– Надо будет поговорить с пилотами. Возможно, они что-то заметили.

Я промолчал. Ни с того ни с сего глаза у него стали жесткими и мрачными.

– Они были дружелюбны? – спросил он.

– Пилоты? Не особенно.

– То есть враждебны? – Он осуждающе посмотрел на меня. – Вы же не глухой. Не может человек, работающий в “Дерридаун”, не знать, что эта компания и “Полиплейн” в любой момент готовы выцарапать друг другу глаза.

– Плевать мне на их вражду, – вздохнул я.

– У вас слюны не хватит, когда они начнут писать на вас доносы.

– Доносы? На меня? За что? Не понимаю, о чем вы говорите.

– Если вы нарушите правила хотя бы на один дюйм, то еще колеса самолета не остановятся, а “Полиплейн” уже пришлет нам донос. – Он саркастически улыбнулся. – Они идут на все, чтобы выдавить “Дерридаун” из бизнеса. На большую часть их доносов мы не обращаем внимания – злобные выдумки. Но, если летчик действительно нарушил инструкции и у “Полиплейн” есть свидетели, мы начинаем расследование.

– Очень мило.

– Авиации никогда не понадобится специальная полиция, чтобы расследовать нарушения. Каждый занят тем, чтобы настрочить донос на коллегу. Иногда это вызывает у нас смех.

– Или слезы.

– Слезы тоже. – Он сухо кивнул. – В авиации нет вечной дружбы. Коллеги, которых человек считает своими друзьями, первыми отказываются от знакомства с ним, едва только мелькнет неприятность. В авиации, чтобы предать, даже не ждут, пока прокричит петух. – В его голосе ясно слышалась горечь. Но его огорчало несовершенство мира, а не личная обида.

– Вы не одобряете такое положение.

– Нет. Так нам работать, конечно, легче. Но мне меньше и меньше нравится смотреть, как люди, спасая себя, толкают в пропасть других. Это унижает их. Они становятся мелкими.

– Но они не всегда виноваты в нежелании оказаться втянутыми в историю. Законы авиации такие жестокие, такие непрощающие...

– Когда вы попали под следствие, друзья в “Интерпорт” окружили вас заботой и поддержали?

Я вспомнил долгие недели одиночества.

– Они ждали, чем кончится дело.

– Боялись запачкаться, – кивнул он.

– Это было так давно, – сказал я.

– Но человек никогда не забывает, что был отвергнут. Это травма.

– В “Интерпорт” не отвергали меня. Они не уволили меня, и я проработал там еще год, пока компания не лопнула. И, – добавил я, – я не имел никакого отношения к их разорению.

– О, я знаю. – Он тихо засмеялся. – Мои хозяева в правительстве устроили это и выдавили их из дела.

Меня не удивили его слова. История авиации выложена трупами разорившихся авиакомпаний. Угроза банкротства, будто орел-стервятник, нависает над владельцами, и еще раньше, чем фирма отдаст концы, разрывает ее на части. “Бритиш игл”, “Хэндли пейдж”, “Бигл” – список погибших бесконечен. “Интерпорт” – одна из крупнейших компаний, “Дерридаун”, которая еще держится на плаву, – одна из мельчайших, но проблемы те же самые. Неизбежные огромные расходы. Ненадежные, непостоянные доходы. Пишите сумму прописью.

– Есть еще одно место, где могла быть подложена бомба. – Я замолчал.

– Назовите его.

– Здесь.

* * *

Высокий следователь и его молчаливый коллега с зеленым карандашом и блокнотом спустились в ангар, чтобы задать вопросы старому Джо.

Харли вызвал меня к себе в кабинет.

– Они закончили?

– Они пошли спросить у Джо, не подложил ли он бомбу в “Чероки”.

– Нелепо. – Харли был раздражен, впрочем, это его постоянное состояние.

– Или не подложил ли Ларри?

– Ларри?

– В то утро он улетел в Турцию, – напомнил я. – Не оставил ли он нам кое-что в наследство?

– Нет. – Ответ быстрый, резкий и страстный.

– Почему он ушел?

– Так захотел. – Харли сердито посмотрел на меня, не скрывай неприязни. – Вы говорите, будто следственная комиссия.

– Простите, – примирительно сказал я. – Наверно, их тон заразителен.

Кабинет Харли напоминал о временах, когда фирма процветала. Пол был покрыт ковром, краска на стенах еще сохранила следы молодости, дорогой удобный стол не грозил занозами. Мягкие голубые шторы окаймляли большое окно, выходившее на летное поле, а несколько хороших фотографий самолетов в рамках украшали стены. Когда приходили клиенты, им разрешалось сидеть в почти новом легком кресле. Команда занимала деревянные стулья с прямой спинкой.

Сам Харли был владельцем, управляющим, главным инструктором полетов, бухгалтером и мойщиком окон. Его штат состоял из одного квалифицированного механика, давно перевалившего пенсионный возраст, одного парня, время от времени помогавшего механику, одного летчика на полной ставке (меня) и одного летчика, которого Харли вызывал в случае необходимости, потому что тот милях в двадцати от аэродрома “Дерридаун” учил желающих летать.

Богатство “Дерридаун”, кроме взорвавшегося “Чероки”, составляли еще три пригодные для полетов машины и одна симпатичная девушка.

Из трех самолетов два маленьких одномоторных использовались для тренировочных полетов, а третий – двухмоторный “Ацтек” восьмилетней давности – был оборудован для относительно дальних полетов.

Девушка Хони, дочь брата Харли, работала за гроши ради любви к делу и была тем краеугольным камнем, на котором держалась вся постройка. Я знал ее голос лучше, чем лицо, потому что она целый день сидела в контрольной башне и руководила воздушным движением над аэродромом, В перерывах она печатала на машинке все бумаги, вела бухгалтерские дела, отвечала на телефонные звонки в отсутствие дяди и собирала плату от приземлившихся на аэродроме летчиков. Считалось, что она сохнет по Ларри, и поэтому очень редко спускается вниз из своего вороньего гнезда.

– Хони выплакала все глаза по Ларри, – объяснил мне коллега, когда Харли вызвал его в очередной раз. – Но подождите, недели через две она займется вами. Еще не было ни одного хорошего пилота, которого бы упустила наша Хони.

– А как с вами? – Меня забавлял его рассказ.

– Со мной? Она выжала меня, как лимон, еще до появлений этого проклятущего Ларри.

– После бомбы мы потеряли два заказа, – мрачно заявил Харли. – Клиенты говорят, что “Ацтек” слишком дорогой, и лучше ездить на машине. – Он потер рукой лоб. – Есть один “Чероки-шесть” в Ливерпуле, его можно взять в аренду. Я только что договорился по телефону. Его пригонят сюда завтра утром. Когда вернетесь из Ньюмаркета, посмотрите и скажите, что вы о нем думаете.

– А как со страховкой прежнего? – без энтузиазма спросил я. – Дешевле купить новый, чем брать в аренду.

– Он был куплен в рассрочку, – сердито объяснил Харли. – Чудо, если мы получим хоть пенни. И вообще, это не ваше дело.

Харли, полноватый и лысоватый, не обладал нужной хваткой, чтобы вытянуть “Дерридаун” из грязи. Он обращался со мной скорее как хозяин, чем как коллега, и причину такого отношения я вполне понимал.

– Джо последний из тех, кто подложил бы бомбу в любой самолет, – вызывающе проговорил Харли. – Он же ухаживает за ними, как мать. Он полирует их!

Это правда. Самолеты “Дерридаун” искрились чистотой снаружи и пахли шампунем внутри. И вообще, обманчивая атмосфера процветания, которая окружала повернутый к публике фасад фирмы, создавалась исключительно стараниями Джо.

Следственная комиссия вернулась из ангара с несколько ошеломленным видом. Я догадался, что Джо хорошо поработал острым как бритва языком. В шестьдесят девять лет, со сбережениями в банке, он мог себе позволить устанавливать свои законы. Джо хмуро выслушал мое предположение, что соскочил один из приводов.

– Это невозможно в моем самолете, – сдержанно сказал он. – А если вы правы, то это брак изготовителей. И можете убираться!

– Эта неполадка спасла жизнь Колику Россу, – напомнил я. – Вы могли бы потребовать медаль за такое благое дело.

Он открыл рот и заткнулся.

Следственная комиссия прошагала в кабинет Харли. Высокий сел в кресло для клиентов, “зеленый карандаш” – на стул с прямой спинкой, а я остался стоять, прислонившись к стене.

– Мы пришли к заключению, – сказал высокий, – что на летном поле любой, кому вздумалось, мог подойти к “Чероки” и положить в него что угодно. Любой сотрудник компании, любой посетитель, приехавший в то утро, любой зевака, оказавшийся поблизости. Мы предполагаем, что бомба была нацелена на Колина Росса, но у нас нет никаких доказательств. Если это действительно так, кто-то точно знал, когда Росс будет в самолете.

– Последний заезд в четыре тридцать. Он в нем участвовал, – начал Харли. – Не надо много ума, чтобы рассчитать: в пять сорок он будет в воздухе.

– В пять сорок семь, – поправил его высокий. – Точно в пять сорок семь.

– В пять сорок, в пять пятьдесят – в любое время после пяти тридцати, – раздраженно настаивал Харли.

– Интересно, где же была бомба? – задумчиво протянул высокий. – Вы не заглядывали в коробку с медикаментами для первой помощи!

– Нет. – Я удивленно уставился на него. – Только проверил, что она на месте. Я никогда не заглядываю в нее. И в огнетушители тоже. И под сиденья...

– Правильно. – Высокий кивнул. – Она могла быть в любом из этих мест. Или в завернутом в цветную бумагу подарке.

– Отбросьте эту мысль, – фыркнул Харли.

Я медленно отклеился от стены.

– Предположим, – неуверенно начал я, – предположим, что во всех этих местах бомбы не было. Предположим, она лежала где-то глубоко, спрятанная от глаз. Где-то между переборкой кабины и внешней обшивкой... Предположим, она была плоская, как блюдце... Из-за воздушных ям и бесконечных поворотов, которые я делал, чтобы избежать кучевых облаков, она сдвинулась с места и опустилась на привод руля высоты... Предположим, именно это я почувствовал... и потому решил приземлиться... Так что получается, сама бомба и спасла нас.

Глава 5

На следующий день я возил на “Ацтеке” пять человек, жокеев и тренеров, из Ньюмаркета в Ньюкасл на скачки и обратно, и всю дорогу слушал их ворчание насчет того, что полет обходится слишком дорого. Вечером я опробовал пригнанный из Ливерпуля “Чероки”, который все время падал на левое крыло. Стрелка, показывающая количество горючего в баках, без конца прыгала, и электропроводка была явно неисправна.

– Самолет не очень хороший, – сказал я Харли. – Старый, шумный и, вероятно, жрет много горючего. И, по-моему, что-то не так с зарядкой батарей.

– Он летает, – перебил меня Харли, – и стоит дешево. А Джо все исправит. Я беру его.

– Кроме того, он оранжево-белый, почтя как машины “Полиплейн”.

– Я не слепой, – раздраженно взглянул он на меня, – сам знаю. И неудивительно, что он оранжево-белый, ведь машина раньше принадлежала им.

Он ждал возражений, чтобы выплеснуть на меня досаду, но я промолчал и только пожал плечами. Если ему хочется показать своим опаснейшим конкурентам, что его стандарты гораздо ниже, и он готов использовать выброшенную ими третьесортную старую развалину, это его дело.

Харли подписал контракт на аренду и отдал ее пилоту, который пригнал самолет и теперь поездом возвращался домой. Летчик жалостливо улыбнулся и, покачав головой, ушел.

Оранжево-белый “Чероки” отправился в ангар, чтобы там Джо помахал над ним волшебной палочкой и вернул ему молодость. А я по периметру летного поля зашагал к дому, “уютному милому дому”.

Вагончик для пилотов стоял на краю аэродрома. До меня в нем жил Ларри, до Ларри – другие летчики. Воздушные таксисты работали у Харли в среднем месяцев по восемь, и большинство из них поселялись в вагончике, так было дешевле всего. Он стоял на пыльном квадрате бетона, который раньше служил полом для казармы военно-воздушных сил, и был подключен к электричеству, воде и канализации, которыми когда-то пользовались военные.

Как и все временные сооружения, он, должно быть, много лет назад выглядел прилично, но поколения пьющих пиво холостяков, открывая бутылки, оставили на всех углах острые отметины крышек, а на стенах за сиденьями – грязные серые круги от голов. Аэропортовская грязь сбилась на коричневых стенах в серые лепешки, изредка перемежаемые темными полосами абстрактного рисунка обоев. Жалкие фотографии полуголых грудастых девиц были приклеены к стенам скотчем, а прилипший скотч и грязные обрывки показывали, где красовались прежние шедевры. Выцветшие зеленые занавески видели тысячи похмелий. Засиженное мухами зеркало отражало сотни осколков разбитых надежд, а пружины кровати прогибались под весом десятков скучавших пилотов, у которых было единственное развлечение – Хони.

Я забыл купить поесть. В кухне нашлись полпакета кукурузных хлопьев и банка растворимого кофе. Молоко, купленное вчера, от жары прокисло. Проклиная все на свете, я плюхнулся на два сиденья, которые должны были изображать софу, и с отвращением вытащил из кармана два письма, пролежавших нераспечатанными с утра.

В одном фирма проката телевизоров сообщала, что аренда переведена на мое имя, как и требовалось, и просила заплатить за шесть недель, не оплаченных Ларри. В другом письме Сьюзен деловито напоминала, что я опять опоздал с выплатой алиментов.

Я отложил оба письма и невидящими глазами уставился в окно на темневшее летнее небо. За окном в сумерках простиралось пустое летное поле, равнодушное, спокойное, нетребовательное – все, в чем я нуждался, чтобы воспрянуть духом. Неприятно, что процесс выздоровления затянулся дольше, чем я ожидал. Интересно, вернусь ли я когда-нибудь в прежнее состояние? Может быть, если человек так испортил свою жизнь, как я, он уже никогда не вернется к прежнему. Может быть, наступит день, когда я перестану ждать перемен. Может быть, наступит день, когда я признаю, что безрадостное настоящее – это не период выздоровления, а то, в чем мне предстоит доживать оставшиеся дни. Было бы жаль. Было бы жаль позволить пустоте навсегда завладеть мной.

Теперь у меня три фунта в кармане и шестнадцать – в банке, но я наконец расплатился с долгами. Развод, громадные счета, которые в холодной оргии ненависти ко мне повсюду оставляла Сьюзен в последние недели нашей совместной жизни, – все уже выплачено. Из-за характера своей работы я уже давно перевел дом на ее имя, и она впилась в него как пиявка. Сьюзен чувствовала себя победительницей и по-прежнему жила в нем, отбирая четверть моего заработка и посылая мне письма, если я вовремя не переводил алименты.

Я никогда не понимал, как любовь могла превратиться в такой ужас. И сейчас, оглядываясь назад, я все еще не понимал. Мы царапали и били друг друга, стараясь сделать побольнее. А когда поженились в девятнадцать лет, нам казалось, что мы никогда не расстанемся, что любовь и нежность – навеки. Потом наши отношения дали трещину, и она сказала, что во всем виновата моя работа – долгие, десятидневные полеты а Вест-Индию, а у нее, кроме скучной секретарской работы у доктора и унылых бесконечных дел по хозяйству, ничего нет. В порыве нежности и заботы о ней я уволился из Британской компании трансокеанских воздушных сообщений и устроился в “Интерпорт”, где полеты длились несколько часов, и почти каждую ночь я мог проводить дома. Жалованье было немногим хуже, а перспективы – гораздо хуже, но три месяца мы прожили счастливо. Потом настудил долгий период, когда мы оба старались не раздражаться и не раздражать друг друга, и, наконец, последние шесть месяцев, когда мы рвали друг другу нервы и чувства в клочья.

С тех пор более или менее сознательно я старался ни к кому не испытывать никаких чувств. Ни к кому не привыкать. Ни с кем не иметь ничего общего. Быть равнодушным, спокойным, холодным. Торосистый лед после бури.

В вагончике я ничего не менял и не улучшал, будто и не жил в нем. И я знал, что ничего не буду делать: в этом не было нужды. Я не хотел иметь ничего общего даже с вагончиком.

И уж конечно, с Тайдерменом, Голденбергом, Энни Вилларс и Колином Россом.

Все они, за исключением Голденберга, были в моем следующем полете на скачки.

* * *

На “Ацтеке” я проработал еще два дня, возил бизнесменов в их обычные ежемесячные поездки к поставщикам в Германию и Люксембург, а к субботе Джо подлечил и приодел “Чероки”, и я пересел в него. Стрелка содержания горючего в баках по-прежнему показывала на ноль, что не добавляло мне оптимизма, но электропроводка вроде бы не барахлила. И хотя машина все еще хромала на одно крыло, зато искрилась свежей краской, пахла шампунем и освежителем воздуха, и пепельницы сверкали чистотой.

В тот день мне предстояло забрать пассажиров в Кембридже. Как обычно, я прилетел на аэродром на полчаса раньше, но майор уже был там. Он сидел в углу у входа в зал ожидания.

Я заметил его раньше, чем он меня, и, когда подходил, он как раз вынул из футляра бинокль и положил на низкий столик рядом с креслом. Бинокль оказался гораздо меньше, чем можно было предположить, глядя на футляр. Потом майор вытащил из футляра серебряную фляжку, оплетенную кожей. Он сделал один долгий, на шесть секунд, глоток, затем с явным облегчением вздохнул и закрутил крышечку.

Я замедлил шаг, чтобы он успел спрятать источник бодрости и бинокль в футляр, потом остановился возле кресла и пожелал ему доброго утра.

– А... Доброе утро, – натянуто пробормотал он и встал, быстро застегивая пряжку футляра. Потом, передвинув ремешок, он привел футляр в обычное положение, на животе. – Все готово?