Пескоходец не мог дышать. Он сел, судорожно глотая воздух, на его грудь что-то давило. Потом встал, потому что только так его голова вздымалась из незримого потока. Семь Девушек в Ожидании пошевелилась во сне. Розовые Бабочки проснулась и захныкала.

Он оставил их и поднялся на пригорок. Как и во сне, вставало солнце. Восток окрасился розовым и пурпурным, и таким же было его собственное лицо.

Когда Семь Девушек в Ожидании напилась из реки и стала кормить Розовые Бабочки, он пересказал ей свой сон.

– Летающие Ноги думал так же, как я. Он решил притвориться мертвым. Но люди лугов разгадали его хитрость и… – Пескоходца передернуло.

– Ты говоришь, что он не мог совладать с потоком, – резонно заметила она, – так что он бы умер, так или иначе.

– Да.

– Ты пойдешь сегодня на охоту? Тебе все еще нужен дар, и мы не ночевали у дерева этой ночью, а значит, остаться здесь на следующую ты все равно не сможешь.

– Я не думаю, что жрецу нужен от меня иной дар, – медленно сказал Пескоходец. – Я думал, он мне поможет, но вот я увидел сон – тогда, в пещере. Как я плавал и смотрел на звезды. Это и была его помощь. И тот сон, что привиделся мне под солнцем, в котором я шел рядом с моей матушкой и остальными, – тоже его помощь. И сон, который я увидел этой ночью, тоже. Наверное, жители болот пришли и забрали моих сородичей.

Семь Девушек в Ожидании села, покачала Розовые Бабочки на колене. Она не смотрела на него.

– До болот путь неблизкий, – заметила она.

– Да, но сон указал мне, как всего легче добраться туда. – Пескоходец встал у края маленького ручейка, который вскоре станет великой рекой, и посмотрел вниз по течению. Вода была очень чистая, глубиной ему по бедра. Дно сложено из камней и песка. Он ступил в воду.

Течение даже здесь оказалось достаточно быстрым, чтобы увлечь его. На миг его голова очутилась под водой. Семь Девушек в Ожидании стояла уже слишком далеко, ее маленькую фигурку ярко освещало новое солнце, она помахала ему рукой и подняла Розовые Бабочки так, чтоб он смог увидеть малышку. Он знал, какие слова сорвались с ее уст:

– Ступай с Богом.

Вода охватила и снова увлекла его. Он погрузился по пояс и подумал о выдре. Представил, что у него тоже есть ноздри на самой макушке и короткие, но сильные ножки, которыми так удобно грести вместо этих бесполезных длинных конечностей. Он греб, временами позволяя себе передышку и прислушиваясь к водопадам далеко впереди.

Он миновал множество водопадов, выбираясь при необходимости из воды и обходя их посуху. Меньшие, не столь стремительные, он просто проплывал, и мастерство его с каждым заплывом возрастало. На полдороге к теснине Вечного Грохота он поймал крупную рыбину, которую намеревался оставить как подношение в пещере жреца. В глубоких заводях он подчас погружался почти до дна, следуя за течениями, и висел в зеленоватой подсвеченной толще воды, а волосы его облаком опускались на лицо – в то время как при подъемах к поверхности мимо хрустальных пузырьков воздуха вытягивались в струну чуть позади. Позднее в тот же день, по его предположениям, он миновал край, наиболее привычный и знакомый ему, страну скал и холмов, где кочевали его соплеменники, и таким образом с утра продвинулся дальше на север, чем было им пройдено на юг от теснины Вечного Грохота за целых пять суток. Затем наступил вечер, и он наконец выбрался на песчаный бережок, выбрав для этого участок реки с более спокойным течением, поскольку так устал, что даже вытащить тело из воды ему было почти не по силам. Он нашел себе укрывище в тени высоких трав и спал там на песке, а на звезды вообще не смотрел.

На следующее утро он около получаса двигался вдоль берега, пока, ничего не поймав и оставаясь голодным, снова не соскользнул в реку. Но теперь ему было легче. Рыбы в этом месте водилось в избытке, и он поймал сперва увесистую рыбину, а потом – ершоватую утку, опустившись под воду и скользя там с открытыми глазами, едва двигая членами, пока не подобрался так близко, что сумел единым движением ухватить несчастную птицу за лапу.

Река тоже утихомирилась, и пускай его продвижение от этого замедлялось, но он по крайней мере меньше изматывался. Она неспешно текла меж лесистых холмов, потом разлилась шире, запетляла по низинам, где прямо из воды росли большие деревья, чьи изогнутые арками ветви достигали пятидесяти длин мужской ноги, считая от берега к середине русла в любой из сторон. И наконец, почти встала на равнине, где камышам, изредка перемежавшимся деревьями и кустарниками, конца и края было не видать. Холодная безжизненная вода обрела слабый привкус пота – Пескоходец терялся в догадках отчего.

Опять спустилась ночь, но на сей раз не было рядом уютного берега, на котором он мог бы укрыться. Примерно полмили он прошел по вонючей грязи, прежде чем наткнулся на дерево. Вокруг, выкликая друг друга и подчас захлебываясь рыданиями, кружили водоплавающие птицы. Казалось, что временная смерть солнца означает неминуемую кончину и для них, и ночь заронила в них невыносимый ужас.

Подойдя к дереву, он заговорил с ним. Оно не ответило, и ему стало ясно, что, какова бы ни была природа силы, наполнявшей редкие деревья оазисов его родного края, здесь ее искать смысла нет. Это дерево умело разговаривать с незримым не лучше его самого, да и взрастить ребенка в женской утробе не было способно. Все же, учитывая возможность ошибки, он испросил у него позволения и забрался на высокую ветку. Несколько насекомых обнаружили его, но холод сделал их вялыми. Небо было испещрено облаками, сквозь которые временами прорывался бледный, бескровный свет планеты-сестры. Он уснул, потом пробудился. Сперва до него донесся запах, потом звук, а уж после этого в скудных лучах ночного светила он увидал, как совсем рядом крадется медведь-трупоед [28] – огромный, вонючий, толстый, коротконогий.

После этого он уже почти заснул снова.

Печаль, печаль, печаль.

«Какая может быть печаль?» – подумал он, однако тут же почувствовал какую-то боль внутри, вспомнив Семерых Девушек в Ожидании с Много Розовых Бабочек под живым, мыслящим деревом в стране движущихся камней, добрым правителем маленького озера и усеянного цветами лужка.

«Печаль, печаль, печаль», – сквозило в ночном ветре.

«Да какая может быть печаль? – сказал себе Пескоходец. – Только ненависть». Жители болот убили Летающие Ноги – когда он был еще ребенком, Летающие Ноги подчас приносил ему гостинцы. Они могут убить Кровавого Пальца и Съедобные Листья, девушку по имени Сладкий Ротик и его собственную мать.

Печаль.

Спой о печали.

«Нет, это не печаль, – подумал он, – это всего лишь ветер и дерево». Он сел на ветке, пытаясь уверить себя, что слышал одни только вздохи ветра в листве, а может, дерево шепталось само с собой о лучших местах. Но за что бы ни принять услышанный им звук – следовало признать, что он заблуждался насчет этого одинокого, стиснутого камышами дерева, – гнева в нем не было. Вообще не было… ничего.

Потерявшийся ветер вздыхал и жаловался, но не словами. Листва почти не колыхалась. Где-то очень далеко и высоко прогрохотал гром.

«Печаль, – пели голоса, – печаль, печаль. Одиночество. Грядет безбрежная, нескончаемая ночь».

То был не ветер, не дерево, а Дети Тени. Где-то. Пескоходец медленно, мягко произнес:

– Доброго утра нашей встречи. Я не одинок, я беспечален, и все же я спою вместе с вами.

«Печаль, печаль, печаль». Он припомнил, что говорил ему Старый Мудрец: «Коль скоро ты наречен тенедругом, то, прежде чем минует эта ночь, ты должен научиться, как позвать нас на помощь, если такая тебе понадобится». По-мальчишески безоглядно он надеялся освободить своих людей в одиночку, но если Дети Тени вообще способны ему помочь в этом деле, то было бы очень кстати позвать их.

– Одиночество, – протянул он напевно, потом сомкнул губы и отпустил свой разум в свободный полет к облакам над пустыми пространствами воды и камышей. «Грядет безбрежная, нескончаемая ночь».

«Печаль, печаль, печаль», – отозвались где-то далеко Дети Тени, но теперь в песне их разумов уже не так заметно прослеживались чистые эмоции, она стала частью ритуала, традиционным, приличествующим обстоятельствам откликом на призыв. Они услышали его.

«Приди к нам, о тенедруг. Помоги нам совладать с нашей печалью».

Он хотел было задать несколько вопросов, но понял, что не может. Как только мысли его отрывались от мыслепесни, как только он переставал выводить рулады и возносить мольбы вместе с другими, прикосновение тоже прерывалось, и он опять оставался один.

«Приди к нам, помоги нам, – пели Дети Тени. – Помоги нам совладать с нашей печалью».

Пескоходца передернуло при воспоминании о медведе-трупоеде, однако он слез с дерева. Где-то далеко в ночи насмешливо кричала птица. Было сложно определить, откуда доносится песня. Движения отвлекали, мешали задумываться об этом. Он остановился, постоял немного, прислонился к стволу дерева, закрыл глаза и запрокинул голову. «Печаль, печаль, печаль». Так, кажется, с северо-востока. От главного русла реки по диагонали. Он поглядел на небо, надеясь сориентироваться по Холодному Оку, – но там громоздились облачные слои, так что звезда если и показывалась, то лишь на краткие мгновения и снова пропадала.

Он зашагал в избранном направлении, зашлепал по мокрой грязи. Потом, немного смущенный шумом, остановился. Болото вокруг, казалось, прислушивалось к его шагам. Он возобновил движение и, пройдя несколько сотен шагов, приноровился идти достаточно тихо. Он поднимал колени так высоко, как мог, быстро и далеко переносил ногу и опускал ее изогнутой в колене, как ныряльщик. «Нет, – поправил он себя, – как болотная птица». Он вспомнил копейных жаб с их длинными оперенными лапами, крадущихся по берегам реки. «Теперь я и впрямь Пескоходец».

Но грязь засасывала, увлекала вниз, цеплялась за ноги. Несколько раз его охватывал внезапный испуг увязнуть окончательно, и маленькие зверьки, вроде скальных крыс, порскали во все стороны или ныряли глубоко в заводи, обеспокоенные его приближением. Что-то недоступное его взору посвистывало из тростниковых зарослей и черных, разверстых ночи устьев звериных нор.

«Печаль, печаль, печаль», – пели – теперь уже ближе – Дети Тени. Почва оставалась мягкой, но сплошного слоя воды поверх нее уже не было. Пескоходец скользил меж теней, замирая в неподвижности, когда облака закрывали светоносный лик планеты-сестры. На некотором расстоянии, но совершенно отчетливо прозвучал голос, тонкий голосок Дитяти Тени, однозначно настоящий, доступный уху, а не рожденный внутри сознания:

– Они выжидают, чтобы пленить его.

– Но он им не достанется, – возразил второй голос, гораздо менее четкий. – Он наш друг, и он… мы… убьем их всех.

Пескоходец скорчился, присев среди камышей. Пять минут прошло, десять – он не двигался. Над его головой облака уплывали к востоку, на их место наползали другие. Ветер колыхал тростники и что-то шептал. Спустя неопределимо долгое время голос, не принадлежавший Детям Тени, произнес:

– Они ушли, если вообще были. Они услышали их.

Второй голос презрительно хмыкнул. В сотне шагов перед ним, а может, и дальше, что-то задвигалось. Он слышал его лучше, чем видел. Когда миновало еще пять минут, он начал медленно поворачиваться налево.

Спустя час он выяснил, что окружен четырьмя мужчинами, расположившимися неправильным четырехугольником. Он полагал, что Дети Тени находятся в центре этого четырехугольника. Он был не охотником, но выслеживаемой добычей. Не то чтоб это ему было внове – дважды в детстве ему уже доводилось испытывать подобное. Он без труда мог раствориться во мраке и найти себе новое место для ночлега, а то и вернуться на старое. Вместо этого он пополз вперед, одновременно восхищенный и испуганный.

– Скоро светает, – заметил один из преследователей, и второй ответил:

– Но все же могут подойти другие. Тише.

Пескоходец добрался почти до центра четырехугольника. Он передвигался медленно, ползком, и вдруг нащупал руками воздух. Земли впереди больше не было. Он скатал комочек и запустил его вперед. Тот упал. Не прямо вниз, а по довольно крутому, но все же мягкому склону. Он вгляделся во тьму. Дитя Тени пронзительно зашептало:

– Мы тебя видим. Проползи еще немного вперед, если можешь, и протяни руки.

Он так и сделал. Рука его была встречена хваткой маленьких исхудалых пальцев, не как у человека, а как у живого скелета. Маленькая темная фигурка возникла впереди и внизу. Он вытянул вторую руку, и появилась другая фигурка. За нею третья – но первая уже растворилась в густых тростниках. Четвертая – и эта проскользнула позади. Пятая. Эта оставалась с ним. Он извернулся и, не поднимая головы от земли, стал ползти обратно тем же путем. Вокруг раздавались негромкие шорохи. Один из охотников внезапно сказал (ему почудилось, что голос прозвучал совсем рядом, почти у его уха):

– Глянь-ка.

Тут же раздался треск ломающихся камышей, затем – какие-то совсем уж беспорядочные звуки. Одесную его охотник вскочил из зарослей и бросился бежать. Подкравшееся из-за его спины Дитя Тени бросилось жителю болот под ноги, схватило его за лодыжки, и тот рухнул. Пескоходец почти немедля набросился на него, безжалостно вонзив напряженные, будто каменные, пальцы ему в шею. Сверкнула молния. Он увидел искаженное ужасом и болью лицо, а еще – две маленькие ручки, тянувшиеся вырвать жителю болот глаза.

Он навалился на врага, отлетел назад, поднялся. Тьма снова ослепила его. Жители болот жалобно вопили. Другие – более тонкие – голоса торжествующе кричали. Перед ним замаячила еще одна мужская фигура. Пескоходец умело ударил врага ногой, потом, ухватив за голову, заломил ее вниз и подставил колено. Отступил на шаг – Дитя Тени заскочило жителю болот на плечи, охватило бесплотными ножками горло, вцепилось пальчиками в волосы.

– Оставь его, – попросил Пескоходец, – надо уходить.

– Зачем же? – тихим счастливым голоском вопросило Дитя Тени. – Мы побеждаем!

Корчившийся в болевом приступе человек, которого оседлало Дитя, выпрямился и чудовищным усилием попытался скинуть его с себя. Ноги Дитяти сжались. Пескоходец глазом не успел моргнуть, как житель болот повалился на колени. Внезапно обрушилась тишина. Стало гораздо тише, чем было до того, как они обнаружили свое присутствие перед врагами, потому что насекомые и ночные птицы тоже замолкли. Ветер прекратил стонать в камышах. Голос Дитяти Тени сказал:

– Вот и все. Они превосходны, не так ли?

Пескоходец не был вполне уверен, что это уже все, и отвечал:

– Я не сомневаюсь в храбрости твоих сородичей, но ведь это я одолел двоих болотников.

Коленопреклоненный житель болот, весь дрожа, поднялся и под бдительным надзором Дитяти Тени заковылял прочь.

– Я не про нас, – сказал голос, говоривший с Пескоходцем. – Я про них. У нас довольно добычи для нескольких празднеств. Встретимся у ямы, где они держали нас. Приходи и увидишь сам.

– А ты не придешь?

Пескоходец вертел головой, пытаясь понять, откуда исходит голос, но не мог этого определить.

Ответа не последовало. Он обернулся и, руководствуясь своим превосходным чувством направления, направился к ловчей яме. Там находились все четверо пленников. Трое из них – с наездниками на плечах. Четвертый орал от боли и катался по земле, царапая окровавленными пальцами зияющие ямы на месте глаз. В болотной траве кралось еще двое Детей Тени.

Голос за спиной Пескоходца сказал:

– Слепца мы сегодня ночью съедим, а остальных отведем в холмы, чтобы поделиться с друзьями.

Слепой пленник завизжал.

– Мне бы хотелось увидать тебя, – сказал Пескоходец. – Это ты тот самый Старый Мудрец, с которым я беседовал три ночи назад?

– Нет.

Откуда ни возьмись появилось шестое Дитя Тени. Света было так мало, что даже острое зрение Пескоходца не позволяло ему различить больше, чем контуры и неясные формы предметов и людей. Пленников с наездниками на плечах он скорее ощущал, чем видел. Тем не менее шестое Дитя казалось вполне реальным, правда, значительно превосходило остальных возрастом.

Когда облака расступались и на землю проливался звездный свет, казалось, что лицо его покрыто изморозью.

– Лишь по твоему пению мы узнали в тебе тенедруга. Ты так молод. Истинно ли, что лишь три ночи назад ты присоединился к нам?

– Я друг тебе, – осторожно сказал Пескоходец, – но я не стал бы называть себя одним из вас.

– Разумом ты один из нас. Важен только разум.

– Звезды, – выдохнул слепец. Говорил не столько он, сколько его рана – цедила слова сквозь изгрызенные губы на языке бегущей крови. – Был бы тут наш звездопроходец Последний Глас, он бы тебе объяснил. Он умеет оставлять тело под звездами и устремляться за Дерущейся Ящерицей. Он видит так, как видит только Бог. Он знает то, что Он знает, и знает, как ему самому долженствует поступить.

– В моей стране есть те, с чьих уст слетают подобные речи, – заметил Пескоходец, – но мы отгоняем их на край скал. И даже дальше.

– Звезды говорят с Богом, – настойчиво шептал слепой пленник, – и река говорит со звездами. Те, кто смотрит на ночные воды, подчас видят в ряби грядущий звездоход. Мы приносим им в жертву жизни твоих соплеменников, тупой выходец с холмов, а если звезда сходит с назначенного места, мы очерняем воды кровью звездопроходца.

Старый Мудрец куда-то подевался, во всяком случае, Пескоходец больше не мог отыскать его среди молчаливых Детей Тени. Но голос заговорил снова:

– Хватит болтать. Мы голодны.

– Еще немного. Подождите. Я должен выпытать у него, что случилось с моей матерью и друзьями. Эти люди забрали их.

Слепец произнес:

– Сперва отгони нелюдей прочь.

– Отойдите, – попросил Пескоходец. Двое Детей Тени, которые ни у кого не сидели на плечах, отступили и укрылись в высоких травах, оставаясь, однако, поблизости.

– Они ушли, – известил слепца Пескоходец. – Теперь рассказывай про пленников.

– Это ты вырвал мне глаза?

– Нет, не я. Дитя Тени. Я ухватил тебя за горло.

– Но их песня призвала тебя.

– Это так.

– Потому-то мы и держим их в отдалении от всех людей, неподалеку от холмов. Иногда они заводят свои песни и как будто умножаются в числе – вплоть до двадцати, но не слишком заботятся о судьбе своих друзей, которых неизбежно съедят, случись им самим удрать [29]. А иногда мы теряем и то, что имели прежде, – как сейчас, хотя я не думал не гадал, что это станется со мной. Но я никогда не слыхивал, чтобы их песня призывала мальчишку.

– Я мужчина. Я делил ложе с женщиной и видел великие сны. Ты утопил Летающие Ноги, осквернил место божественной чистоты смертью. А что сталось с остальными?

– Ты попробуешь спасти их, Пальцы на Моем Горле?

– Меня зовут Пескоходец. Да, попытаюсь, если мне удастся.

– Они далеко на севере, – произнес жуткий голос слепца. – У великого наблюдательного места, что зовется Большое Око. В ловчей яме, которую мы зовем Другое Око. Но мое собственное око утеряно, как, впрочем, и другое; расскажи мне, как сейчас выглядят звезды? Мне надо знать, подходит ли сей час для смерти.

Пескоходец непроизвольно посмотрел вверх, но по небу бежали только облака. В тот же миг слепец прыгнул на него. Но Дети Тени оказались быстрее. Они тотчас накинулись на пленника, облепили его, как муравьи – падаль. Пескоходец пнул слепца ногой в лицо. Другие пленники, пользуясь случаем, дали деру.

– Отведаешь ли ты с нами этого мясца? – поинтересовался Старый Мудрец, когда слепого пленника удалось утихомирить. – Поскольку ты тенедруг и один из нас, ты, возможно, не испытаешь при этом отвращения. – Он появился снова, хоть и не принимал участия в драке со слепцом; во всяком случае, одна из туманных фигур явно принадлежала ему.

– Нет, – отказался Пескоходец, – я вчера насытился. Ты будешь преследовать тех, кто сбежал?

– Не сейчас. Если мы займемся этим, то уже точно их не догоним. А если мы оставим его одного, он тоже сбежит, даром что слепой. Конечно, можно было бы перебить ему ноги, но поблизости слоняется медведь-трупоед. Мы его унюхали незадолго перед тем, как ты появился.