— Беспокоиться не о чем. Моя дочь очень устала, и мы везем ее в Швейцарию отдохнуть.

Оказавшись наконец внутри, он сообщил:

— Большая удача. Я договорился, что Кэрол посмотрит специалист.

— Не говори глупостей, дорогой! Мы вчера были у доктора Разумберга! — всхлипнула мамочка.

— Знаю, дорогая. Но я же сказал «специалист», а не «врач», — возразил папа. — Видишь ли, я учился в школе вместе с Крестоманси — очень недолго и давным-давно, когда мы были даже меньше, чем Кэрол. По правде говоря, он потерял свою первую жизнь, потому что я стукнул его по голове крикетной битой. Ну а теперь он главный чародей на свете и, конечно, персона куда важнее Кэрол, так что мне стоило изрядных трудов добраться до него. Я боялся, что он не пожелает меня вспомнить, но он вспомнил. Крестоманси сказал, что посмотрит Кэрол. Беда в том, что он отдыхает на юге Франции и не хочет, чтобы к нему туда нагрянули газетчики…

— Ничего, я все улажу! — радостно воскликнула мамочка. — Крестоманси! Мистер Онейр, я восхищена. Более того, я потрясена!

Два дня спустя Кэрол с родителями и мистером Хитри сели в Кале в «Швейцарский Восточный экспресс», в спальный вагон первого класса. Газетчики тоже сели в «Восточный экспресс», но только в вагоны второго и третьего классов, а подсевшие позже немецкие и французские репортеры вынуждены были стоять в коридорах. Битком набитый поезд катил себе по Франции и глубокой ночью прибыл в Страсбург, где все всегда пересаживаются. Спальный вагон Кэрол, в котором спала Кэрол с родителями, перецепили к хвосту «Золотой Стрелы Ривьеры», а «Швейцарский Восточный» отправился в Цюрих без нее.

Мистер Хитри поехал в Цюрих. Хотя он и маг-сонник, объяснил он Кэрол, но квалификации его хватит лишь на то, чтобы все газетчики в поезде думали, будто Кэрол по-прежнему там.

— Если Крестоманси хочет, чтобы его не беспокоили, значит беспокоить его не будут, — заметил он. — Меня уволят, если я позволю хотя бы одному газетчику подойти к нему на милю!

К тому времени, как газетчики разоблачили обман, Кэрол с родителями прибыла в приморский курортный городок Тенье на Французской Ривьере. Там папа, позволив себе лишь раз-другой тоскливо взглянуть в сторону казино, распаковал удочки и отправился на рыбалку. Мамочка с Кэрол взяли кеб и отправились вверх по склону на частную виллу, где отдыхал Крестоманси. Они надели лучшие свои наряды. Ведь еще никогда им не приходилось встречаться с персоной важнее Кэрол. На Кэрол было голубое атласное платье в оборках — того же цвета, что и бутылочки с ее снами, — а под ним не меньше трех кружевных нижних юбочек ручной работы. Еще на ней были ботиночки на пуговках в тон платью, в тщательно завитых локонах — голубая лента, а в руках — голубой атласный зонтик от солнца. Она надела бриллиантовый кулончик-сердечко, брошку, на которой бриллиантами было выложено «КЭРОЛ», два сапфировых браслета и все шесть золотых. Застежки на голубой атласной сумочке были тоже бриллиантовые и в виде двух «К». Мамочка была еще более великолепна в вишневом парижском платье, розовой шляпке и всех своих изумрудах.

На лестнице, ведущей на террасу, их встретила довольно простенького вида женщина, и мамочка, прикрыв рот веером, шепнула Кэрол, что служанкам, право, не подобает одеваться так пышно. Кэрол завидовала, что у мамочки есть веер.

На террасу вело столько ступенек, что, когда они поднялись наверх, Кэрол ужасно запарилась и потеряла желание разговаривать. Пусть себе мамочка восторгается великолепным видом на море, пляж и даже улицы Тенье. Мамочка верно подметила, что казино выглядело очаровательно, а лужайки для гольфа — необычайно мирно. Правда, при вилле оказался собственный плавательный бассейн. В бассейне плескалась и верещала целая куча детей, и, с точки зрения Кэрол, это портило весь пейзаж.

Крестоманси читал в шезлонге. Когда гости подошли, он поднял голову и ошарашенно заморгал. Затем он, видимо, вспомнил, кто они такие, и поднялся, чтобы весьма учтиво пожать им руки. На нем был отменно скроенный костюм из натурального шелка. Кэрол мигом поняла, что он стоит никак не меньше мамочкиного парижского платья. Взглянув в лицо Крестоманси, она мысленно ахнула: «Боже мой! Да он вдвое красивее Фрэнсиса!» Она быстренько подавила эту мысль и спрятала ее подальше. Мысль была из тех, про которые Кэрол даже мамочке не рассказывала. Но это вовсе не значило, что Крестоманси ей понравился: слишком уж высок, волосы слишком уж черные, а темные глаза слишком уж сверкают. Кэрол сразу стало ясно, что проку от него будет не больше, чем от мистера Разумберга, а мистер Разумберг напомнил ей Мелвилла.

Тем временем мамочка говорила, задержав руку Крестоманси в своих:

— Ах, сэр! С вашей стороны так любезно прервать ради нас свой отдых! Но ведь даже мистер Разумберг не обнаружил, что мешает нашей девочке по-прежнему видеть сны…

— Ничего-ничего, — ответил Крестоманси, отнимая руку. — Откровенно говоря, мне интересно посмотреть на случай, поставивший в тупик самого Разумберга. — Он обернулся к той служанке, что встретила их у террасы. — Милли, не проводишь ли ты миссис… ммм… О’Лень вниз, пока я поговорю с Кэрол?

— Что вы, в этом нет необходимости, сэр! — с улыбкой возразила мамочка. — Я никогда не оставляю мою лапочку одну! Кэрол знает, что я буду тихонечко сидеть в уголке и нисколько не помешаю!

— Неудивительно, что Разумберг ни до чего не докопался, — вполголоса заметил Крестоманси.

И тут — Кэрол, гордившаяся своей наблюдательностью, так и не поняла, что произошло, — мамочки почему-то на террасе не оказалось. Сама же Кэрол сидела в шезлонге напротив Крестоманси, который тоже сидел в шезлонге, и слышала, как затихает вдали мамочкин голос: «Я никогда не отпускаю Кэрол одну… Она же мое единственное сокровище…»

Крестоманси устроился поудобнее, откинувшись в шезлонге и скрестив длинные элегантные ноги.

— Ну что ж, начнем, — сказал он. — А теперь будьте так любезны, поведайте мне, что и как именно вы делаете, когда создаете сон.

Об этом Кэрол рассказывала уже раз сто, не меньше. Она снисходительно улыбнулась и начала:

— У меня в голове появляется такое особенное чувство, и я сразу понимаю, что вот-вот родится сон. Понимаете, сны являются, когда им угодно, и их нельзя ни остановить, ни отложить. Поэтому я говорю мамочке, и мы идем наверх, в мой будуар, и там мамочка устраивает меня на специальной кушетке, которую сделал мне мистер Хитри. Потом мамочка запускает грезограф, катушка начинает крутиться, мамочка на цыпочках уходит, и под тихое жужжание я мирно засыпаю… И тогда приходит сон и увлекает меня…

Крестоманси не стал ничего записывать, как мистер Разумберг или газетчики. Он не кивал, чтобы подбодрить ее, как мистер Разумберг. Он просто отрешенно смотрел на море. Кэрол подумала, что он мог бы, по крайней мере, велеть тем детям в бассейне вести себя потише. Визг и плеск был такой громкий, что Кэрол приходилось почти кричать. Она решила, что Крестоманси ведет себя ужасно невнимательно и неделикатно, однако продолжала рассказывать:

— Я уже научилась не бояться и идти туда, куда поведет меня сон. Это словно путешествие, полное приключений и открытий…

— А когда это происходит? — совершенно бесцеремонно перебил ее Крестоманси. — Ночью?

— Когда угодно, — пожала плечами Кэрол. — Если сон уже готов, я и днем могу лечь на кушетку и поспать.

— Надо же, как удобно, — промурлыкал Крестоманси. — То есть во время, скажем, скучного урока вы можете поднять руку и сказать: «Извините, пожалуйста, мне надо выйти и увидеть сон»? И что, вас отпускают домой?

— Мне, пожалуй, следовало объяснить, — ответила Кэрол, которой стоило немалых усилий сохранять достоинство, — что мамочка устроила мне домашнее обучение и поэтому я могу видеть сны когда угодно. Это словно путешествие, полное приключений и открытий, — иногда в подземных пещерах, иногда в заоблачных дворцах…

— Да-да. А как долго вы видите сон? Шесть часов? Десять минут? — снова перебил ее Крестоманси.

— Примерно полчаса, — ответила Кэрол. — Иногда в облаках или, быть может, в пучинах южных морей… Я никогда не знаю заранее, куда отправлюсь и кого встречу в пути…

— Так вы за полчаса заканчиваете целый сон? — еще раз перебил ее Крестоманси.

— Конечно нет. Некоторые мои сны длятся более трех часов! — сказала Кэрол. — А люди, которых я встречаю, — о, они такие необыкновенные и чудесные…

— Итак, вы видите свои сны в получасовых отрывках, — подвел итог Крестоманси. — И я полагаю, что вам приходится продолжать сон с того самого места, на котором прервался предыдущий получасовой отрывок.

— Само собой разумеется, — фыркнула Кэрол. — Вам ведь, наверное, уже говорили, что я могу управлять своими снами. А лучше всего у меня получается видеть сны равными кусками по полчаса. Будьте так добры, прекратите постоянно меня перебивать, я ведь стараюсь как можно лучше все вам рассказать!

Крестоманси отвернулся от моря и поглядел на нее. Он был явно удивлен.

— Моя дорогая юная леди, вы вовсе не стараетесь рассказать мне все как можно лучше. Видите ли, я тоже читаю газеты. Вы пытаетесь всучить мне тот же вздор, что и «Таймс», и «Кройдонской газете», и «Народному ежемесячнику», и, несомненно, бедняге Разумбергу. Вы говорите, что сны приходят к вам, когда им угодно, но строго по полчаса каждый день, и что вы никогда не знаете, куда отправитесь и что произойдет, но прекрасно умеете управлять своими снами. Ведь все это сразу не может быть правдой, вам не кажется?

Кэрол стала двигать браслеты на руке туда-сюда, стараясь успокоиться. Это оказалось нелегко, потому что солнце было ужасно жаркое, а визг, доносившийся из бассейна, — ужасно громкий. Кэрол всерьез задумалась, а не уволить ли Мелвилла и не сделать ли из Крестоманси злодея в следующем сне, и тут вспомнила, что следующего сна запросто может и не быть, если Крестоманси не придет ей на помощь.

— Я вас не понимаю, — заявила она.

— Что ж, тогда перейдем к разговору о самих снах, — рассудил Крестоманси. Он указал с террасы вниз, на голубую-голубую воду в бассейне. — Вот моя воспитанница Дженет. Это та светловолосая девочка, которую все остальные как раз сталкивают с трамплина. Она любит ваши сны. Она приобрела все девяносто девять, хотя, боюсь, Джулия и мальчики относятся к этому весьма презрительно. Они говорят, что ваши сны — сплошная слезливая муть и вечно одно и то же.

Разумеется, Кэрол была глубоко обижена тем, что ее сны называют слезливой мутью, но она сочла за лучшее этого не высказывать. Она снисходительно улыбнулась фонтану брызг, в котором скрылась Дженет.

— Дженет надеется, что, когда мы завершим нашу беседу, у нее будет возможность познакомиться с вами, — сообщил Крестоманси.

Кэрол улыбнулась еще шире. Она обожала знакомиться с поклонниками.

— Когда я узнал, что вы приедете, — добавил Крестоманси, — я попросил у Дженет вашу дорожную подушечку самой последней модели.

Улыбка Кэрол стала несколько уже. Людям вроде Крестоманси ее сны вряд ли понравятся.

— Мне понравилось, — признался Крестоманси.

Улыбка Кэрол стала шире. Отлично!

— Но знаете ли, Джулия и мальчики правы, — продолжал Крестоманси. — Ваши хеппи-энды действительно весьма слезливы и пошловаты, и всегда происходит одно и то же.

При этих словах улыбка Кэрол снова заметно сузилась.

— Однако в целом сны невероятно динамичны, — заметил Крестоманси. — Много действия и очень много народу. Эти толпы мне нравятся — в рекламе вашей продукции это называется «тысячеликая труппа», — однако, честно говоря, декорации у вас, на мой взгляд, не слишком убедительны. Арабский антураж в девяносто седьмом сне просто ужасен, даже если сделать скидку на юные лета автора. С другой стороны, ярмарочная площадь в последнем сне несет на себе отпечаток подлинного дарования.

К этому времени улыбка Кэрол становилась то узкой, то широкой с такой частотой, что куда там дублинским улочкам. И поэтому ее едва не застало врасплох, когда Крестоманси вдруг сказал:

— И хотя вы сами в своих снах никогда не появляетесь, многие ваши персонажи кочуют из сна в сон — в разных обличьях, разумеется. Я насчитал примерно пять-шесть актеров на главных ролях.

Это было слишком близко к тому, о чем Кэрол не говорила даже мамочке. И едва ли такое приходило в голову газетчикам.

— Но таковы законы снов, — покачала головой Кэрол. — Я же всего лишь око…

— Да-да, это вы говорили репортерам «Гардиан», — подтвердил Крестоманси. — Если именно это они имели в виду под мудреным словом «Окка». Теперь я понимаю, что это, скорее всего, была опечатка.

Вид у него стал совсем отрешенный — к большому облегчению Кэрол, потому что Крестоманси, по всей видимости, не замечал, как она расстроена.

— А теперь, — продолжил он, — я полагаю, вам пора поспать, а я посмотрю, почему ваш сотый сон настолько не заладился, что вы решили его не видеть.

— Да нет же, все было как надо! — запротестовала Кэрол. — Просто сон не приснился…

— Это вы так говорите, — отмахнулся Крестоманси. — Закройте глаза. Вы можете вздремнуть, если вам хочется.

— Но как же… Как же так — спать прямо посреди визита? — поразилась Кэрол. — И… и еще дети в бассейне ужасно шумят!

Крестоманси небрежно коснулся пальцами плиток, и Кэрол увидела, как он поднимает руку, словно бы тянет что-то снизу вверх. На террасе стало тихо. Кэрол видела, как внизу плещутся дети, рты у них открывались и закрывались, но до ее ушей не долетало ни звука.

— Ну что, кончились у вас предлоги? — поинтересовался Крестоманси.

— Никакие это не предлоги! А как вы собираетесь определить, снится мне сон или нет, без грезографа с катушкой и мага-сонника, который прочел бы запись? — ехидно спросила Кэрол.

— Ах, осмелюсь предположить, что прекрасно обойдусь и без них, — заметил Крестоманси.

Он сказал это мягко, даже сонно, но Кэрол вдруг вспомнила, что он — самый главный чародей на свете и вообще персона куда важнее ее самой.

Она поняла, что Крестоманси думает, будто у него хватит могущества справиться со всем самостоятельно. Ну и пусть. Уж она над ним посмеется. Кэрол пристроила голубой зонтик так, чтобы он чуточку прикрывал ее от солнца, и откинулась в шезлонге, прекрасно зная, что ничегошеньки не выйдет…

…и оказалась на рыночной площади, как раз там, где кончился ее девяносто девятый сон. Перед ней была большая грязная лужайка, покрытая всякими бумажками и прочим мусором. Вдали, за хлопающими на ветру матерчатыми тентами, виднелось чертово колесо, полуразобранные прилавки и какая-то высокая штуковина — наверное, остатки качелей. Чувство было такое, будто место это давно заброшено.

— Ну вот еще! — возмутилась Кэрол. — Так ничего и не прибрали! О чем только думают Пол и Марта?!

Не успела она это договорить, как виновато хлопнула себя по губам и резко обернулась, чтобы проверить, не прокрался ли за нею Крестоманси. Но позади была лишь скучная замусоренная трава. «Вот и хорошо!» — подумала Кэрол. Разумеется, никто не может пролезть за кулисы личного сна Кэрол Онейр без ее разрешения! Кэрол с облегчением выдохнула. Здесь она хозяйка. Об этом она тоже никогда не говорила даже мамочке, хотя на какой-то миг там, на террасе в Тенье, ей стало страшно, что Крестоманси вот-вот ее разоблачит.

На самом деле, как и заметил Крестоманси, на Кэрол работали всего шесть персонажей. В ее труппе был Фрэнсис, высокий, белокурый и красивый, с приятным баритоном, — он играл героев. В конце он всегда женился на тихой, но одухотворенной Люси, тоже белокурой и очень хорошенькой. Еще был Мелвилл, черноволосый и стройный, с бледным злым лицом, — он играл злодеев. Мерзавцы получались у него так хорошо, что иногда Кэрол заставляла его играть несколько ролей в одном сне. Но он всегда оставался джентльменом — вот почему учтивый мистер Разумберг напомнил Кэрол Мелвилла.

Оставались трое: Бимбо, который был уже староват и играл мудрых старцев, жалких нищих и одряхлевших тиранов; Марта — она была на ролях дамы в возрасте и представляла тетушек, матерей и злых королев (и просто злых, и с золотым сердцем) — и Пол, невысокий и похожий на мальчика. Пол специализировался на ролях верного пажа, хотя иногда бывал и приспешником злодея, и в обоих амплуа его часто убивали в финале. Поскольку больших ролей ни Полу, ни Марте не полагалось, им было поручено присматривать за тем, чтобы тысячеликая труппа между снами чистенько все прибирала.

Но на этот раз никто не стал этого делать.

— Пол! — закричала Кэрол. — Марта! Где моя тысячеликая труппа?

Ничего не произошло. Ее голос раскатился эхом и затих в пустоте.

— Прекрасно! — снова закричала Кэрол. — Я вас сейчас разыщу, и тогда не обрадуетесь!

И она направилась к хлопающим на ветру тентам, осторожно переступая через мусор. С их стороны полнейшее безобразие бросить ее тут одну, ведь она так старалась получше их сочинить и придумать им сотни обличий, и ведь это благодаря ей они стали в каком-то смысле не менее знамениты, чем она сама. Едва Кэрол это подумала, как ступила босой ногой в растаявшее мороженое. Вздрогнув, она отпрыгнула — и тут обнаружила, что на ней почему-то купальный костюм, как на тех детях в бассейне Крестоманси.

— Ну вот еще! — сердито воскликнула она. Тут она вспомнила, что, когда пыталась увидеть свой Сотый сон, события в нем развивались точно так же и на этом месте пришлось его оборвать. Ведь такой сон может увидеть и простой человек. Из такого сна даже приличной шляпной ленты не сделаешь. На сей раз она невероятным и тщательно направленным усилием сделала себе голубые башмачки на пуговках и голубое платье со всеми нижними юбочками. Так было гораздо жарче, зато сразу становилось ясно, что она занимается делом. И она решительно двинулась дальше и дошла до хлопающих тентов.

Тут снова чуть не начался обычный сон. Кэрол бродила среди полощущихся тряпок и поваленных прилавков, под огромным каркасом чертова колеса и покореженными качелями, от одной пустой карусели к другой — и нигде не было ни души.

Вперед ее гнали исключительно злость и досада, но наконец она увидела какого-то человека и едва не прошла мимо, решив, что это просто очередная кукла из павильона восковых фигур.

Он сидел на ящике у раскрашенной шарманки, снятой с какой-то карусели, и тупо глядел в пространство. Кэрол подумала, что актеры из ее тысячеликой труппы, наверное, при необходимости подрабатывают, притворяясь такими куклами. Точно она этого не знала. Но этот был белокурый, а значит, играл хороших и работал с Фрэнсисом.

— Эй, вы! — топнула она ножкой, — Где Фрэнсис?

Он ответил ей скучным, неопределенным взглядом.

— Мандрагора, — сказал он. — Абракадабра. Что говорить, когда нечего говорить.

— Да-да, только вы же сейчас не массовку озвучиваете, — попыталась вразумить его Кэрол. — Я хочу выяснить, где мои главные герои.

Человек рассеянно махнул куда-то за чертово колесо.

— У себя, — сообщил он. — Собрание комитета.

Пришлось Кэрол отправиться туда. Не успела она пройти и двух шагов, как этот человек окликнул ее:

— Эй, ты! А спасибо сказать?

«Грубиян!» — подумала Кэрол. Она обернулась и строго посмотрела на него. Он как раз приложился к зеленой бутылке с крепким запахом.

— Вы пьяны! — возмутилась Кэрол. — Где вы это взяли? В моих снах нет места алкоголю!

— Норман меня зовут, — представился человек. — Вот, горе топлю.

Кэрол поняла, что толку от него не добьешься. Она поневоле сказала «спасибо» — просто чтобы он больше не орал ей вслед — и зашагала, куда было указано. Идти пришлось через целое поле цыганских повозок. Поскольку вид у них у всех был какой-то конфетный и размытый, Кэрол спокойно прошла мимо, решив, что они тоже из ее тысячеликой труппы. Она знала, что та повозка, которая ей нужна, будет самая что ни на есть настоящая с виду и очень даже четкая. Так оно и оказалось. Правда, повозка скорее напоминала просмоленный черный сарайчик на колесах, зато из его ржавой трубы поднимался всамделишный дымок.

Кэрол принюхалась. Очень странно. Пахнет карамелью! Кэрол сочла за лучшее застать своих работников врасплох. Она решительно протопала по черной деревянной лестнице к двери и распахнула ее.

На нее хлынул дым и запах спиртного и карамели. Все ее работники толпились внутри, но, вместо того чтобы вежливо обернуться и выслушать ее распоряжения, как случалось обычно, никто из них поначалу не обратил на нее никакого внимания. Фрэнсис сидел за столом и резался в карты с Мартой, Полом и Бимбо при свете свечек, воткнутых в зеленые бутылки. Возле каждого из них стоял стакан с пахучим вином, однако, к ужасу Кэрол, сильнее всего пахло из бутылки, к которой присосалась Люси. Прелестная нежная Люси сидела на скамейке у стены, хихикая и прижимая к груди зеленую бутылку. В тусклом свете Кэрол почудилось, что лицо у Люси как у гнома, а волосы, как выразилась бы мамочка, в некотором беспорядке. Мелвилл что-то жарил на плите у двери. Кэрол было стыдно даже смотреть на него. Мелвилл напялил белый засаленный передник и улыбался сонной улыбкой, помешивая стряпню. Трудно было представить себе нечто менее злодейское.