Пескоходец заметил, что сквозь тело Старого Мудреца просвечивают звезды, так что, очевидно, это был призрак. Впрочем, Пескоходца это не слишком обеспокоило – призраки были частью повседневной жизни (чаще предпочитая, однако, оставаться в мире сновидений; а кто б не хотел, если б мог), а дружественно настроенный призрак мог стать ему ценным союзником.

– Ты полагаешь, будто я тень усопшего, – сказал Старый Мудрец, – но это не так.

– Мы все, – дипломатично заметил Пескоходец, – лишь тени, отброшенные ими.

– Нет, – возразил Старый Мудрец, – я не таков. Ты наш тенедруг, и я поведаю тебе, что я собой представляю. Видишь всех остальных – таких же верных друзей твоих, как и я сам, – собравшихся здесь, у этой туши?

– Да. – Пескоходец пересчитал их: не появился ли вдруг кто еще. Их было семеро.

– И ты мог бы сказать, что каждая из них значит. Есть у нас песня Множества Полных Ртов, песня Извилистых Небесных Тропинок, куда никому нет доступа, Охотничья песня и песня Старых Печалей, которую мы поем, когда Дерущаяся Ящерица стоит высоко в летнем небе и мы видим в ее хвосте маленький желтый самоцвет – наш старый дом [25]. И другие тоже. Твои соплеменники говорят, что песни наши временами тревожат их во сне.

Пескоходец кивнул, не прекращая жевать.

– Теперь пойми, что, когда ты говоришь со мной или твои люди запевают свои песни в ночных убежищах, пение это остается всего лишь сотрясанием воздуха. Когда ты говоришь, когда один из этих, других, говорит с тобой, и это также всего-навсего сотрясание воздуха.

– Когда говорит гром, – сказал Пескоходец, – все дрожит и трясется. А сейчас я чувствую, как что-то слегка дрожит и трясется в моей глотке, когда я говорю с тобой.

– О да. Твое горло сотрясает себя самое и, следовательно, воздух, как трясется тростник, когда мужчина впервые раздвигает заросли рукою. Но когда мы поем, воздух дрожит и сотрясается иным образом. Мы сотрясаем его, порождая Дополнение. Я и есть та песнь, какую поют в унисон Дети Тени, я и есть их мысль, когда они думают все вместе об одном [26]. Протяни руки перед собою, ни к чему не прикасаясь, и представь себе, что они исчезли. Вот так мы сотрясаем воздух.

– Это же ничто, – высказался Пескоходец.

– То, что ты кличешь ничем, отделяет все вещи в мире друг от друга. Когда оно исчезнет, все миры полетят навстречу друг другу и пожрут друг друга в огненной смерти, из коей рождены будут новые миры. Но послушай меня. Коль скоро ты наречен тенедругом, то, прежде чем минует эта ночь, ты должен научиться, как позвать нас на помощь, если такая тебе понадобится. Это легко. Вот как это можно сделать: когда ты слышишь наше пение – а ты поймешь, что, вслушиваясь в себя, лежа или сидя недвижно и неслышно, так что мысли твои устремлены единственно к нам, можно услышать его на очень далеком расстоянии, – тебе долженствует мысленно присоединиться к нему. Запеть ту же песнь. Воспой с нами, мы услышим эхо нашей песни в твоих мыслях и поймем, что мы тебе нужны. Попытайся так поступить.

Сидевшие вокруг Пескоходца Дети Тени затянули песню Дневного Сна, повествующую о солнечном восходе, о первом свете, длинных тенях и танцах пылевых дьяволов на вершинах холмов.

– Пой с нами, – потребовал Старый Мудрец.

Пескоходец запел. Поначалу он пытался ввести в песню что-нибудь от себя, как было заведено у людей в месте сна, но Дитя Тени ткнуло его в бок и нахмурилось. И после этого лилась только песня Дневного Сна, такая, какой он ее слышал от них, и вскоре все они пустились в танец над костьми клещевого оленя, как могли бы танцевать пылевые дьяволы.

Теперь он видел, что Дети Тени не все так стары, как представилось ему сперва. Двое из них действительно были морщинисты и костисты; в обличье одного было что-то женское, хотя, как и у всех остальных, волос у нее было всего ничего, пара клоков, двое не были ни стары, ни молоды, а еще двое, казалось, едва вышли из мальчишеского возраста. Танцуя, Пескоходец всматривался в них и диву давался, что они кажутся одновременно молодыми и старыми – в то время как другие казались и старыми, и молодыми. Ему было видно значительно лучше, чем в те мгновения, когда они сидели на карачках подле туши клещевого оленя, и вдруг – обе эти мысли посетили его одновременно, удивление подпитывалось удивлением – он понял, что восточная сторона черного небосклона окрасилась розово-пурпурным, а Детей Тени стало лишь семеро. Старый Мудрец исчез. Он повернулся к восходящему солнцу – в какой-то мере инстинктивно, в какой-то мере предполагая, что Старый Мудрец ушел тою дорогой. Когда он обернулся снова, то обнаружил, что Дети Тени растаяли, рассеялись среди скал. Остались только двое, а потом вообще никого. Он подумал было пуститься вдогонку, но почувствовал, что они не желали бы того.

– Ступайте с Богом! – крикнул он громко и помахал обеими руками.

Первые лучи нового солнца [27] очертили все вокруг черным и золотым. Он покосился на клещевого оленя, с чьих костей все еще свисали скудные лохмотья мяса, и подумал, что можно бы расщепить их и извлечь мозг. Полушутя он произнес, обращаясь к останкам:

– Доброго вам утра в месте обильной пищи.

И ел, пока не явились муравьи.

Часом позже, прочищая межзубные промежутки ногтем, он вспомнил свой сон предыдущей ночью. Старый Мудрец, как ему показалось, мог бы истолковать это видение. Он пожалел, что не обратился с такой просьбой. Если поспать сейчас, при дневном свете, едва ли приснится что-то путное, но он устал и озяб. Он растянулся на солнышке. Неподалеку проходила какая-то женщина, и очертания спины показались ему смутно знакомыми. Он встал и пошел за ней. Он шел быстрее этой женщины. Вскоре он увидел ее четче и узнал свою мать, но, попытавшись приветствовать ее, обнаружил, что не может этого сделать. И тут же – это он-то, который ни разу не терял равновесия! – споткнулся о камень. Он замахал руками, пытаясь удержаться от падения, все его тело затряслось, и он понял, что сидит один, неподвижно, весь в поту от солнечного жара.

Он поднялся, продолжая дрожать мелкой дрожью, и стал соскребать песок, приставший к ладоням, подошвам и спине. Глупость. Нет смысла спать днем – его дух оставит тело и отправится странствовать, и если жрец явится к нему во сне, никого не будет в теле, чтобы принять его. Может статься, что такая беспечность разгневает жреца, и он оставит его, чтобы никогда больше не удостоить своим вниманием. Следует либо вернуться в пещеру и снова попытать счастья, либо признать провал и отступиться. А это будет невыносимо. Значит, он вернется в ущелье. Но не с пустыми руками.

Ложного фазана, которого он принес в первый раз, оказалось недостаточно. Это могло произойти оттого, что жрец по тем или иным причинам не был к нему расположен. Но – и эта мысль принесла ему некоторое удовлетворение, – столь же вероятно, что ложный фазан не слишком соответствовал величию момента откровения. Возможно, что клещевой олень, если ему посчастливится отыскать второго, удовлетворит чаяния. Он пришел с севера. Пойти сейчас на восток – значит пересечь то самое ущелье бурлящей воды, вдоль которого он уже брел, отправиться на запад – означает углубиться в безводную каменистую глушь, примыкающую к пылающим горам. Он пошел на юг.

Высота понемногу увеличивалась. Растительности и так было не очень много, а теперь она и вовсе повывелась. Серые скалы сменились красными. После полудня неустанная ходьба вывела его на вершину хребта. И там он увидел то, что лишь дважды дотоле доводилось ему видеть за свою жизнь: крошечную изобилующую водой долину, оазис посреди высокогорной пустыни, где сохранилось довольно почвы, чтобы дать жизнь настоящей траве, нескольким породам диких цветов и дереву.

Само по себе место это обладало огромной значимостью, да к тому же здесь можно было напиться и передохнуть несколько часов, если б он осмелился. Пескоходец знал, что приближение одинокого путника вызовет у дерева меньшие подозрения. Он приближался так, как велено было обычаями, ни слишком быстро, ни чересчур медленно, сохраняя выражение учтивой вежливости, и уже собирался было приступить к приветствиям, когда увидел сидевшую у корней дерева девушку. На коленях та держала ребенка.

На миг его взгляд перескочил с дерева на незнакомку, что было весьма неучтиво. Лицо у девушки было робкое, застенчивое, имело форму сердца. Едва ли она уже стала женщиной. Волосы были длинные (к чему Пескоходец тоже не привык) и чистые, ибо она вымыла их в пруду у подножия дерева и расчесала непослушные колтунчики пальцами, и ниспадали на ее коричневые плечи темной шалью. Она сидела неподвижно, молча, скрестив ноги, а ребенок с цветком в волосах спал, припав к ее бедрам.

Пескоходец церемонно поприветствовал дерево, испросив соизволения испить воды и пообещав не задерживаться сверх меры. Шелест листьев был ему ответом. Слов этих он не понимал, но, во всяком случае, гнева в них не слышалось. Он улыбнулся, показывая, что настроен дружелюбно, затем отправился к пруду и напился из него.

Он пил глубокими неспешными глотками, как дикий зверь, а когда напился и поднял голову от подернутой рябью глади пруда, оказалось, что рядом с его собственным отражением пляшет отражение девушки. Она смотрела прямо на него большими испуганными глазами, но держалась совсем близко.

– Доброго утра нашей встречи, – сказал он.

– Доброго утра нашей встречи.

– Меня зовут Пескоходец. – Ему явились мысли о путешествии в пещеру жреца, о клещевом олене и ложном фазане, и о Старом Мудреце. – Пескоходец-дальностранник, великий охотник и тенедруг.

– Мое имя Семь Девушек в Ожидании, – сказала незнакомка. – А это, – она с несмелой улыбкой указала на дитя, которого баюкала, – Много Розовых Бабочек. Я ее так назвала за ее крохотные ручонки. Когда просыпается, машет мне ими.

За свою недолгую жизнь Пескоходец уже видел множество новорожденных и знал, как мало из них выживают, но он улыбнулся и кивнул.

Девушка разглядывала пруд у древесных корней, само дерево, траву и цветы – одним словом, все, кроме лица самого Пескоходца. Он видел ее маленькие белые зубки – как снежные мыши, они выбегали из-под защиты губок и прятались снова. Ветер шевелил траву, рисуя на ней странные узоры. Дерево сказало что-то, чего он снова не понял – в отличие от Семи Девушек в Ожидании, как ему показалось.

– Намерен ли ты, – застенчиво спросила она, – остаться в этом месте на ночлег?

Он понимал, что это значит, и отвечал со всевозможной мягкостью:

– Прости. У меня нет еды, чтоб разделить с вами. Я охочусь, но то, что мне посчастливится добыть, уже предназначено жрецу из теснины Вечного Грохота. Разве никто не ложится спать рядом с тобою?

– Здесь никого нет. Розовые Бабочки только появилась на свет, и я не могу… уйти далеко. Мы спали вон там, у висячей скалы. – Она стесненно, жалко передернула плечами.

– Хотя мне такого не доводилось испытывать, – сказал Пескоходец, кладя руку ей на плечо, – я способен понять, каково это – сидеть вот так в одиночестве и ждать, пока кто-нибудь явится, если никто не приходит. Это должно быть ужасно.

– Ты мужчина. Ты до старости не испытаешь ничего подобного.

– Я не хотел рассердить тебя.

– Я не рассержена. Я, строго говоря, не одна – Розовые Бабочки всегда со мной, и у меня есть молоко для нее. Теперь мы спим тут.

– Каждую ночь?

Девушка кивнула почти вызывающе.

– Не слишком пристойно оставаться вблизи дерева дольше одной ночи.

– Розовые Бабочки – его дитя. Я это знаю, ибо он сказал мне о ней, явился во сне задолго до ее появления на свет. Ему по нраву, что она здесь, с ним.

Пескоходец осторожно возразил:

– Все мы происходим от союза женщины и дерева, но редко бывает так, чтобы они желали видеть нас подле себя дольше одной ночи.

– Но он добр к нам! Завидев тебя, я подумала… – голос девушки стал едва ли громче шелеста травы, – что это он послал тебя к нам, чтобы ты принес нам немного еды.

Пескоходец посмотрел на пруд.

– Рыба тут хоть есть?

Смиренно и безропотно, будто принимая на себя ответственность за некое прегрешение, девушка ответила:

– Я не смогла поймать ни одной уже… с…

– Как долго?

– Уже три дня. Так мы жили. Я ловила рыбу в пруду и кормила молоком Розовые Бабочки. Молоко у меня все еще есть.

Она поглядела на ребенка, затем снова на Пескоходца, взглядом умоляя поверить ей.

– Она только что сосала. У меня достаточно молока.

Пескоходец смотрел в небо.

– Будет холодно, – заметил он, – взгляни, как ясно.

– Ты останешься здесь на ночлег?

– Все, что я добуду, мне долженствует преподнести в дар. – Он поведал ей о жреце и о своем сне.

– Но ты вернешься?

Пескоходец кивнул. Она принялась описывать ему лучшие места для охоты – те, где ее люди находили себе пропитание, те, что они делали местами забавы… когда им это удавалось.

У него ушел почти час, чтобы взобраться на крутой скальный склон, вздымавшийся над прудом, деревом и маленьким кольцом живой травы. На висячей скале – ее крючковатый, изъеденный ветровой эрозией каменный палец указывал в небеса – он обнаружил место забавы, используемое ее соплеменниками. Скалы и валуны укрывали людей от ветра во время сна. Несколько троп меж них еще не загладил ветер. Там и сям валялись отполированные кости мелких зверушек. Но интереса для него это место ночлега не представляло.

Он охотился, пока не взошла планета-сестра, ничего не добыл и хотел было уже улечься спать там, где стоял, но он обещал девушке вернуться, да и в воздухе уже ощутимо тянуло морозцем. Он нашел ее в такой позе, какой и ожидал от нее, – девушка свернулась клубком меж узловатых корней дерева, укрывая ребенка руками от холода.

Измученный до предела, он рухнул на землю рядом с нею. Звук его дыхания и тепло тела разбудили ее. Она открыла глаза, посмотрела на него и улыбнулась. Было похоже, что она и впрямь рада его возвращению.

– Ты что-нибудь поймал? – спросила она.

Он покачал головой.

– А я поймала. Глянь-ка. Я подумала, что ты мог бы преподнести это как свой дар. – Она раскрыла ладони, и там оказалась крошечная рыбешка, уже окоченевшая.

Пескоходец коснулся ее и покачал головой. Если ложного фазана оказалось недостаточно, то этого – уж подавно.

– Рыба протухнет, прежде чем я доберусь туда, – объяснил он. Потом вгрызся в брюшко рыбы зубами, расширил дыру пальцами, выгреб внутренности и вытащил все кости. Осталась пара маленьких полосок плоти, одну из которых он отдал девушке.

– Вкусно, – сказала она, жуя и глотая. Потом поинтересовалась:

– А куда ты направляешься?

Пескоходец встал, все еще пережевывая рыбу, и потянулся, расправляя ноющие, закоченелые мышцы в синем сиянии планеты-сестры.

– На охоту, – сказал он. – Прежде этого дня я искал крупной добычи, которую мог бы преподнести в дар. Теперь же буду искать совсем небольшой, чтобы у нас было что поесть этой ночью. Скальной мыши может быть довольно.

Потом он ушел, а девушка осталась лежать, баюкая ребенка и глядя сквозь просветы в листве на яркую ленту Водопада, на широкие моря и ярившиеся в разных местах бури планеты-сестры. Ее веки сомкнулись. Теперь она могла сорвать планету-сестру с дерева, как синий плод. Она поднесла его к губам и насладилась свежестью мякоти. И тут же проснулась, еще чувствуя сладкий сок на языке. Кто-то склонился над ней. На миг ее пронзил испуг.

– Вставай. – Это он, Пескоходец. – Я кое-что нашел. Просыпайся.

Он снова коснулся ее губ своими пальцами. Они были липкими и источали пронзительный одуряющий запах цветов, фруктов и земли.

Она поднялась на ноги, крепко прижимая к себе Розовые Бабочки, согревая ее тяжелыми грудями (собственно, они для этого и нужны, не считая молока). Ее руки, обернувшиеся вокруг крохотного тельца, пробил озноб.

Пескоходец настойчиво потянул ее к себе.

– Идем.

– Это далеко?

– Да нет, не очень. – На самом деле идти было прилично, и он хотел было попросить, чтобы она позволила ему нести Розовые Бабочки, но затем подумал, что Семь Девушек в Ожидании испугается, как бы он ей не навредил.

Дорога вела к северо-востоку, почти к самому истоку реки. К тому времени как они добрались до маленькой темной ямки, которую Пескоходец вырыл пяткой в земле, Семь Девушек в Ожидании совсем выбилась из сил.

– Это здесь, – сказал он. – Тут я остановился передохнуть и, преклонив ухо, услышал их разговоры.

Сильными пальцами он быстро раскопал казавшуюся твердой почву, отбрасывая в сторону комки земли. Затем один комок, такой же темный, как и остальные, начал сочиться какой-то жидкостью в свете планеты-сестры. Послышался мягкий шум. Он разорвал ком на две части, одну засунул себе в рот, другую насильно вложил в рот ей. Вдруг она поняла, как устала, измучилась и проголодалась, и стала жадно жевать, выплевывая воск.

– Помоги мне, – попросил он, – они тебя не ужалят, слишком холодно. Выгреби их оттуда.

Он принялся копать снова. Она положила Розовые Бабочки в безопасное место и присоединилась к нему. Смазала маленький ротик медом, потом умастила ручки, чтобы девочка могла лизать пальчики. Они ели не только мед, но жевали и грызли толстые жирные личинки, копали и ели, пока их лица, руки и тела не стали липкими и не покрылись порошком пчелиного перегноя. Лучшие свои находки Пескоходец клал в рот девушке, а та отдавала ему свои; они рыли и ели, ели и рыли, отгребая одурманенных пчел, пока не наелись досыта и, счастливые, не упали друг другу в объятия. Она прижалась к нему, чувствуя большим и круглым, как налитый соком арбуз, животом его кожу и ребра под ней. Губами она касалась его лица, грязного и сладкого.

Он мягко взял ее за плечи и притянул к себе.

– Не надо, – сказала она, – не взбирайся на меня. Я все расплескаю. Я тогда заболею. А как это…

Его дерево уже заметно выросло, она взяла его в ладони и стала ласкать.

Потом они положили Розовые Бабочки меж своих потных тел, чтоб она проспала в тепле остаток ночи, и так лежали втроем, сплетенные ногами, вдохами и выдохами.

Уши Пескоходца наполнил рев теснины Вечного Грохота. Он добрался до пещеры жреца, но на сей раз все видел вполне отчетливо, хотя там было так же темно, как и до того. Откуда-то – невесть откуда – у него появилась способность видеть без глаз и света. Пещера простиралась позади, впереди и по обе руки, то тут, то там громоздились упавшие камни.

Он пошел вперед, пол пещеры поднимался. Стало сухо. Пол в этом месте был сложен песком и глиной. Каменные сосульки свисали с холодных камней, покрытых выпотом, и поднимались из пола ему навстречу, и так он шел, будто в пасти исполинского зверя. Потом стало еще суше, каменные зубы пропали, остались только глинистый язык и сводчатая глотка, и небо ее все время понижалось. Он увидел ложе жреца, с дарами, разложенными вокруг него; жрец поднялся ему навстречу.

– Мне жаль, – сказал ему Пескоходец, – ты так голоден, а я тебе ничего не принес.

Он вытянул перед собой руки – и увидел, что держит в одной пчелиные соты, с которых каплет мед, а в другой – ком жирных личинок, скрепленный тем же медом. Жрец с улыбкой принял их, наклонился и извлек из кучи звериных костей череп, который протянул Пескоходцу.

Пескоходец взял череп; тот на ощупь был сухой и древний, но с рук жреца на него закапала свежая кровь, и под его взглядом череп вернулся к жизни: кости обновились, увлажнились, обросли сеткой темных вен, кожей и мехом. Перед ним появилась голова выдры. Живые влажные глаза поискали Пескоходца и посмотрели ему прямо в лицо.

В них текла река, где некогда выдра появилась на свет, текла мимо разоренного улья; он видел, как водопады низвергаются с высоких холмов, отыскивая путь к подлинной изнанке мира, видел, как воды с ревом проносятся через теснину Вечного Грохота и чуть медленней устремляются к порогам, за которыми быстрые потоки расширялись и, наконец, лениво, почти сонно разливались в лугах. Он увидел уверенный полет волосатых и белых цапель, натужную борьбу маленьких желтых лягушек с ветрами, а еще глубже, под медленной зеленоватой водой, будто бы и сам погрузился почти на двадцать ног, на усеянное камнями, галькой и горным песком дно, – заметил выдру. Как змея с коричневатой, почти черной, шкуркой, та рассекала течения, пока не приблизилась к нему вплотную и не повернулась животиком, и тогда он увидел, как она гребет короткими сильными ножками, держась почти в пальце над песчаным дном, и все равно еще казалось, что она идет прямо среди камней и гальки.

– Что? – вскинулся он. – Что такое? – Розовые Бабочки шебуршилась у него под боком. Спросонья он на ощупь подвинул ее к материнской груди и накрыл другую перевернутой чашечкой своей ладони. Ему было зябко. Он подумал о своем сновидении и обнаружил, что оно, кажется, еще не закончилось.

Он стоял у широкой реки, ногами попирая грязь. Солнце еще не взошло, но звезды уже померкли. Ветер колыхал камыши, волны убегали на край света. По колено в реке, так, что медленные водовороты обтекали их, стояли Летающие Ноги, старый Кровавый Палец, Съедобные Листья, девочка по имени Сладкий Ротик и Ветви Кедра Качаются. Из-за его спины показались двое мужчин. Он знал, что люди лугов не дают своим юношам возлечь с женщинами, пока огонь с гор не выявит их мужское естество и не покроет бедра и плечи шрамами. У этих были такие шрамы. И волосы, заплетенные косичками, и травяные ленты вокруг запястий, и ожерелья восковых цветов на шеях. Человек с покрытой шрамами головой спел песню-заклинание и умолк. Он увидел, как Летающие Ноги, ощутив на себе взгляд певца, отступил назад – как оказалось, на глубину. Летающие Ноги ушел под воду, вынырнул, забарахтался. Шрамоголовый навалился на него. Ему приходилось бороться с белопенным потоком, но тут же появились другие люди со шрамами, подступили ближе, сами в воде по пояс, накинулись на утопающего, стали толкать еще глубже. Но эти поотставшие не так усердствовали, и Пескоходец – во сне, ибо он знал, что спит рядом с Семью Девушками в Ожидании, – подумал, что на месте Летающих Ног он бы притворялся мертвым, пока те бы не отстали и не вытащили бы его на воздух. Тем временем Летающие Ноги прекратил барахтаться. Взбаламученный его движениями ил понемногу осел, вода прочистилась. Его руки и ноги не двигались, длинные волосы колыхались по сторонам тела, точно водоросли. Пескоходец во сне подошел к нему, высоко вздымая ноги и почти не плюхая ими по воде, когда опускал ступни. Он стоял и глядел в пустое белое лицо под водой. И пока он глядел в него, глаза открылись, следом за ними распахнулся рот, и была в них краткая агония, которая быстро улеглась и стихла, и тогда в глазах уже не осталось ничего.