживайся под нравы света из-за приобретений или потерь» (Антология даосской философии. С. 24–25, 26, 32, 120).
…я был независим – в ложном смысле слова. – Свобода, по мнению Миллера, «неразрывно связана с выявлением своей особости», с необходимостью «сохранить свою уникальную личность, пребывающую в мире, который стремится к полному единообразию во всем» (Иностранная литература. 1992. № 10. С. 161).
Сам же я ни разу и пальцем не пошевелил. – Ср. у даосов: «Резонансное ощущение Пути Перемен заключается (…) в совершении через отсутствие осуществления. (…) Если совершаешь через отсутствие осуществления, тогда нет ничего, что бы ты не совершил» (там же. С. 146).
Где холод, там и люди такие, что готовы вкалывать до последнего издыхания… – Здесь и далее в рассуждения Миллера о влиянии климатических условий на природу человека и реализацию его духовных возможностей вплетаются идеи Гердера и Ницше. Ср., в частности: «Опыт показывает, что чрезмерный зной и чрезмерный холод одинаково сжигают, притупляют внешние чувства… трескучий мороз, гнев, всякие душевные движения также могут способствовать притуплению чувства. А самая тонкая восприимчивость встречается в тех странах, где люди ведут способствующий нежному натяжению кожи и, так сказать, мелодическому распространению нервов образ жизни» (Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества. М.: Наука, 1977. С. 195); «Никто не волен жить где угодно; а кому суждено решать великие задачи, требующие всей его силы, тот даже весьма ограничен в выборе. (…) Ошибка в месте и климате может не только сделать человека чуждым его задаче, но даже вовсе скрыть от него эту задачу: он никогда не увидит ее. (…) Пусть сопоставят места, где есть и были богатые духом люди, где остроумие, утонченность, злость принадлежали к счастью, где гений почти необходимо чувствовал себя дома: они имеют все замечательно сухой воздух. Париж, Прованс, Флоренция, Иерусалим, Афины – эти имена о чем-нибудь да говорят: гений обусловлен сухим воздухом, чистым небом, – стало быть, быстрым обменом веществ, возможностью всегда вновь доставлять себе большие, даже огромные количества силы» (Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 710–711; «Ессе homo»).
Вся моя родня происхождения сугубо нордического, читай: идиоты. – Предки Миллера как по отцовской, так и по материнской линии были выходцами из Германии. В своей оценке немцев Миллер вторит Ницше, сказавшему применительно к данному случаю: «„Немецкий дух“ – это мой дурной воздух: я с трудом дышу в этой, ставшей инстинктом, нечистоплотности in psychologicis. (…) И если нет чистоплотности, как может быть глубина? (…) То, что в Германии называется „глубоким“, есть именно этот инстинкт нечистоплотности в отношении себя, о котором я и говорю: нет никакого желания разобраться в себе» (там же. С. 760).
…но завтра все не наступало. – В своей «праведности» соплеменники Миллера – опять же по Ницше – «приносили себе в жертву будущее – они распинали все человеческое будущее», они «отстаивали свое существование за счет истины, равно как и за счет будущего» (там же. С. 765).
Я плоть от плоти того гордого хвастливого нордического племени… – Ср. заявление Ницше о себе: «Ибо я был приговорен к немцам» (там же. С. 715).
…племени, которое… рыскало по земле, переворачивая ее вверх дном, всюду сея гибель и разорение. – Говоря о мятежном, воинственном духе своих соплеменников германцев, Миллер следует Гердеру, который, разбирая древнейшую историю немцев, пишет: «Начиная с Черного моря и по всей Европе немцы наводили ужас; (…) в разные времена немецкие племена жили и основывали свои царства во Фракии, Мезии, Паннонии, Италии, Галлии, Испании, даже в Африке; они, а не кто другой, сгоняли с насиженных мест римлян, сарацин, гэлов, кимвров, лаппов, финнов, эстов, славян, пруссов, куру и друг друга, они основали все царства, которые существуют в Европе поныне, они учредили существующие сословия, утвердили их законы. Не раз брали они Рим, завоевывали и грабили его, не раз осаждали Константинополь и воцарялись даже там, они основали христианскую империю в Иерусалиме…» (Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества. С. 466).
…существует лишь одна грандиозная авантюра – путешествие к сокровенным глубинам своего «я»… – «Человек – микрокосм, – размышляет Н. Бердяев, идеи которого были также близки Миллеру, – в нем дана разгадка тайны бытия – макрокосма. (…) Человек-микрокосм есть столь же многосложное и многосоставное бытие, как и макрокосм, в нем есть все, от камня до Божества. (…) Человек потому постигает тайну вселенной, что он одного с ней состава, что в нем живут те же стихии, действует тот же разум. Человек – не дробная, бесконечно малая часть вселенной, а малая, но цельная вселенная» (Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М.: Правда, 1989. С. 94–95). Авантюрность такого «путешествия» Миллер видит в том, что оно требует немалого мужества от человека, ставшего на этот путь познания, так как он ведет к обособлению от «мира сего», а значит, и к попаданию в разряд «чудаков», «чуждых обществу элементов».
Трудно представить, чтобы хоть одна из американских улиц… могли вывести человека на путь познания своего «я». – Улица у Миллера всегда ассоциировалась с Путем (Дао). В одном из ранних парижских эссе «Улица Лурмель в тумане» он говорит о ней: «Казалось, она не ведет никуда и проникает всюду». Именно так определяется Путь у даосов. Американские же улицы ассоциируются у Миллера с римской клоакой – Великой клоакой, как в Древнем Риме называли большой канал для отвода городских нечистот. Позднее Миллер напишет книгу эссе «Сага об улицах».
…если бы пошел ради этого на плаху… – Заратустра говорит о двух видах совершенной смерти: «Своею смертью умирает совершивший свой путь, умирает победоносно, окруженный теми, кто надеются и дают священный обет. (…) Так умереть – лучше всего; а второе – умереть в борьбе и растратить великую душу» (Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 51).
…безумный Чолгош… – Леон Франк Чолгош (1873–1901) – американский анархист, последователь Эммы Гольдман, убийца 25-го президента США Уильяма Маккинли. Был приговорен к казни на электрическом стуле.
…пристрелил… президента Мак-Кинли… – Мак-Кинли Уильям (1843–1901) – 25-й президент Соединенных Штатов (1897–1901), занимавший этот пост перед Т. Рузвельтом; в 1901 г. убит анархистами.
…в глубине моей души сидел убийца… – В этом заявлении Миллера содержится протест, бунт против «мира живой смерти, пронизанного фальшью мира культуры и цивилизации», воплощением которого была для него Америка. «Признаюсь, я люблю всех, кого называют бунтарями и неудачниками, – пишет он в эссе „Время убийц“. – Я люблю их за то, что они „человеческие, слишком человеческие“. Мы знаем, что Бог тоже любит их более всех других. За что? За то ли, что они – испытательное поле духа? За то ли, что именно их приносят в жертву?» (Иностранная литература. 1992. № 10. С. 181). Ср. также у Ницше: «Я люблю великих ненавистников, ибо они великие почитатели и стрелы тоски по другому берегу» (Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 10; «Так говорил Заратустра»).
До встречи с той… – т. е. с Джун Мэнсфилд, которая стала второй женой Генри Миллера.
…я всерьез полагал, что разгадка всех вещей кроется где-то вовне – в жизни, как говорится. (…) Я нашел то, чего не искал, – самого себя. – Ср. у Бердяева: «Познать сущее нельзя извне, можно только изнутри. Во внешнем объективировании сущее не познается, оно умерщвляется. Лишь углублением в микрокосм познается макрокосм» (Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. С. 95).
…я ощущал себя крошечной крупицей гигантского сыра… – т. е. включенным во Всеединство. Представление о мире, о Вселенной как о сырной голове у Миллера не случайно: в некоторых космогонических построениях древних процесс мирообразования представлен как сгущение, пахтанье, валяние (шерсти). Ср. также: «Не ты ли вылил меня, как молоко, и, как творог, сгустил меня, кожею и плотью одел меня…» (Иов, 10: 10). Термин «коагуляция» (сгущение) Миллер употребляет далее в тексте, говоря о предощущении своего очередного рождения или возрождения.
…не сказал, что он оказался в лучшем мире, потому что в конечном счете его «я» исчезло. Он ушел, а с ним и его страдания… – «Если бы смерть была концом всему, – говорит Сократ, – она была бы счастливой находкой для дурных людей: скончавшись, они разом избавлялись бы и от тела, и – вместе с душой – от собственной порочности. (…) Ведь душа не уносит с собою в Аид ничего, кроме воспитания и образа жизни, и они-то, говорят, доставляют умершему либо неоценимую пользу, либо чинят непоправимый вред с самого начала его пути в загробный мир» (Федон, 107 с – d).
…когда впервые влюбился. – Миллер имеет в виду свою школьную влюбленность в девочку с льняными волосами и фиалковыми глазами по имени Кора Сьюард. Позднее, сравнивая себя с Рембо, который, впервые влюбившись, был «перепуган, как 36 000 000 новорожденных пуделят», Миллер напишет: «Сам я испытывал то же самое, и у нее тоже были фиалковые глаза. Этот первый неудачный опыт окрасил собою всю мою жизнь. Самое странное состоит в том, что вовсе не она меня отвергла… Это я относился к ней с таким благоговейным страхом, что от нее же и бежал» (Иностранная литература. 1992. № 10. С. 151). В преклонном возрасте он даже собирался заказать скульптурный портрет Коры, чтобы, умирая, иметь перед собой ее образ.
Принято все валить на войну. – Имеется в виду Первая мировая война 1914–1918 гг.
…меня, моей жизни война не коснулась никаким боком. – В июне 1917 г. в Америке проводилась регистрация мужского населения в возрасте от 21 до 30 лет, и Генри, опасаясь «загреметь» в армию, а там и на фронт, по совету одного из своих друзей женился на своей тогдашней подруге Беатрисе Сильвас Уикенз, что освободило его от воинской повинности.
…я менял одну жалкую работенку на другую… – Миллер не мог удержаться ни на одной «общественно полезной» работе. В «Книге о друзьях» он приводит типичный эпизод своего увольнения, когда причиной был назван его характер:
«„Как – характер?“ – воскликнул я.
„Так, характер, – ответил управляющий по найму. – Мы ознакомились с вашей жизнью, опросили друзей и соседей, и кое-что нам теперь о вас известно. (…) Мы не сомневаемся в ваших моральных качествах, – продолжал он, – но доверять мы вам не можем“». Все дело было в связи Миллера с женщиной, которая была на 15 лет старше него. См.: Ferguson R. Henry Miller: A Life. N. Y.; L.: W. W. Norton & Company, [1991]. P. 47.
…отправился в бюро по найму телеграфной компании… – Подразумевается телеграфная компания «Вестерн Юнион Телеграф Компани» с главным офисом на Парк-плейс, где Генри проработал с 1920 по 1924 г. сначала посыльным (с зарплатой 17 долларов в неделю), а затем – управляющим по найму.
Парень, который меня завернул… – Хайме Лобшер «Тропика» и Сэм Заттеншгейн в реальной жизни. Был правой рукой Миллера в компании «Вестерн Юнион» и добрым приятелем.
…личность высшего типа… – Как раз в это время Миллер находился под впечатлением труда Ницше «Антихрист», о котором он написал свое первое эссе, оставшееся неопубликованным, хотя отдельные пассажи из него в том или ином виде использованы в «Тропике». Именуя себя «личностью высшего типа», Миллер соотносит себя с тем «высшим типом», о котором говорит Ницше в «Антихристе»: «Человечество не представляет собою развития к лучшему, или к сильнейшему, или к высшему, как в это до сих пор верят. „Прогресс“ есть лишь современная идея, иначе говоря, фальшивая идея. (…) Совсем в ином смысле, в единичных случаях на различных территориях земного шара и среди различных культур, удается проявление того, что фактически представляет собою высший тип, что по отношению к целому человечеству представляет род сверхчеловека. (…) И при благоприятных обстоятельствах такими удачами могут быть целые поколения, племена, народы» (Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 634). Кроме того, учитывая интерес Миллера к эзотерическим учениям, к теософии, нельзя исключить, что он был знаком с теорией психической эволюции П. Д. Успенского, где выделены четыре стадии на пути к космическому сознанию – потенциальное сознание (низшие животные), простое сознание (высшие животные), самосознание (человек), космическое сознание (сверхчеловек) – и говорится об образовании среди человечества «новой расы», т. е. расы людей, обладающих космическим сознанием и стоящих выше обыкновенного человека. «Это будет действительно высшая раса, – говорит философ, – и тут не будет возможна никакая фальсификация, никакой подмен, никакая узурпация. (…) И эта раса не только будет, но она уже есть» (Успенский П. Д. Tertium Organuin: Ключ к загадкам мира. СПб.: Андреев и сыновья, 1992. С. 232). Человеку, обладающему космическим сознанием, свойственно, в частности, чувство четырехмерного пространства, ощущение прошедшего и будущего как настоящего, пространственное ощущение времени; непосредственное познание; логика единства всего; понимание космического значения и целей поступков; возвращение к закону внутри себя; невозможность исполнительства чужой воли без сознания цели и ощущения ответственности; невозможность возложения ответственности за свои поступки на другого; убежденность в недостаточности исполнения закона и долга; приближение к абсолютному сознанию; слияние с единым; расширение субъективного познания; интуиция; новое ощущение времени; начало познания «Не я» как «Я»; ощущение нереальности феноменального, видимого мира; признание реальным только бесконечного; интуитивное искусство; мистическая теософия. Здесь начинается переход к новому типу и новому ощущению пространства, осуществляется победа духа, устанавливается торжество сверхличного начала, достигается внутреннее единство и гармония (см.: Там же. С. 238–241). Здесь же и ключ к разгадке многих пассажей «Тропика Козерога».
…а евреи были не в чести… у мистера Твиллигера, вице-президента… – Возможно, потому, что вице-президент компании «Вестерн Юнион» мистер Уилливер, по предположению биографа Миллера, «был, вероятно, из тех суперпатриотов, которые считали, что русская революция была инспирирована нью-йоркскими евреями» (Ferguson R. Henry Miller: A Life. P. 62).
…на сцене появилась Валеска… – секретарша Миллера в компании «Вестерн Юнион» мулатка Камилла Федрант, с которой у него сложились теплые отношения; они вместе ужинали в Гринвич-Виллидж, посещали джаз-клубы в Гарлеме. Генри даже написал ей любовное стихотворение. Когда главный управляющий узнал, что Камилла смешанных кровей, ей пришлось уйти с работы.
Макговерн – в реальности Гарри Гарвей.
Даннемора, Синг-Синг – названия американских тюрем.
…правилам игры по Хойлю. – Хойль, Эдмунд, сэр (1672–1769) – признанный авторитет в области игры в карты, автор книги о правилах карточных и пр. игр. Жил в Англии.
Стейтен-Айленд – один из районов Нью-Йорка, расположенный на одноименном острове.
Христианская ассоциация молодых людей – сокращенно ХАМЛ, больше известна как YMCA – Young Men’s Christian Association.
Уильям Карнеги Астербильд-младший – вероятно, сын Эндрю Карнеги (1835–1919), американского промышленника и филантропа, владельца сталелитейных предприятий, начавшего свою карьеру посыльным, чей портрет висел в каждом отраслевом офисе компании «Вестерн Юнион» с сакраментальной надписью: «Нашим мальчишкам-посыльным, одним из которых был я сам».
…подогревается пламенем… – «Червь неумирающий и огонь неугасающий» служат образом вечной смерти и вечного мучения, каковыми Миллеру представлялась жизнь маленького человека (см.: Ис., 66: 24; Мк., 9: 44, 46, 48).
О’Мара – в реальной жизни Джо О’Риган, добрый приятель Миллера; в его квартире, где царила артистическая, богемная атмосфера, Генри проводил много времени в период одного из разладов с Беатрисой Уикенз.
Стив Ромеро – в реальной жизни Джо Рамос; вместе с Миллером и Заттенштейном они составляли троицу, именовавшуюся «тремя мушкетерами».
…О’Рурк, местный детектив… – в реальной жизни Ричард Кэрей.
…Кронского, молодого студента-медика… – в реальной жизни Эмиль Конесон, студент медицинского факультета Колумбийского университета, занимавшийся выявлением «ай-кью» принимаемых на работу людей. Он был близким другом Генри и частым гостем в его доме; их откровенные разговоры о сексе, о Фрейде, о детской психологии шокировали Беатрису.
Я был пресыщен человеколюбием, напитан всякого рода опытом. – Ср. слова Заратустры: «Я пресытился своей мудростью, как пчела, собравшая слишком много меду; мне нужны руки, простертые ко мне. (…) Благослови чашу, готовую пролиться. (…) Взгляни, эта чаша хочет опять стать пустою (…)» (Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 6). У Миллера это связано с назревшей необходимостью писать, «облегчить душу».
…вроде книги Горацио Элджера… – Элджер Горацио (1834–1899) – американский писатель, автор около 130 книг для юношества и популярных биографий государственных деятелей; в его книгах «американская мечта» всегда становилась былью. К большому сожалению вице-президента компании «Вестерн Юнион» мистера Уилливера, подобной книги о посыльных Элджер не написал, что и побудило мистера Уилливера предложить Миллеру взять этот труд на себя.
…старый футцер… – от нем. Futzer – пердун.
Айны – потомки древнейших обитателей Японии.
Маори – основное население Новой Зеландии, говорящее на майорийском языке австронезийской языковой семьи (Полинезия).
Ведды – автохтоны острова Шри-Ланка (ранее Цейлон).
Лапландцы – наименование лопарей, относящихся к северной группе финноязычных народов.
Зулусы – бантуязычные племена, населяющие ЮАР, Танзанию.
Патагонцы – индейские племена группы чон андо-экваториальной семьи языков (Южная Америка).
Готтентоты – древнейшие обитатели Южной Африки, оттесненные в начале II тысячелетия н. э. народами банту в юго-западные пустынные районы материка и в значительной мере истребленные европейскими колонизаторами в XVII – начале XX в.; живут в ЮАР, Намибии.
Тасманийцы – туземные обитатели острова Тасмания, истребленные европейскими колонизаторами.
Гримальдийцы – люди позднего палеолита, скелеты которых найдены в конце XIX в. в гротах Гримальди у южной оконечности франко-итальянской границы; относились к негроидной расе.
Туареги – южная группа берберского населения Западного Судана и южных районов Алжира; исповедуют ислам.
Атлантийцы (атлантии) – жители легендарного континента Атлантида, гибель которого ознаменовала конец т. н. атлантической культурной эпохи, что имело место около десяти тысячелетий назад. После чего, согласно Р. Штейнеру, наступил новый период в развитии человечества, состоящий из семи последовательно сменяющих друг друга эпох продолжительностью в 2160 лет каждая. В настоящий момент человечество находится в пятой эпохе, начавшейся в 1413 г. и характеризующейся развертыванием сил самосознания.
…вымершей голубой расы… – Согласно эзотерическим теориям, одна из «коренных» рас, существовавших в доатлантическую эпоху.
Последний человек еще скажет свое слово… (…) Никто не останется безнаказанным… – Ср.: «Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздавать каждому по делам его. Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний» (Откр., 22: 12–13).
…и написал книгу о двенадцати маленьких человеках. – Мысля себя «последним» (и по рангу, и по счету) человеком судного дня, Миллер избрал для своего «откровения» 12 посыльных (по числу апостолов) с самой странной судьбой. Книгу он назвал «Подрезанные крылья» (Подрезанные крылья были эмблемой компании «Вестерн Юнион») и написал ее за двадцать дней – с 20 марта по 10 апреля 1922 г. Это была рукопись в 75 000 слов, представлявшая собой коктейль из Эзры Паунда, Линдсея, Уитмена, Фрейда, Блаватской, Дарвина, Гамсуна, Элджера, Драйзера, Моэма, Ницше, Достоевского, Стриндберга, Отто Вейнингера… Желая произвести впечатление на самого себя и на потенциальных читателей, он писал «лживым тоном менкеновского джентльмена, ироничного любителя пива». Книга не понравилась даже друзьям. Генри предложил рукопись издателю, прославившемуся выпуском книги Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», но издателя рукопись не устроила и была возвращена автору. См.: Ferguson R. Henry Miller: A Life. P. 70–71.
…водились деньги, как у Жида… – Жид Андре Поль Гийом (1869–1951) – французский писатель, общественный деятель. В 1946 г., когда в Париже было возбуждено дело против Миллера, его издателей и переводчиков, Жид вошел в созданный тогда ведущими писателями Франции «Комитет в защиту Миллера и свободы слова».
Уитмен Уолт (1819–1892) – американский поэт и эссеист; был одним из литературных кумиров Миллера, поскольку сочетал в себе писателя, философа, пророка, как и сам Миллер. В какой-то степени биография Миллера как бы «списана» с Уитмена: первый и последний роман Уитмен написал в 23 года – по заказу Общества трезвости; назывался он «Франклин Ивенс, или Горький пьяница». «Роман оказался дрянной, – пишет об этом переводчик американского поэта Корней Чуковский. – Уолт Уитмен краснел до конца дней при упоминании о нем». У Миллера то же самое с романом «Подрезанные крылья». Как и Миллера, Уитмена постоянно выгоняли с работы – «как бездельника». «Гулять любил до страсти – просто шататься по улицам, приплюснуться носом к стеклу магазина и рассматривать хотя бы мыло и свечи», – продолжает Чуковский. И далее: «Даже деньги не прельщали его: он величаво брал взаймы у всех». Приближаясь к четвертому десятку, «он не создал еще ничего, что было бы выше посредственности», жил так, «будто впереди у него тысячи лет», и в 1855-м обнаружилось, «что этот заурядный сочинитель – гениальный поэт и пророк». (Подробнее см. статью К. И. Чуковского в кн.: Уитмен У. Листья травы. Л., 1935.) Уитмен сам писал о себе восторженные хвалебные статьи – и (сходным образом) предисловие Анаис Нин к первому изданию миллеровского «Тропика Рака» было написано при довольно-таки активном участии самого Миллера. И Уолт, и Генри снискали себе славу «потрясателей государственных основ», и, что характерно, Уитмен – в России. Первая его книга на русском языке («Побеги травы» – в переводе К. Бальмонта), вышедшая в 1905 г., была уничтожена; в 1911 г. по постановлению Московской судебной палаты была уничтожена книга в переводе Чуковского, а в 1913-м полиция Харькова, Риги, Одессы и Вильны запретила лекции об Уитмене. И последнее: некоторые страницы «Козерога» буквально «отдают запахом» Уитмена, написавшего, например: «Запах пота у меня под мышками ароматнее всякой молитвы».
…ждал, что я подхвачу его и взвалю себе на плечи. – Ср. в разговоре Заратустры со святым о любви к людям. «Не давай им ничего, – сказал святой. – Лучше сними с них что-нибудь и неси вместе с ними – это будет для них лучше всего, если только это лучше и для тебя!» (Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 7).
…вылитый Калигари… – персонаж фильма «Кабинет доктора Калигари» (1919) режиссера-экспрессиониста Р. Вине (1881–1938).
Весь континент погружен в глубокий сон… – Ср. у даосов: «Но есть еще великое пробуждение, после которого узнаешь, что есть великий сон. А глупцы думают, что они бодрствуют и доподлинно знают, кто в мире царь, а кто пастух» (Антология даосской философии. С. 76). Свое «пробуждение» Миллер связывает с уходом из компании «Вестерн Юнион», а затем – с отъездом в Париж.
…и ну поливать говном… – По поводу употребления Миллером обсценной лексики отлично высказался Альфред Перле: «Я очень сомневаюсь, чтобы в качестве носителя порнографии и непристойности можно было бы использовать язык как таковой. Сами по себе слова безобидны – только высвобождаемые ими мысленные ассоциации порождают порнографию. Самые грязные ругательства в устах торговца рыбой прозвучат совершенно естественно, но те же слова, произнесенные герцогиней, бесспорно возымеют шокирующий эффект. Ведь не вызывает же отвращения кавалерист, не способный сформулировать ни единой мысли без помощи полдюжины грязных эпитетов, – так и автор, который вкладывает эти эпитеты в уста кавалериста». И далее: «В непристойности нет ничего предосудительного, равно как нет ничего предосудительного в религии или даже в политике, коль скоро ты не одержим ими с чрезмерной однобокостью фанатика. Миллер ничем не одержим: он принимает все подряд – легко, со смаком, с удовольствием и здоровым аппетитом. Его всегда как-то удивляет щепетильность тех, кто в своей кровавой резне хладнокровно пускает в ход самые непристойные орудия уничтожения и тем не менее проявляет столько раздражения при виде каких-то полдюжины безобидных односложных слов, напечатанных черным по белому» (Pedes A. My Friend Henry Miller: An Intimate Biography / With a Preface by Henry Miller. L.: Neville Spearman, [1955]. P. 96–97).
…Першинг Джон Дж. (1860–1948) – американский генерал армии, командующий военно-воздушными силами в Первой мировой войне.
…сам я пробудился… вышел через ту же дверь, что и вошел… – Ср. у Лао-Цзы: «Выход – рождение. Вход – смерть» (Антология даосской философии. С. 49; 50-й чжан).
Стэнли Боровски (имя сохранено) – друг детства Миллера; конец их дружбе положил эпизод, имевший место весной 1925 г.: Стэнли приютил Генри и Джун у себя на тот период, пока они не подыщут себе работу и не скопят денег на собственное жилье, но когда стало ясно, что ни Генри, ни Джун не собираются «заниматься делом», он хладнокровно выставил их на улицу.
Ульрик. – Под этим именем выведен Эмиль Шнеллок, также старый друг Миллера, художник, автор воспоминаний «Just a Brooklyn Boy». Миллер и Шнеллок вели обширную переписку вплоть до смерти последнего в 1960 г.
Где уж нам, шпане бруклинской? – В оригинале: «Just a brooklyn boy». Это выражение Шнеллока и стало названием его воспоминаний.
Во всю плоть и ткань лоуренсовских творений… – Дэвид Герберт Лоуренс (1885–1930) – один из самых любимых писателей Миллера; он посвятил ему обширный труд «Мир Лоуренса», опубликованный после смерти Генри издательством «Капра».
Почти каждый из нас проживает большую часть жизни под спудом… сам я всплыл на поверхность… – Ср. у даосов: «Он (человек мудрости. – Л. Ж.) погружается и всплывает, находясь в контакте с Путем. И если вести себя так, тогда трансформация мириад вещей резонирует в тебе и изменения ста ситуаций всегда находят в тебе отклик» (Антология даосской философии. С. 205).
…только когда попал в Париж. – В Париж Миллер перебрался в феврале 1930 г. и прожил там до начала Второй мировой войны.
…смерть – разрешение, но погоди пока умирать… ты еще слишком молод, у тебя меланхолия… – Ср. речи Заратустры о ранней смерти Христа: «Поистине, слишком рано умер тот иудей, которого чтут проповедники медленной смерти; и для многих стало с тех пор роковым, что умер он слишком рано. Он знал только слезы и скорбь иудея, вместе с ненавистью добрых и праведных, – этот иудей Иисус; тогда напала на него тоска по смерти. Зачем не остался он в пустыне и вдали от добрых и праведных! Быть может, он научился бы жить и научился бы любить землю – и вместе с тем смеяться. (…) Он умер слишком рано; он сам отрекся бы от своего учения, если бы он достиг моего возраста! Достаточно благороден был он, чтобы отречься! Но незрелым был он еще. Незрело любит юноша, и незрело ненавидит он человека и землю. Еще связаны и тяжелы у него душа и крылья мысли. Но зрелый муж больше ребенок, чем юноша, и меньше скорби в нем: лучше понимает он смерть и жизнь. Свободный к смерти и свободный в смерти, он говорит священное Нет, когда нет уже времени говорить Да: так понимает он смерть и жизнь» (Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 52–53).
…и Хайме… был уже не Хайме, а лягушка-бык… – Лягушки вообще, «кладбищенские лягушки» и т. п. не раз появляются на страницах «Козерога» как символ «низа» (в мифопоэтической традиции лягушки соотносятся с корнями Мирового древа), как символ «мертвой жизни», протекающей в совокуплении и «вымете икры». В миллеровский текст лягушки перекочевали из одноименной комедии Аристофана – там они обитали на краю мира живых, в болоте у переправы в царство мертвых. Лягушкой-быком представляется Миллеру тотемный предок Хайме.
Я совершал прыжок с моста вниз головой, туда, в девственный ил, ноги сияют и ждут клева; подобным образом Сатана… – Воображение Миллера рисует образы «Божественной комедии» Данте; ср.: «А он (Люцифер) торчал ногами к вышине» (Ад, XXXIV, 90); «Сюда с небес вонзился он когда-то» (Там же. С. 121).
Я шел по пустыне Мохаве… – Мохаве – пустыня на юго-западе США, в южной части штата Калифорния, площадь ок. 30 тыс. кв. км.
