Тонино кивнул. Они успели как раз вовремя — оставшимся душам приходилось туго. Господин Таррантул носился туда-сюда, замахиваясь сачком на мечущиеся души, а большинство новоиспеченных мамаш, несмотря на усталость, уселись в постелях и стали решительно возражать против такого бесчинства. Душ они, кажется, не видели, но не заметить господина Таррантула было трудно.

— Что это вы тут делаете, а? — сердито спросили несколько женщин.

Еще одна заявила:

— Не подпущу этого сумасшедшего к моему малышу!

Она выхватила вопящего младенца из колыбельки как раз в тот миг, когда над ним завис кленовый листок, и прижала его к груди. Кленовому листку пришлось лететь к соседней колыбельке, а там на него обрушился сачок господина Таррантула, который, к счастью, промахнулся.

— Маньяк! — определила мамаша из соседней кровати. — Позовите сестру!

— Я уже, — ответила мамаша из постели напротив. — Я два раза звонила.

— Безобразие! — хором воскликнули несколько мамаш.

А еще несколько закричали на господина Таррантула, грозясь позвать полицию, если он не уберется отсюда подобру-поздорову.

Между тем одна душа за другой уворачивались от господина Таррантула и скрывались в младенческих ртах. И вот уже остались всего две — самая старая и самая новая. Самый старый листок все еще отставал в размере, хотя вроде бы даже немного подрос, и по-прежнему был слабенький и соображал туговато. Он тоже примеривался нырнуть в какого-нибудь младенца, но делал это робко и медленно, а когда рядом с ним ударял сачок господина Таррантула, листок только и мог, что взлететь высоко к потолку, где парил самый новый листок, который, наверное, пытался объяснить старому, что надо делать.

Старый лист снова боязливо спустился, и тут ему на помощь подоспели Мур и Тонино. Господин Таррантул замахнулся сачком, но так и замер с поднятой рукой, потому что двери палаты резко распахнулись и грозный голос пророкотал:

— Покорнейше прошу объяснить, что все это значит?!

Это была мать-настоятельница. Не узнать ее было невозможно, и дело тут было не в размерах накрахмаленного чепца, не в суровости темно-синего одеяния, не в массивном серебряном кресте на прицепленных к поясу четках и даже не в шести футах роста. Это стало ясно сразу. Сила ее личности была такова, что стоило ей пройти по палате, как почти все младенцы перестали вопить.

Большой лист, который был Габриэлем де Виттом, поспешно слетел из-под потолка и уже приготовился вселиться в последнего вопящего младенца. Те мамаши, которые успели сесть, поспешно улеглись обратно, а та, что вынула ребеночка из колыбельки, с виноватым видом сунула, его назад и тоже улеглась. Мур и Тонино, чувствуя себя не менее виновато, замерли с руками по швам и стали отчаянно делать вид, что пришли навестить новенького братика или сестричку. Господин Таррантул разинул безгубый рот, словно мать-настоятельница наложила на него заклятие. Но Мур решил, что это вряд ли волшебство. Когда мать-настоятельница скользнула по нему холодным взором, он сразу понял, что все дело в силе личности. Ему страстно захотелось провалиться сквозь пол.

— Я решительно не желаю знать, милостивый государь, — обратилась мать-настоятельница к господину Таррантулу, — что вы здесь делаете. Я хочу только одного — чтобы вы взяли этот ваш сачок и этих ваших чумазых хулиганов и покинули это помещение. Немедля.

— Конечно, мэм…

Господин Таррантул съежился. Обезьянье лицо перекосила виноватая гримаса. На мгновение даже показалось, что он послушается и уйдет. Но маленькая ошарашенная старая душа, с несчастным видом зависшая под самым потолком, внезапно решила искать спасения у матери-настоятельницы. Она штопором метнулась вниз и очутилась на огромном белом чепце — и там и осталась, трепеща на накрахмаленной верхушке. Господин Таррантул уставился на нее круглыми обезьяньими глазами.

— Вон, милостивый государь, — прогудела мать-настоятельница.

Лицо господина Таррантула сморщилось.

Мур услышал, как тот шепчет:

— Ну что ж, хотя бы одна…

И он снова сделал такое движение, словно что-то бросал.

— Застынь! — каркнул он. Мать-настоятельница сразу стала прямой и неподвижной, как статуя. Младенцы снова завопили.

— Отлично, — сказал господин Таррантул. — Никогда не выносил монашек. Набожные ханжи.

И он привстал на цыпочки, чтобы поймать в сачок усевшуюся на крахмальной верхушке душу. Но чепец матери-настоятельницы оказался слишком высок. Когда господин Таррантул задел его сачком, убор затрясся, мать-настоятельница пошатнулась, и душа, вместо того чтобы оказаться в сачке, слетела вбок, прямо в колыбельку с близнецами. Оба как раз разорались во всю мочь.

Мур с радостью увидел, как душа скрылась в одном из ротиков, но не заметил, в каком именно, потому что господин Таррантул сердито отпихнул его и попытался отцепить колыбельку от кровати.

— Хотя бы эта! — выкрикнул он. — Все придется начать сначала, но пусть будет хотя бы одна!

— Вот еще! — возмутилась мамаша близнецов.

Она выбралась из постели и стала надвигаться на господина Таррантула. Она была огромная. Могучие руки, казалось, вспахали немало полей, замесили тонны теста и отжали горы белья, вследствие чего стали сильнее, чем руки большинства мужчин. Все остальное скрывала просторная белая сорочка с оборкой вокруг ворота, а над оборкой оказалось неожиданно миловидное и очень решительное личико.

Мур окинул ее взглядом и, когда она шествовала мимо, предупредительно сунул ей в руку свой сачок. Она благодарно кивнула и словно бы машинально повернула сачок наоборот, взявшись за него около сетки.

— Отпустите эту колыбельку, — раздельно произнесла она, — а не то пожалеете!

Господин Таррантул поспешно подвесил колыбельку обратно к кровати и отскочил.

— Будем же благоразумны, сударыня, — пролепетал он непереносимо склизким и угодливым голосом. — У вас тут два прелестных младенца. Что, если я дам вам золотой за пару?

— В жизни не слышала ничего более омерзительного! — сказала огромная дама и взмахнула черенком сачка, держа его обеими руками.

Господин Таррантул только успел взвыть «Два золотых!», как черенок сачка стукнулся о его голову со свистом и хрустом. Шляпа господина Таррантула свалилась, обнажив иссохшую бурую лысину, и он с криком отпрянул, пошатнулся и рухнул на мать-настоятельницу. Мур и Тонино едва успели подпереть ее и не дать свалиться, а господин Таррантул с воем соскользнул на пол, цепляясь за ее рясу.

И тут он ударился голым черепом о серебряный крест, висевший у матери-настоятельницы на поясе. Раздался странный треск, в воздухе повис сильный запах. Господин Таррантул передернулся и шмякнулся об пол, как шмякается пустой мешок. И Мур увидел, что у его ног валяется старое бурое неживое нечто, такое сухое и скукоженное, что вполне могло бы сойти за мумию обезьяны. У обезьяны был такой вид, словно она умерла столетия назад.

Мур первым делом принялся тревожно оглядываться, чтобы выяснить, куда же подевалась душа господина Таррантула. Ему вовсе не хотелось, чтобы она тоже вселилась в какого-нибудь младенца. Но наверное, если у господина Таррантула и была когда-то душа, ее давным-давно и след простыл. Мур ее не видел и не чувствовал. А потом он поглядел на бурую мумию и, вздрогнув, подумал: «Если это злой волшебник, то увольте, я таким быть не хочу!» В тот же миг он вспомнил, кто он такой и что он тоже чародей. И тогда мысли и чувства так захлестнули его, что он застыл на месте.

Младенцы тем временем вопили во всю мочь дружным хором, а мамаши по большей части радовались и рукоплескали. Мамаша близнецов сидела на постели и твердила, что ей как-то нехорошо.

— И неудивительно! — сказала мать-настоятельница. — Вы молодчина, милочка! Прекрасный удар, один из лучших на моей памяти!

А Тонино, стоя с другой стороны матери-настоятельницы, сделал наконец то, что, как Мур теперь понимал, надо было сделать несколько часов назад, — он воскликнул своим чистым сильным голосом в полную силу:

— Крестоманси! Крестоманси, сюда, скорее! По палате пронесся порыв теплого ветра, будто поезд прошел, и одновременно повеяло необычным пряным запахом совсем иной вселенной, и вот посреди комнаты, лицом к лицу с матерью-настоятельницей, возник Крестоманси.

Вид у него был поразительный. Видимо, на Магическом конклаве полагалось появляться в обтягивающей длинной белой рубахе поверх широченных черных брюк. Поэтому Крестоманси казался едва ли не выше матери-настоятельницы и гораздо, гораздо тоньше.

— А, мать Джаниссари, — произнес он. — Добрый вечер. Мне представляется, мы с вами встречались в прошлом году.

— На конференции по церковному праву, и зовут меня мать Джастиния, — ответила мать-настоятельница. — Я несказанно рада вам, сэр Кристофер. У нас тут, кажется, неприятности.

— Вижу, вижу, — покивал Крестоманси.

Он взглянул на останки господина Таррантула, а потом поднял глаза и посмотрел на Мура и Тонино. Затем он оглядел палату, вопящих младенцев и ошарашенных мамаш, смущаясь все больше и больше.

— Мне кажется, часы посещений уже кончились, — заметил он. — Быть может, кто-нибудь возьмет на себя труд объяснить мне, почему мы все здесь собрались.

Наморщив лоб, он легонько взмахнул рукой, отчего все младенцы перестали вопить и мирно уснули.

— Так-то лучше, — сказал Крестоманси. — Тонино, объяснись, пожалуйста.

Тонино все рассказал ясно и четко. Несколько раз Мур мог бы вмешаться и кое-что добавить, но он старался молчать — так ему было стыдно. И не только потому, что он, чародей с девятью жизнями, настолько поддался колдовству господина Таррантула, что даже имя свое забыл, — ведь должен же он был заметить, когда на него налагали заклятие, а произошло это, наверное, в том старом кебе! Нет, дело не в этом: как мог он, Мур, позволить себе настолько погрузиться в свою нелюбовь к Тонино, что они оба из-за этого едва не погибли?!

Дело усугублялось тем, что Тонино постоянно твердил, будто Мур держался молодцом и сумел колдовать, несмотря на чары господина Таррантула! Самому же Муру казалось, что и то и другое — неправда. В свою пользу он мог сказать только, что пожалел попавшиеся души и помог им спастись. И еще Муру было радостно обнаружить, что теперь Тонино ему нравится. Ведь все это время Тонино был спокоен и собран — лучшего товарища по несчастью и желать нельзя. И тогда Мур подумал, что умение Тонино пользоваться чужими чарами оказалось вдвое полезнее всех Муровых талантов.

— Значит, Габриэль де Витт умер, — печально сказал Крестоманси.

— Ну, не совсем, — ответил Тонино, показывая на спящих младенцев. — Он где-то здесь!

— Да-да, но мне представляется, что он… или она… и не подозревает, кто он теперь, — улыбнулся Крестоманси. Потом он вздохнул. — А Норман Таррантул прятался во временном пузыре и собирал души всех Крестоманси… И еще он, вероятно, убивал подмастерьев, чтобы продлевать себе жизнь, ожидая, когда он соберет десять душ… Большая удача, что он решил похитить вас двоих. Без этого мы никогда не сумели бы его изловить. Но теперь все позади, и мне думается, что следует поскорее избавиться от его останков, ведь там может быть какая-нибудь зараза. Давно ли выстроена эта больница? — спросил он у матери-настоятельницы.

— Примерно семьдесят лет назад, — не без удивления ответила та.

— А что здесь было до этого? — продолжал расспрашивать Крестоманси.

Мать-настоятельница пожала плечами, отчего ее чепец так и затрепетал.

— Полагаю, поля…

— Хорошо, — кивнул Крестоманси. — Тогда я смогу прямо отсюда отправить тело в прошлое. Конечно, стоит пожалеть того несчастного, который споткнется о него в поле, но, помнится, именно это некогда и произошло… Ведь его нашли мертвым в канаве где-то неподалеку от Далвича. Попрошу всех отойти.

Мур, Тонино и мать-настоятельница отступили на шаг. Не успели они остановиться, как обезьяноподобную мумию на полу окутало голубое сияние, и Нормана Таррантула не стало. На полу быстро подсыхала лужица, едко пахнущая больницей.

— Антисептик, — объяснил Крестоманси. — Однако теперь нам следует позаботиться о будущем восьми душ. Мур, не припомнишь ли ты, в каких именно младенцев они вселились?

Мур застыдился еще сильнее. Все младенцы были для него на одно лицо. А когда души залетали по палате туда-сюда, все так перепуталось…

— Совсем не помню, — признался он. — В одного из близнецов точно, но в которого — не знаю. И все.

— Они летали по всей комнате, — вступился за него Тонино. — Может быть, их мамы что-то заметили?

— Большинство людей неспособны видеть души, — ответил Крестоманси. — Для этого нужно волшебство. Ну хорошо. Значит, все будет не так просто.

Он повернулся и прищелкнул пальцами. В дальнем конце палаты появился молодой человек, исполнявший обязанности секретаря Крестоманси. Он явно не привык к такого рода срочности. Его застали как раз в середине процесса завязывания пестрого галстука-бабочки, и бедняга едва не уронил его. Мур увидел, как секретарь ошалело глядит на мамаш, младенцев и мать-настоятельницу, а потом — на растрепанных грязных мальчиков и тут же делает вид, что ему подобное зрелище абсолютно не в диковинку.

— Том, — обратился к нему Крестоманси, — не в службу, а в дружбу, сделайте мне, пожалуйста, список имен и адресов всех находящихся здесь матерей и детей.

— Сделаю, сэр, — кивнул Том, стараясь казаться деловитым и компетентным.

Некоторые мамаши, услышав это, возмутились, и мать-настоятельница спросила:

— Так ли это нужно? Мы предпочитаем конфиденциальность…

— Совершенно необходимо, — твердо ответил Крестоманси. Он повысил голос, чтобы все мамаши его услышали: — Некоторые из находящихся здесь детей будут наделены очень сильными магическими способностями. Вероятно, у них также окажутся чужие воспоминания, что может напугать и их, и вас. Мы хотим иметь возможность помочь им, если такое случится. Мы также хотим дать им надлежащее образование, чтобы они умели пользоваться своими магическими способностями. Но поскольку никто не знает, у какого именно ребенка окажутся такие дарования, мы хотим иметь возможность найти при необходимости любую из вас. Еще мы намерены предоставить каждому из находящихся здесь детей правительственную стипендию в размере пятисот фунтов в год до достижения восемнадцати лет. Не кажется ли вам, что подобные условия искупают нарушение конфиденциальности?

— Вы хотите сказать, что деньги дадут, даже если никакого волшебства в ребенке не окажется? — спросила одна из мамаш.

— Именно так, — кивнул Крестоманси. — Но само собой, стипендию можно будет получить только в том случае, если ребенка раз в год будут привозить в замок Крестоманси для магических испытаний.

— Моя, наверное, и так ведьмочка, — пробормотала другая мамаша. — Потому как мамин папа…

Мамаша близнецов сказала:

— Хорошо, беру деньги. А то ума не приложу, на что детей вырастить. На близнецов я как-то не рассчитывала. Спасибо, сэр.

— Это я благодарю вас, сударыня, — поклонился ей Крестоманси. — Том вам все объяснит.

Том, который только что наколдовал себе ручку и блокнот, при этих словах взглянул на него с мольбой и страхом. Крестоманси не обратил на это никакого внимания.

— Он справится, — сказал он Муру. — Ему за это платят. А вам с Тонино, по всей очевидности, нужна ванна и основательный ужин. Давайте-ка поскорее отправимся домой.

— Но… — начал Мур.

— Но что? — спросил Крестоманси.

Мур не знал, как выразить терзающий его стыд. Он был уверен, что едва не стал кем-то вроде Нормана Таррантула, но не смел признаться в этом Крестоманси.

— Я ничего такого не заслуживаю, — буркнул он.

— Не больше, чем эти близнецы заслуживают по пятьсот фунтов в год, — весело ответил Крестоманси. — Не знаю, что грызет тебя, Мур, но, по моим представлениям, ты великолепно держался в очень опасной ситуации, не имея возможности полагаться на волшебство. Подумай об этом.

Тонино рядом с Муром вскрикнул. Мур поднял глаза от пола и обнаружил, что они находятся в главном парадном зале замка Крестоманси — прямо на пентаграмме под люстрой. Им навстречу по мраморной лестнице сбежала Милли.

— Ты их нашел! — воскликнула она. — Я так волновалась! Мордехай позвонил и сказал, что посадил их в кеб, а кеб исчез в конце улицы! Он так расстроился! А знаешь, Габриэль де Витт умер нынче вечером…

— Некоторым образом, — кивнул Крестоманси. — В каком-то смысле Габриэль по-прежнему среди нас. — Он перевел взгляд с Милли на Мура и Тонино. — Ах, это никуда не годится. Все так устали. Вот что я вам скажу. Когда корь пройдет, можно будет снять виллу с бассейном где-нибудь на юге Франции. Потом Тонино сможет оттуда вернуться в Италию. Как тебе такая мысль, Тонино?

— Очень нравится, сэр, только я не умею плавать, — ответил Тонино.

— И я тоже, — сознался Мур. — Вот оба и научимся.

Тонино просиял, а Мур с радостью обнаружил, что Тонино ему действительно нравится, и еще как!

Сотый сон Кэрол Онейр

Кэрол Онейр была самой юной на свете создательницей снов-бестселлеров. Газеты называли ее «Гениальное Дитя». Ее фотографии, на которых она то сидела в кресле с одухотворенным видом, то нежно прижималась к мамочке, регулярно публиковались в ежедневных газетах и ежемесячных журналах.

Мамочка очень гордилась успехами Кэрол, как и фирма «Волшебные грезы», публиковавшая ее сны. Ее работы продавали в больших голубых запечатанных бутылках, перевязанных вишневыми атласными лентами, — в таких хорошо держать джиннов; еще можно было приобрести дорожную подушечку со всеми снами Кэрол Онейр (ярко-розовую, в форме сердечка), «Сонные комиксы Кэрол», шляпную ленту «Грезы Кэрол Онейр», браслет-талисман Кэрол Онейр и с полсотни прочих сувениров.

В семь лет Кэрол обнаружила, что принадлежит к числу тех редких счастливцев, которые могут управлять сюжетами своих снов, а затем высвобождать сны, после чего маг-сонник размножает их и закупоривает в бутылки — покупай и радуйся. Кэрол обожала смотреть сны. Она записала уже ни много ни мало девяносто девять полнометражных снов. Ей страшно нравилось, что ей уделяют столько внимания и что мамочка покупает ей уйму дорогущих безделушек. Так что для нее было ужасным ударом, когда однажды вечером она улеглась в постель, собравшись увидеть свой сотый сон, и ничего не произошло.

Для мамочки это тоже было ужасным ударом, ведь она как раз заказала завтрак с шампанским — отметить Сотый сон крошки Кэрол. Фирма «Волшебные грезы» расстроилась не меньше, чем мамочка. Ее глава, душка мистер Хитри, поднялся среди ночи и приехал в Суррей самым первым поездом. Он успокоил мамочку, успокоил Кэрол и уговорил девочку лечь и снова постараться увидеть сон. Однако у Кэрол все равно ничего не вышло. Всю следующую неделю она ежедневно пыталась увидеть сон, но снов не было вовсе, — даже простых снов, какие бывают у простых людей.

Спокойно к случившемуся отнесся только папа. Едва разразилась буря, он немедленно отправился на рыбалку. Мистер Хитри с мамочкой показали Кэрол лучшим врачам — а вдруг Кэрол больна или переутомилась? Но Кэрол была здорова. Тогда мамочка отвезла Кэрол на Харли-стрит к знаменитому магопсихиатру Герману Разумбергу. Но и мистер Разумберг ничего не обнаружил. Он сказал, что душевное состояние Кэрол в полном порядке и что ее уверенность в себе с учетом всех обстоятельств на удивление высока.

В авто по дороге домой мамочка плакала, и Кэрол тоже всхлипывала. Мистер Хитри все твердил: «Что бы ни случилось, это не должно просочиться в газеты!» Но было, конечно, уже поздно. На следующий день во всех газетах появились заголовки вроде «Кэрол Онейр посетила психиатра» и «Неужели снам конец?». Мамочка снова разрыдалась, а Кэрол даже не притронулась к завтраку.

Вернувшись к обеду с рыбалки, папа обнаружил, что на парадном крыльце рядами расселись газетчики. Он осторожно проложил себе дорогу удочкой, говоря направо и налево: