Один из наших стражей впал в бешенство, сжег пятнадцать заключенных и всю ночь сражался с другими стражами клинками белого и синего пламени. Менять его не сочли нужным.
Меня, однако, перевели вместе с несколькими другими в лагерь далеко к северу, где я смотрел в пропасти среди красных скал, такие глубокие, что, бросив камешек, я мог услышать, как цоканье перерастает в грохот осыпающихся камней – а через полминуты слышать, как и этот звук затихает в глубине, но никогда не завершается ударом о дно, теряясь где-то во тьме. Я представлял, что со мной люди, которых я знал. Когда я садился, прикрывая от ветра свою миску тюремной баланды, неподалеку садилась Федрия и с неизменной улыбкой заводила рассказ о своих друзьях. Дэвид часами играл в сквош на пыльных плацах нашего лагеря, спал у стены подле моего собственного угла. Мэридол вкладывала свою ладонь в мою, пока я тащил пилу в горы.
Со временем все эти призраки поблекли и выцвели, но даже в последний год я никогда не засыпал, не сказав себе в последнюю минуту, что Мистер Миллион может утром повести нас в библиотеку. И никогда я не просыпался без страха, что лакей отца пришел за мной.
Потом мне сказали, что я должен с еще тремя перейти в другой лагерь. Мы несли с собой еду, но едва не померли по дороге от голода без присмотра. Оттуда нас отправили в третий лагерь, где нас допрашивали те, кто не был заключенным, подобно нам, а свободными людьми в мундирах; они тщательно записывали наши ответы и наконец приказали, чтобы нас вымыли и переодели; затем они сожгли нашу старую одежду и дали немного густого варева из ячменя и мяса.
Я очень хорошо помню, что именно тогда я наконец позволил себе понять, что это означает. Я опустил ломоть хлеба в свою миску, и, когда вынул, он пропитался приятно пахнувшим соком, к нему пристали ячменные зернышки и кусочки мяса; я подумал о поджаренном хлебе и кофе на рынке рабов не как о чем-то прошедшем, а как о чем-то из будущего, и мои руки затряслись так, что я не смог удержать свою чашку, и мне захотелось броситься к ограде и закричать. В следующие два дня мы, шестеро теперь, уселись в повозку, влекомую мулами. Она тащилась по петлявшей дороге, почти все время под гору, пока за нашими спинами не скончалась зима, пока не исчезли березы и хвоя и не засветились цветы и свечки на ветвях дубов и каштанов, под которыми тянулась дорога.
Улицы Порт-Мимизона кишели народом. Я мгновенно затерялся бы с непривычки, если бы не носилки, нанятые для меня Мистером Миллионом, но я велел носильщикам остановиться и купил (на деньги, что он дал мне) газету у разносчика, чтобы наконец узнать точную дату. Вполне обычный приговор мой предусматривал заключение на некоторый, неизвестный заранее, срок от двух до пятидесяти лет. Хотя мне были известны месяц и год начала моего заключения, в лагере было невозможно узнать число текущих лет, которые все считали и никто не знал. Человек мог схватить лихорадку, и спустя десять дней, когда был достаточно здоров, чтобы вернуться к работе, говорил всем, что прошло два года или их просто не было. Затем ты сам подхватывал лихорадку. Я не могу вспомнить ни одного заголовка, ни одной статьи из купленной мною газеты. Я читал только дату в начале, всю дорогу домой.
Прошло девять лет. Мне было восемнадцать, когда я убил своего отца. Сейчас мне было двадцать семь. Я полагал, что мне уже сорок.
Облезлые серые стены нашего дома были все те же. Железный пес с тремя волчьими головами все так же стоял посреди сада, но фонтан молчал, и клумбы вместо мха и шиповника полнились сорной травой. Мистер Миллион расплатился с моими носильщиками и ключом отпер дверь, которая во времена моего отца всегда запиралась на цепочку, хотя и без навесного замка.
И тогда невероятно высокая и худая женщина, продававшая на улице пралине, бросилась к нам. Это оказалась Нерисса, и теперь у меня есть служанка и могла бы быть наложница, пожелай я того, хотя мне нечем ей платить.
Я теперь должен объяснить, наверное, почему я писал этот отчет, который уже отнял у меня не один день; и я даже должен объяснить, почему я это объясняю. Ну ладно. Я писал затем, чтобы раскрыть себя себе, и теперь я пишу, чтобы, я знаю это, временами перечитывать то, что я пишу сейчас, и останавливаться в изумлении. Возможно, к тому времени, когда я это сделаю, я разрешу тайну собственного естества, а быть может, она уже не будет меня интересовать.
Со времени моего освобождения прошло три года. Этот дом, когда мы с Нериссой вновь вошли сюда, был в запущенном состоянии. Моя бедная тетушка провела здесь свои последние дни, как сказал мне Мистер Миллион, в поисках предполагаемых сокровищ моего отца. Она не нашла их, и не думаю, что они вообще существовали; теперь, зная его характер лучше, чем она, я верю, что он тратил большую часть того, что приносили ему его девушки, на свои эксперименты и оборудование. Первоначально я и сам очень нуждался, но репутация дома привела людей. Женщин, которые искали покупателей, и мужчин, которые хотели у них кое-что купить. Вряд ли необходимо большее, сказал я себе вначале, чем просто сводить их вместе; и сейчас я довольно состоятельный человек. Федрия живет с нами и тоже работает; ее блестящее замужество окончилось крахом.
Прошлой ночью я работал у себя в операционной и услышал, как кто-то скребется в библиотечную дверь. Я отворил, при ней был ребенок.
Настанет день, когда им понадобятся наши услуги.
История, записанная Дж. В. Маршем
Девушка по имени Ветви Кедра Качаются жила в стране движущихся камней, где годы длиннее, чем где бы то ни было, и с ней случилось то, что обычно происходит со всеми женщинами. Тело ее располнело и сделалось неповоротливым, груди набухли и налились молоком. Когда меж ее бедер появилась влага, мать отвела ее в место, где рождаются на свет новые люди, туда, где сходятся два скальных утеса. Там, на песке узкой бухточки, подле камня, только что скатившегося вниз и замершего в переплетении хилых кустиков, где все незримое глазом располагает к материнству, она принесла двоих детей мужеска пола. Первый из них родился на заре, и так как в тот миг, когда он показался наружу из материнского чрева, подул порыв ветра, холодного ветра с гор, которых еще не коснулось теплое око рассветного солнца, мать дала ему имя Джон (в их языке это было общее обозначение мужчины, и все мальчики получали имя Джон) Восточный Ветер. Второй шел не так, как обычно выходят из утробы нормальные младенцы, – головой вперед, как человек, взбирающийся на кручу, – но вперед ногами, как делает мужчина, опасливо пробующий, в какое новое место ему предстоит спуститься. Его бабка пеленала его братика, не подозревая о том, что родились двойняшки, и потому ноги его коснулись земли прежде, чем кто-то успел подхватить мальчика. Поэтому мать назвала его Джон Пескоходец.
Она ощутила в себе силы подняться вскоре после того, как родила, однако мать воспретила ей двигаться без нужды.
– Ты себя убьешь, – сказала она, – лучше дай им поскорее попробовать грудь, ибо я вижу, что недостатка в молоке у тебя не будет.
Ветви Кедра Качаются взяла по ребенку на каждую руку, приложив по одному ротику к каждой своей груди, и опустилась обратно на песок. Ее тонкие черные волосы, гладкие, как шелк, взвились вокруг ее головы темным обручем. На щеках ее виднелись полоски слез, пролитых в родовой муке. Ее мать начала разгребать песок голыми руками, и достигнув слоя, что все еще хранил силу солнца умершего дня, засыпала им ноги дочери.
– Спасибо, мама, – сказала Ветви Кедра Качаются. Она смотрела в два припавших к ее груди младенческих личика, еще пахнувших ее собственной кровью.
– Так поступила моя мать, когда я родила тебя, так же должна будешь поступить и ты со своими дочерьми.
– Но у меня сыновья.
– Первые роды убивают или делают крепче. У тебя будут еще дочери.
– Надо омыть их в реке, – предложила Ветви Кедра Качаются.
Она села, а спустя некоторое время смогла встать. Она была симпатичной девушкой, но сейчас ее внезапно опустевшее тело казалось почти лишенным формы. Она пошатнулась, но ее мать сноровисто поддержала ее, чтобы та не упала. Когда они подошли к реке, солнце стояло высоко, и именно там у матери Ветви Кедра Качаются отобрали Джона Восточного Ветра, а ее саму утопили на мелководье.
Когда Пескоходцу сравнялось тринадцать, он уже вымахал так, что стал похож на взрослого. Эти годы его мира, куда так и не прорвались корабли, были долги, потому его кости уже достаточно окрепли, а руки стали длинными и сильными. На его теле не было ни жиринки (люди страны движущихся камней вообще не отличались склонностью к ожирению), и он уже мог считаться полноправным собирателем пищи, если бы не странные сны, посещавшие его. На исходе тринадцатого года его жизни его мать и ее кровный брат по имени Летающие Ноги решили послать мальчика учиться к жрецу. Так он оказался совсем один в странной гористой стране, где скалы высились чуть ли не до самых облаков, а все живое было чем-то мелким и незначительным в сравнении с ветром, солнцем, пылью, песком и камнями. Он держал путь на юг – всегда на юг, день за днем, а по ночам ловил скальных мышей, осмелившихся подойти близко к его подстилке, и сворачивал им шеи. Утром мыши иногда пропадали, а иногда нет.
В полдень пятого дня путешествия он достиг теснины Вечного Грохота, где и проживал жрец. Ему посчастливилось добыть ложного фазана, которого можно было преподнести в дар. Он тащил его на себе, ухватив за покрытые перьями лапы, а большая лысая голова и вытянутая шея птицы болтались у него на закорках, пока он шагал вперед; зная, что в этот день славно поработал, как и положено настоящему мужчине, и будучи уверен, что доберется к теснине еще до заката (Летающие Ноги указал ему приметные места на пути, по которым следовало выверять направление, и он их все уже повидал), он шествовал гордо, хотя и не без острастки. Он услыхал рев теснины Вечного Грохота еще до того, как та стала видна. Земля впереди казалась совершенно безжизненной, пейзаж оживляли только редкие скалы и кусты, и непохоже было, чтобы на его пути могло существовать хоть что-то, кроме камней. Там раздавался приглушенный гул, в воздухе висела рябь. Продвинувшись еще немного вперед, он увидал плотное облачко водяной пыли. Это, однако, не могла быть теснина Вечного Грохота, ибо прямо перед собой он видел все ту же каменистую равнину, да и звук был не так уж силен. Но когда он сделал еще три шага, звук внезапно перерос в рев. Земля затряслась. Прямо под его ногами разверзлась белопенная расщелина. Он мгновенно вымок до нитки; сперва его бросило в жар, а затем в холод. Камни здесь были мягкие и мокрые, они беспрерывно тряслись, как в лихорадке. Он очень осторожно сел, потом спустил ноги во тьму. Где-то на самом донышке ее струилась белая вода. Именно так, как всегда и делает мужчина, опасливо пробующий, в какое новое место ему предстоит спуститься, он начал нисхождение в теснину Вечного Грохота. Постепенно небо стало пурпурным лоскутком размером с ноготь его пальца, усыпанным дневными звездами, а водяной ленты все еще не было видно. Только отыскав место, где она брала исток, он пробился в пещеру жреца.
У истока стоял шум ревущей воды и висела пенная завеса брызг, но пол пещеры загибался все круче; там и сям на уступах лежали камни, сорвавшиеся некогда сверху. В полной тьме Пескоходец карабкался, отчаянно цепляясь руками и ногами, словно дикий зверь, зажав в зубах приготовленного в подарок ложного фазана, и наконец его пальцы коснулись ног жреца – тот сидел, сложив руки на ссохшихся коленях. Он положил рядом с ним своего фазана, расчистив место среди маленьких высохших косточек, оставшихся от прежних подношений, и вернулся тем же путем. Он чувствовал себя загнанным в западню. Затем пришла ночь. Он кое-как свернулся на выбранном месте и вскоре уснул, даже несмотря на непрестанный шум потока; и дух жреца не являлся ему в снах.
…Ложем его был тростниковый плот, плавающий в нескольких дюймах воды, окруженный величественными деревьями, растущими каждое из своего кольца змеящихся корней. Древесина их была белой, будто сикоморовая, и ветви вырастали до неимоверной длины, прежде чем исчезнуть в тени собственной листвы. Но он спал и не видел этого. Круг, посреди которого он плавал, был таких размеров, что деревья образовывали его естественный горизонт, мешая точно разглядеть то место, где необозримая чаша небес, опрокинутая донышком кверху, смыкалась с земной поверхностью. В нем что-то изменилось, но он не мог назвать точную природу этих перемен. Члены его удлинились и смягчились, хотя он не двигался. Глядя в небо, он вдруг почувствовал, что падает туда. Плот заколыхался так слабо, что эти движения с трудом можно было заметить, – в такт с биениями его сердца. Это был его четырнадцатый день рождения, так что созвездия занимали то же положение, в каком они располагались в ночь его появления на свет. Когда настанет утро, солнце взойдет в созвездии Лихорадки; но сейчас планета-сестра, чей величественный голубой диск казался теперь тонкой кожурой плода над смыкающимися кронами деревьев, заслоняла собой две яркие звезды – два Глаза, единственно доступных взору в созвездии, известном как Дитя Тени. Все планеты изменили свои пути. Он стер из памяти знание о том, что Снежная Женщина теперь проходит через Пять Цветов, и представил ее в Посевах, где, как он знал, она располагалась в ночь его рождения. Он представил Стрижа в Молочной Долине, Мертвеца в созвездии Утраченных Желаний.
…И Водопад, безмолвно струящийся по небосклону.
Чья-то нога возникла в поле его зрения. Восточный Ветер тут же выпрямился и сел, наученный долгим опытом балансировки движений плота.
– Чему ты обучился? – спросил Последний Глас, величайший из звездопроходцев, его учитель.
– Не столь многому, как я бы мог пожелать, – с нескрываемым сожалением отвечал Восточный Ветер, – боюсь, что я заснул. Я полагаю, что мне предстоит порка.
– Во всяком случае, ты честен, – отметил Последний Глас.
– Вы часто говорили мне, что желающий возвыситься должен быть готов признать любую свою ошибку.
– Я также учил тебя, что не всяк преступник, кто приговорен.
– Как со мной поступят? – спросил Восточный Ветер, стараясь, чтобы его голос звучал твердо.
– Приговор отложен на неопределенный срок, ведь лучше тебя мне помощника не найти. Но да, ты спал.
– Всего лишь задремал на минутку. Я видел странный сон, но такое со мной уже случалось раньше.
– Да.
Строгий и властный, Последний Глас склонился над своим учеником. Синеватый свет планеты-сестры выхватил его бледное, бескровное лицо, с которого ежедневно, как это предписывалось ритуалом, выщипывали несколько клочков бороды. По бокам его лица некогда прошлись закаленные в потоках лавы Гор Мужества лезвия, так что волосы росли тугим гребешком – но были при этом гуще, чем у любой женщины.
– Мне снова снилось, что я стал человеком из холмов и явился к истоку реки, дабы в священной пещере услышать пророчество оракула. И я лег у быстрой воды, там, где мог надеяться получить его.
Последний Глас промолчал. Восточный Ветер добавил:
– Я вижу, вы надеялись, что я выйду на дорогу меж звезд, но, как видите, сон мой духи не почтили вниманием [23].
– Очевидно. Но что говорят тебе звезды о нашем завтрашнем предприятии? Возьмешься ли ты дуть в раковину, выброшенную морем?
– Если так велит мне учитель.
Когда Пескоходец проснулся, то понял, что вконец озяб и закостенел. Ему и раньше снились такие сны, но, как правило, быстро таяли при свете дня, так что, если в этом последнем видении и содержалось некое послание, он бессилен был постичь его. Единственное, что он знал наверное, так это что Последний Глас – отнюдь не тот самый жрец, в гости к духу которого он сейчас явился. Несколько минут он размышлял, а не остаться ли в пещере, пока сон не сморит его снова, но потом поглядел в чистое утреннее небо высоко над головой, подумал о теплом солнышке, сиявшем с него над плато, и оставил эту идею. После этого он начал подъем. Когда он с решительностью оголодавшего переполз наконец с последней ступени на раскаленную пыльную землю и прилег отдохнуть, был уже полдень.
Часа ему хватило, чтобы снова встать и выйти на охоту. Охотником он был хорошим, сильным, молодым, а терпением превосходил длиннозубую дикую кошку, что способна лежать, вытянувшись на скальном карнизе, весь день, если понадобится, а то и два, вспоминая, как мяукают и тяжко дышат ее детки, как они забываются кратким сном и снова принимаются плакать от голода, пока она не убьет ради них. Когда Пескоходец был всего на год или два моложе, находились и другие, не такие сильные, как он сам; они перебежками передвигались с места на место, устраивали засады, охотились до заката, а потом с пустыми руками и впалыми животами возвращались к месту ночлега, надеясь поживиться остатками и умоляя матерей выдавить им хоть капельку молока из грудей, теперь принадлежавших младшеньким. Эти уже умерли. Истина, которую им довелось выучить, заключалась в том, что место ночлега несложно отыскать, когда у тебя полон желудок, но для мучимых голодом оно все более отдаляется, пока на третий подряд прошедший впустую день не скроется из виду навеки.
Итак, два дня Пескоходец охотился так, как это было у людей холмов в обычае: все замечал, все подбирал, вынюхал гнездо мышиной совы и поживился ее детьми, будто креветками, раскусил накопленные семена, выдавливая из них сладковатую сердцевинку; кожа его покрылась мурашками и стала цвета пыли и холодного камня, растрепанные волосы разрушили четкую красоту очертаний головы, и он стал неслышим, как туман, что подбирается к высоким землям и незаметен, пока не коснется щеки – а тогда уж ослепляет.
За час до того, как спустилась тьма второго дня, он пересек тропу клещевого оленя – маленького безрогого копытного, которое находит себе пропитание, слизывая с камней коричневых кровососущих насекомых, что, привлеченные цокотом его копытец, выползают из глубоких щелей у источников вод. Он шел по тропе, пока восходила и становилась царицей небосклона планета-сестра, и все еще следовал по оленьей дороге, когда синие континенты соседнего мира наполовину утянулись за высочайшую из курящихся гор запада. Потом он услышал торжественную песню – ее Дети Тени поют, когда им выпадает такая большая добыча, что ее хватит прокормить все рты, – и понял, что пропал.
В великое старое время видений, когда Бог был властителем людей, люди безбоязненно ходили меж Детьми Тени по ночам, а те, в свою очередь, без страха разделяли с ними день. Но Долгий Сон отдал свои годы реке в далеком прошлом, уплыл к заболоченным лужкам и умер там. Однако, думал Пескоходец, великий охотник (а так как, даже не выйдя из детского возраста, он получил – с молоком впитал – дар, позволявший настоящему мужчине смотреть глазами, что ему не принадлежат, и смеяться увиденному, он сказал так: «великий и очень голодный охотник») может попытаться вновь ступить на старые пути. Разумеется, всему хозяин единственно Господь. Пока солнце спит, Дети Тени могут убивать не разбирая левой и правой руками, но какими придурками они выкажут себя, попытавшись убить его, коли Господу это неугодно, будь то днем или ночью.
Он шагал молча, но держась прямо и гордо, пока синий свет планеты-сестры не высветил место, где клещевого оленя окружили, подобные слетевшимся на пролитую кровь летучим мышам, Дети Тени. Задолго до того, как он подошел близко, их головы повернулись на высоких шеях – совершенно свободно, как головы сов.
– Доброго вам утра в месте обильной пищи, – вежливо сказал Пескоходец.
Пять шагов он прошел в тишине, потом разомкнулись уста, не принадлежавшие человеку, и ответили:
– И правда, пища обильна.
В месте ночлега женщины, желая припугнуть детей, которые заигрались так допоздна, что тени стали длинней их самих, говорили, будто зубы Детей Тени источают отраву. Пескоходец не верил в подобный вздор, но слова эти ему живо припомнились, как только заговорил другой. Он понимал, что «обильной пищей» никак не может быть клещевой олень, но сказал:
– Очень хорошо; я слыхал вашу песню – вы пели во много ртов, и были они полны. Но это я пригнал к вам ваше мясо, потому я прошу, дабы вы поделились им со мною – или я убью самого большого из вас, которым я мог бы напитать себя самого, а остальные могут потрудиться над костями, когда я буду сыт. Мне вообще-то все равно.
– Люди не такие, как ты. Люди не едят себе подобных.
– Это вы о себе? Ну да, только если голодны, но вы ведь все время голодны.
Несколько голосов тихо, напевно произнесли:
– Нет.
– Я знаю человека по имени Летающие Ноги – он высокий и не боится солнца. Он убил одного из вас и оставил голову для ночной жертвы. Но когда он проснулся, череп был очищен от плоти.
– Это лисы, – вступил голос, которого прежде ему не доводилось слышать, – или же, что более вероятно, убил он не нашего, а местного юного из себе подобных. Мышек, маленьких мышек вы оставили нам, заявившись сюда, а теперь ты требуешь, чтоб мы отдали тебе часть оленины. Дороги же поистине мышки. Мы бы могли задушить тебя во сне, подумай об этом.
– Вы бы понесли большие потери.
– Да я прямо сейчас могу тебя убить. В одиночку. Да-да. Потому-то мы забираем ваших ребятишек, что приходят к нам, скуля и хныча, – мы успокаиваем их, чтоб они не шумели, и потом насыщаемся ими вволю. – Одна из темных фигур поднялась и вышла вперед.
– Я не сосунок, мне четырнадцать лет. И я не пришел сюда истощенным и больным. Я уже ел сегодня и получу пищу снова.
Дитя Тени, что поднялось при тех словах, сделало шаг вперед. Несколько его соплеменников дернулись было в ту сторону, словно бы желая остановить его, но так ничего и не сделали.
– Ну же, иди сюда! – воскликнул Пескоходец. – Думали выманить меня из места моего сна, чтоб убить среди скал? Ах ты детоубийца!
Он напряг руки и колени, почувствовал силу, которой наливались его кисти. Прежде чем бросить такой вызов, он решил для себя, что, если Дети Тени попытаются убить его, он немедля сбежит, даже не пытаясь вступить в схватку, ибо уверился, что с легкостью перегонит этих коротконожек. Теперь, впрочем, он был так же точно уверен, что, ядовиты укусы этих тварей или нет, он с легкостью справится с коротышкой, вышедшим ему навстречу.
Голос, обратившийся к нему, звучал настойчиво, но так мягко, что походил скорее на шепот.
– Ты не должен причинять ему вреда. Он свят.
– Я не собирался с вами драться, – ответил Пескоходец. – Я лишь пришел за положенной мне частью туши клещевого оленя, которого я пригнал прямо вам в руки. Вы пели, что добыча обильна.
Дитя Тени, вышедшее сражаться с ним, уронило:
– Самым маленьким из моих пальцев, маленький звереныш, я переломаю твои кости, так что они проткнут тебе кожу и выйдут наружу.
Пескоходец отстранился от хищно тянувшихся к нему когтей и высокомерно произнес:
– Если ты одной с ним крови, усади его на место. Или он мой.
– Он свят, – ответили несколько голосов. Слова эти были подобны ночному ветру, что вечно скитается в поисках пристанища.
Левой рукой он мог бы вырвать скрюченные когти, правой – крепко ухватить противника за маленькую тощую шейку и задушить его. Пескоходец занял боевую стойку и ждал нападения, полуприсев и тем выгадывая определенное преимущество перед крадущимся врагом. Но так получилось, что в тот самый момент плюмаж дыма, венчавший вершину одной из Гор Мужества на самом краю поля зрения, рассеялся, и свет планеты-сестры на краткий, как мгновение ока, миг упал на лицо Дитяти Тени. Оно оказалось темным и измученным, с запавшими щеками, вялым носом и безвольным ртом, откуда стекала тонкая струйка, с большими глазами во впадинах обвисающей плоти, а размерами не превосходило личика ребенка.
Хотя впоследствии Пескоходец припоминал все эти черты очень ясно, в тот миг, при быстром просверке синего света, он не обратил на них внимания. Вместо этого он увидел лица всех людей, что его окружали, – узрел силу, которой они мнили себя исполненными, вдоволь поев мяса, постиг, что они суть не более чем жалкие дурачки, на которых дунешь – и упадут; а прежде он никогда не видел ничего подобного, потому что был очень молод. Когда когти коснулись его гортани, он стремительно увернулся и, дрожа и задыхаясь – отчего именно, он не мог понять, – побежал к сгрудившимся у туши клещевого оленя темным телам.
– Взгляните-ка, – сказал голос, который первым заговорил с ним. – Он плачет. Ну же, мальчуган, быстрее садись и раздели нашу трапезу.
Касания маленьких темных рук заставили Пескоходца опуститься на корточки подле туши клещевого оленя. Кто-то произнес, обращаясь к Дитяте Тени, чьи пальцы мгновением раньше тянулись к его глотке:
– Ты не должен причинять ему вреда, ибо он наш гость.
– А-а.
– Спору нет, милое дело – позабавиться с ними. Это указывает им их истинное место. Но теперь дайте ему насытиться.
Кто-то еще вложил ломоть сырой оленины Пескоходцу в руки, и, как это было у него в обычае, он тут же с жадностью проглотил мясо, чтобы кто другой не выхватил добычу. Дитя Тени, только что угрожавшее ему, положило руку ему на плечо.
– Боюсь, что я напугал тебя.
– Пустое. Все в порядке.
Планета-сестра закатилась, и в осеннем небе, очистившемся от ее сияния, засверкали созвездия: Женщина с Горящими Волосами, Пять Волосатых Ног, Аметистовая Роза, которую люди заболоченных лугов и топей [24] называли Тысяча Щупалец и Рыба. Плоть клещевого оленя была приятна на вкус и так же приятно отягчала желудок, и внезапно Пескоходец почувствовал умиротворение. Эти скрюченные фигурки вокруг оказались его друзьями. Они разделили с ним трапезу. Было очень хорошо сидеть так, в кругу друзей, и наслаждаться отменной едой, пока Женщина с Горящими Волосами стоит на голове в ночных небесах.
Голос, который первым заговорил с ним (хотя теперь он не всегда мог определить, из чьего рта он исходит), произнес:
– Теперь ты наш друг. Много времени миновало с тех пор, как мы в последний раз принимали тенедруга из местных.
Пескоходец не понял услышанного, но ему показалось безопасным и вежливым кивнуть. Он так и сделал.
– Ты говоришь, мы пели. Когда ты явился, мы пели песню Множества Полных Ртов. Теперь же она звучит в тебе, то песня счастья и довольствия, хоть и без контрапункта.
– Вы кто? – спросил Пескоходец. – Я не понимаю, кто из вас это говорит.
– Я здесь. – Двое Детей Тени раздвинулись, и темное пятно меж ними, которое Пескоходец принял было за тень от валуна в звездном свете, затвердело и обрело очертания: впалое лицо, горящие глаза.
– Рад встрече, – ответил Пескоходец и назвался.
– Меня зовут Старый Мудрец, – представился старейший из Детей Тени. – Я тоже искренне рад встрече.
Поделиться книгой: