Больше и рассказывать об этом особо нечего. Он вывернулся из хватки Дэвида и притянул меня к себе, намереваясь прокусить глотку, однако я воткнул большой палец в его глазницу и удержал на расстоянии. Федрия с большей храбростью, чем от нее можно было ожидать, сунула копье Дэвида со стеклянным наконечником мне в свободную руку, и я пырнул раба в горло – полагаю, что распорол ему обе сонные артерии и трахею, прежде чем он издох. Мы наложили жгут на ногу Дэвида и ретировались, не получив ни денег, ни каких-то сведений о технике приживления второй пары рук, на которые я так рассчитывал. Мэридол помогла Дэвиду доплестись до дома. Я сказал Мистеру Миллиону, что брат упал и поранился, когда мы забрались в пустое здание, – но я сомневаюсь, что он нам поверил.

В связи с этим происшествием – убийством раба – следует поведать еще кое о чем, хотя мне так и хочется опустить это и сразу перейти к рассказу о другом моем открытии, так как оно произвело на меня тогда куда большее воздействие. То было всего лишь мимолетное впечатление, да и то значительно преувеличенное памятью. Когда я вогнал копье рабу в шею, мы так тесно соприкоснулись, что я увидел – не иначе в свете из высоких окон, что были прорезаны за нашими спинами, – двойное отражение своего лица в его зрачках, и мне показалось, что это его лицо. Я так и не смог забыть об этом и впоследствии неоднократно вспоминал рассказ доктора Марша о возможности выращивать бесконечное число идентичных индивидов путем клонирования, а также о том, что мой отец некогда имел репутацию продавца детей. После освобождения из тюрьмы я предпринял поиски моей матери, той женщины с фотографии, что показывала мне тетя; но все безуспешно, поскольку, вероятно, снимок был сделан задолго до моего рождения – и даже, может быть, на Земле.

Открытие же, о котором теперь надо рассказать, сделано было мною незамедлительно после того, как мы выбрались из того дома, и состояло в следующем: на дворе была не глухая осень, а середина лета.

Все мы – четверо числом, так как Мэридол тогда уже была в нашей компании, – так были обеспокоены состоянием Дэвида и измучены необходимостью сочинять легенду, объясняющую происхождение его раны, что шок, в который меня повергло это обстоятельство, оказался несколько смягчен. Но сомнений не было. Погода была жаркая, вязко-душная, как это обычно для лета. Деревья, в моей памяти бывшие голыми, стояли в густой листве, на ветках перекликались иволги. Фонтан в нашем саду больше не па́рил подогретой водой, как бывало в холодную погоду, когда возникала опасность прорыва труб; я омочил руки в его струях, когда мы вывели Дэвида на дорожку, и вода была холодна, как роса. Значит, мои периоды утраты сознания, мои сомнамбулические странствия в глубинах собственного разума растянулись так, что поглотили всю зиму и весну; и я почувствовал, что потерял себя. Когда мы вошли в дом, обезьянка, принятая мной поначалу за отцовскую, прыгнула мне на плечо. Впоследствии Мистер Миллион объяснил мне, что она – моя собственная, одно из моих лабораторных животных, ставшая моей любимицей. Я не узнал зверька, но шрамы под шерсткой и вывернутые конечности доказывали, что она меня знает очень хорошо. (С тех пор Попо со мной, и Мистер Миллион заботился о ней, пока я был в тюрьме. В хорошую погоду она карабкается по серым осыпающимся стенам этого дома; и когда она бежит по парапетам и я вижу ее сгорбленную фигурку на фоне неба, мне на секунду кажется, что мой отец жив, что меня снова призовут на долгие часы в его библиотеку, но я прощаю моего любимого зверька за это воспоминание.)

Отец не вызвал к Дэвиду врача, но лечил его сам, и если его даже и заинтересовало, каким образом тот получил свою рану, то он этого не показал. Мне кажется – и эта догадка, хоть и весьма запоздалая, может представлять ценность, – что отец думал, будто это я пырнул его в ссоре. Я говорю так потому, что он теперь словно бы чего-то ждал, оставаясь наедине со мной. Он не был трусом и за долгие годы привык иметь дело с худшими видами преступников; но со мной он больше не чувствовал себя в безопасности – он явно остерегался меня. Это могло быть и результатом того, что я сказал или сделал той забытой зимой.

Мэридол и Федрия, равно как моя тетушка и Мистер Миллион, часто заходили навестить Дэвида, так что его палата стала чем-то вроде общего места встреч, прерывавшихся только случайными визитами моего отца. Мэридол была стройной светловолосой добросердечной девочкой, и я ею, пожалуй, увлекся. Часто, когда она собиралась домой, я сопровождал ее, а на обратном пути ноги сами вели меня к рынку рабов, как мы с Мистером Миллионом и Дэвидом делали прежде; там я покупал жареного хлеба, сладкого кофе и следил за торгами. Лица рабов скучнее всего в мире: но я обнаружил, что неотрывно гляжу в них, и прошло много времени, месяц, может быть, пока я понял зачем. На площадь привели молодого мужчину, подметальщика. И лицо его, и спина были в рубцах от кнута, а зубы выбиты; исполосованное лицо было моим – или отцовским. Я заговорил с ним, намереваясь выкупить и отпустить на свободу, но он отвечал мне в просительной рабской манере, и я с омерзением повернулся и ушел домой.

Той ночью, когда мой отец вызвал меня в библиотеку – от чего я перед тем был избавлен в течение нескольких ночей, – я разглядывал наши отражения в зеркале, скрывавшем вход в его лабораторию. Он казался моложе, чем был; я – старше. Мы могли показаться одним человеком; когда он смотрел на меня, а я, глядя через eгo плечо, не видел отражения своего тела, но только свои и его руки, мы могли показаться бойцовым рабом.

Не могу сказать, кто первый предложил его убить.

Однажды вечером, когда я, проводив Мэридол и Федрию по домам, собрался лечь в постель, я осознал, что раньше, когда мы втроем, включая Мистера Миллиона и мою тетушку, сидели вокруг постели Дэвида, разговор уже заходил об этом. Не напрямую, конечно. Наверное, мы даже себе не признавались, о чем думали. Моя тетушка упомянула о деньгах, которые, как она мнила, были спрятаны в доме; Федрия замечталась про яхту, роскошную, как дворец; Дэвид завел речь о грандиозных охотах и политической власти, которую можно купить за эти деньги. Я же смолчал, но подумал о часах и неделях, о месяцах, которые он отнял у меня, о разрушениях моего Я, которое он глодал ночь за ночью. Я подумал, что могу нынче войти в библиотеку, а проснуться стариком или нищим. Теперь же я знал, что должен убить его: ведь если я выдал ему свои помыслы, лежа одурманенный на облезлой коже старого стола, то он убьет меня без колебаний.

Ожидая, когда явится лакей, я на скорую руку составил план. Не будет расследования, не будет свидетельства о смерти моего отца: я заменю его. Нашим клиентам покажется, что ничего не изменилось. Друзьям Федрии скажут, что мы с ним поссорились и я покинул дом. Какое-то время я буду скрываться от чужих глаз, а затем, под гримом, в темной комнате, буду говорить с избранными гостями.

План, конечно, был невозможный, но тогда я верил, что он реализуем и даже легок. Мой скальпель был готов. Тело можно было уничтожить в его же собственной лаборатории. Он прочел это на моем лице. Говорил он со мной как всегда, но я понял, что он догадался обо всем. В комнате стояли цветы, чего прежде никогда не было, и я задумался, не знал ли он об этом и раньше и не велел ли принести их ради особенного случая. Вместо того чтобы приказать мне лечь на обитое старой кожей ложе, он показал мне на кресло, а сам уселся за письменный стол.

– Сегодня у нас гости, – заговорщически сказал он.

Я непонимающе воззрился на него.

– Ты сердишься на меня. Я видел, как это растет в тебе. Не можешь ли ты догадаться, кто…

Его речь прервал стук в дверь, и он откликнулся: «Войдите!»

Вошла Нерисса, впустившая следом какую-то demimondaine – и доктора Марша. Я был крайне удивлен, увидев его; еще больше удивился присутствию девушки в библиотеке моего отца. Села она возле Марша так, что сразу было видно, что на эту ночь она в полном его распоряжении.

– Добрый вечер, доктор, – сказал мой отец. – Вы довольны приемом?

Марш улыбнулся, обнажив крупные квадратные зубы. Теперь он был одет в костюм самого модного покроя, но борода по-прежнему выделялась на бледной коже скул.

– И чувственно, и интеллектуально, – ответил он. – Я видел обнаженную девушку, великаншу в два мужских роста, проходящую сквозь стены.

Я сказал:

– Это все голография.

Он снова улыбнулся.

– Я знаю. И многое другое я видел сегодня. Я собирался перечислить их все, но, наверное, только утомлю вас; удовлетворюсь тем, что скажу: это поразительное заведение – но вы это и без меня знаете.

Мой отец сказал:

– Всегда приятно слышать это еще раз.

– Мы готовы продолжить нашу прежнюю дискуссию?

Отец посмотрел на demimondaine, та поднялась, чмокнула Марша в щеку и удалилась. Дверь библиотеки затворилась за нею с мягким щелчком.

Подобным звуку сработавшего переключателя или треску старого стекла.

С тех пор я много раз думал о той девушке; какой я видел ее, когда она уходила: туфли на высоченных каблуках и гротескно длинные ноги, платье, открытое со спины, начинающееся на дюйм ниже копчика. Длинная обнаженная шея, волосы, собранные кверху, перевитые лентами и крохотными огоньками. Когда она закрыла дверь, то положила, хотя и не могла этого знать, конец нашему с ней общему миру.

– Она дождется, пока вы выйдете, – сказал мой отец доктору Маршу.

– А если нет, я верю, что вы предоставите мне других. – Зеленые глаза антрополога, казалось, засветились в огне ламп. – Но чем я сейчас могу вам помочь?

– Вы изучаете расы. Можно ли назвать группу внешне схожих мужчин, мыслящих схожим образом, расой?

– И женщин, – улыбнувшись, прибавил доктор Марш.

– Собираете ли вы, – продолжил мой отец, – на Сен-Круа материалы для исследований, которые увезете с собой на Землю?

– Разумеется, я собираю материал. Но вернусь я на родную планету или не вернусь – это дело десятое.

Должно быть, я слишком пристально посмотрел на него; он ответил мне улыбкой, сделавшейся, если это было возможно, еще снисходительней, чем прежде.

– Вы удивлены?

– Я всегда считал Землю центром научной мысли, – сказал я. – Я легко могу представить себе, как ученый на время покидает ее для полевых исследований, но…

– Но не в состоянии вообразить себе кого-то, оставшегося в поле? Вдумайтесь в мое положение. Вы не одиноки – к счастью для меня – в своем уважении к сединам и мудрости материнской планеты. Как специалист с земной подготовкой, я тут же получил предложение возглавить кафедру в вашем университете с почти любой зарплатой, какую мне заблагорассудится назвать, с обязательным академическим отпуском каждый второй год. А путешествие отсюда до Земли занимает двадцать лет ньютонова времени; субъективно для меня это отнимет всего шесть месяцев, конечно, но когда я вернусь – если такое случится, – моей эрудиции будет уже сорок лет. Нет, я боюсь, что вашей планете и впрямь не обойтись без новоявленного светила науки.

Мой отец сказал:

– Мне кажется, мы отклонились от темы.

Марш кивнул и продолжал:

– Нет, я как раз уже почти собрался сказать, что антрополог лучше прочих приспособлен чувствовать себя как дома в любой цивилизации – даже в такой странной, как эта семья, что сконструировала себя самое. Думаю, что могу назвать это семьей, так как здесь еще два ее постоянных представителя, кроме вас. Вы – ты – не возражаешь, если я буду обращаться к вам обоим в единственном числе?

Он посмотрел на меня, будто давая мне возможность возразить, но не дождался и повел речь дальше:

– Я говорю о твоем сыне Дэвиде – поскольку именно в сыновних, а не братских, отношениях состоит он с твоей непрерывно продолжающейся личностью, – и женщине, которую ты зовешь тетушкой. В действительности она приходится дочерью твоему… э-э… раннему воплощению. Или более уместен термин версия?

– Вы пробуете, – сказал я, – подготовить меня к мысли, что я клонированный дубликат моего отца, и полагаете, что я буду шокирован. Не буду. Я уже некоторое время подозревал что-то в этом роде.

– Отлично! – сказал отец. – Рад это слышать. Честно говоря, когда я был в твоем возрасте, аналогичное открытие так потрясло меня, что я явился в библиотеку моего отца – мы в ней сейчас сидим – и был твердо намерен его убить.

– И ты так поступил? – спросил Марш.

– Это не имеет значения, главное, что такое намерение у меня возникло. Я смею надеяться, что ваше присутствие здесь облегчит Номеру Пять осознание данного факта.

– Ты его так зовешь?

– Это просто условность. Его имя такое же, как мое.

– Это пятый по счету твой клон?

– Нет, не пятый. – Отец ссутулился, его высокие худые плечи, затянутые в шелк старого халата, поднялись высоко вверх, придав ему сходство с дикой птицей, которая, как я вспомнил с некоторым трудом из учебника по естествознанию, называется ястреб-перепелятник. Его старая обезьянка прыгнула на столик. – Скорее пятидесятый, если вам так уж необходимо знать это. Я их делал просто для тренировки. Вы, люди, никогда не пробовавшие это осуществить, считаете такую технологию очень простой, поскольку вас вводят в заблуждение псевдонаучные слухи об этом; но вы даже представить себе не можете, насколько тяжело подавить возникновение спонтанных различий. Каждый мой доминантный ген должен был остаться доминантным, но люди – это вам не гороховые стручки, и очень немногие явления подчиняются простым законам Менделя.

Марш спросил:

– Ты убивал неудачные клоны?

– Он их продавал, – ответил я. – Когда я был ребенком, то никак не мог понять, отчего Мистер Миллион так любит смотреть в лица рабов на рынке. Теперь я знаю. – Я нащупал в кармане футляр со скальпелем.

– Мистер Миллион, – сказал мой отец, – немного более сентиментален, а я просто не люблю выходить из дому. Вот видите, доктор? Ваше утверждение о том, что мы тут все одна личность, следует откорректировать. Между нами имеются несомненные отличия.

Доктор Марш собрался ответить, но я перебил его.

– Зачем ты это сделал? – спросил я. – С Дэвидом и со мной? И с тетей Жаннин тогда, много лет назад? Зачем тебе все это продолжать?

– О да! – сказал отец. – Мы задаем вопрос, чтобы задавать вопросы.

– Не понимаю.

– Я искал самопознания, или, если угодно, мы искали самопознания. Ты сейчас здесь благодаря тому, что я делал и делаю, а я – из-за того, что когда-то сделал индивид, предшествовавший мне, который, в свою очередь, сотворен тем человеком, чей разум сейчас воплощен в Мистере Миллионе. И один из вопросов, ответа на которые мы ищем, таков – почему мы ищем? И даже более того.

Он резко наклонился вперед, и маленькая обезьянка подняла белую мордочку и яркие тревожные глаза, чтобы взглянуть ему в лицо.

– Мы жаждем дознаться, почему терпим неудачи, почему другие возносятся к вершинам славы и меняются, а мы остаемся там, где и были.

Я подумал о яхте, про которую говорили мы с Федрией, и сказал:

– Я здесь не останусь.

Доктор Марш усмехнулся. Мой отец сказал:

– Кажется, ты меня не понял. Я хотел сказать, не в физическом смысле здесь, но здесь социально и интеллектуально. Я путешествовал, и ты можешь, но…

– Но все рано или поздно завершается здесь, – сказал доктор Марш.

– Мы кончаемся на этом уровне! – Думаю, что это был единственный случай, когда я видел своего отца возбужденным. Он почти лишился дара речи, яростно тыча пальцем в дневники и пленки, загромождавшие стены. – И сколько поколений? Мы не достигли славы или власти даже над этой заброшенной крохотной колониальной планеткой. Что-то надо изменить, но что? – Он уставился на доктора Марша.

– Ты не уникален, – сказал доктор Марш, затем усмехнулся. – Тривиальное замечание, не правда ли? Но я имел в виду не твое существование в виде двух версий. Я хотел сказать, что с тех пор, как это стало возможно, там, на Земле, в последней четверти двадцатого столетия, все это проделывалось в той же последовательности множество раз. Мы заимствовали из механики термин, теперь это называется релаксацией – плохая терминология, но уж какая есть. Тебе известно, что такое релаксация в инженерном смысле слова?

– Нет.

– Есть задачи, которые не решаются прямо, непосредственно, но могут быть решены методом последовательных приближений. Например, для решения задачи переноса тепла может оказаться невозможным рассчитать температуру в каждой точке поверхности тела необычной формы. Но инженер, или его компьютер, может принять в качестве первого приближения подходящую температуру, проверив, насколько изменятся результаты, затем вывести новые значения. Когда уровень приближения возрастает, результаты последовательных прогонов программы сближаются друг с другом, пока изменения не становятся незначительными. Вот поэтому я и сказал, что вы с ним в сущности одна и та же личность.

– Хотелось бы мне, – нетерпеливо сказал мой отец, – чтобы вы помогли Номеру Пять понять, что эксперименты, поставленные на нем, особенно наркотерапевтические опросы, которым он так сопротивлялся, настоятельно необходимы. Что, если мы хотим стать бо́льшим, чем были, мы должны найти и понять… – Он уже перешел на крик и вдруг резко оборвал себя, чтобы совладать со своим голосом. – Для этой цели Номер Пятый был создан, для этой цели и Дэвид – я надеялся узнать что-то при скрещивании.

– Что, без сомнения, рационально, – одобрил доктор Марш, – учитывая существование доктора Вейля, продукта более ранней селекции. Но если для тебя так важно исследовать свое младшее воплощение, было бы только полезно, если бы и он изучал тебя.

– Подождите минуту, – сказал я. – Вы продолжаете утверждать, что он и я идентичны. Это неточное утверждение. Я вижу, что в некоторых отношениях мы схожи, но я совсем не то, что мой отец.

– Нет различий, которые нельзя отнести за счет возраста. Сколько тебе лет? Восемнадцать? И тебе… – он взглянул на моего отца, – я бы сказал навскидку, что почти пятьдесят. Есть, видите ли, только две силы, которые порождают различие между человеческими существами: это наследственность и окружающая среда, природные условия и питание. И так как личность складывается главным образом в течение первых трех лет жизни, то решающим оказывается домашнее окружение. Сейчас почти каждый человек рождается в каком-то окружении и растет в нем, хотя оно может оказаться настолько суровым, что приведет к его гибели; и ни одна особь, кроме как в вашей ситуации, которую мы называем антропорелаксацией, не создает это окружение сама – оно подготавливается усилиями предшественников.

– То есть вы хотите сказать: если мы оба выросли в этом доме…

– Который ты построил, обставил и наполнил отобранными тобой же людьми. Но постой. Я предлагаю обсудить движущие мотивы человека, которого никто из вас не видел, человека, родившегося в месте, созданном родителями, полностью отличными от него: я имею в виду первое звено цепи…

Я перестал следить за разговором.

Я пришел убить моего отца, и необходимо было заставить доктора Марша уйти. Я следил за ним, – как он наклоняется вперед в своем кресле, как его длинные белые руки делают короткие рубящие жесты, как его жесткие губы движутся в рамке черных волос: я следил за ним и ничего не слышал.

Было похоже, что я внезапно потерял слух, или же Марш перешел исключительно на мысленную речь, а я, сочтя эти мысли глупой ложью, отключился от их восприятия.

Я сказал:

– Вы с Сент-Анн.

Он с изумлением взглянул на меня, остановившись на середине неслышной фразы.

– Да, я был там. Я провел несколько лет на Сент-Анн, прежде чем очутиться здесь.

– Вы родились там. Вы изучали там свою антропологию по книгам, написанным на Земле двадцать лет назад. Вы абориген, или, во всяком случае, абориген-полукровка, но мы – люди.

Марш глянул на моего отца, потом ответил:

– Аборигены вымерли. Ученые на Сент-Анн пришли к однозначному выводу, что их не существует вот уже почти столетие.

– Вы не верили этому, когда явились повидаться с моей тетушкой.

– Я никогда не рассматривал всерьез гипотезу Вейля. Я интересовался воззрениями всех, кто опубликовал здесь что-нибудь по моей специальности. У меня вправду нет времени слушать подобные бредни.

– Вы абориген, и вы не с Земли.

Вскоре мы с отцом остались наедине.

Большую часть приговора я отбыл в трудовом лагере посреди Рваных Гор. Это был маленький лагерь, состоявший обычно из полутора сотен заключенных – их бывало и меньше восьмидесяти, в пору зимнего мора. Мы рубили лес, жгли уголь и делали лыжи, когда попадалась хорошая береза. За лесными опушками мы собирали соленый мох, имевший лекарственные свойства, и строили долгие планы, как бы устроить обвал, который передавил бы патрульные машины, сторожившие нас, хотя почему-то момент никогда не наступал и скалы никогда не обваливались. Работа эта была тяжелой, сторожа проводили в точности ту самую политику строгости и справедливости, которую неведомый тюремный совет заложил в их программу, и проблема жестокости или любимчиков была решена раз и навсегда, так что говорить о ней оставалось лишь хорошо одетым людям на публичных собраниях. Или же так было принято думать. Я иногда часами рассказывал нашим стражам о Мистере Миллионе, а потом однажды нашел кусок мяса, и чуть позже – плитку сахара, бурого и зернистого, словно песок, спрятанную в том углу, где я спал.

Преступнику редко удается извлечь из преступления выгоду. Но суд, как мне рассказали много позже, так и не смог найти доказательств, что Дэвид был сыном моего отца, и сделал наследницей мою тетушку. Она вскоре умерла, и письмо от поверенного известило меня, что по ее желанию я унаследовал «большой дом в городе Порт-Мимизон, вкупе с меблировкой и прочими относящимися к нему принадлежностями». Этот дом, «расположенный на Салтимбанк-стрит, 666, находится в данное время под надзором робота-служителя». Так как тот робот-служитель, что держал меня под надзором, не снабдил меня никакими письменными принадлежностями, я не смог ответить.

Время улетало на птичьих крыльях. Я находил мертвых ласточек у подножия северного склона утеса осенью, а весной – у подножия южного склона.

Я получил письмо от Мистера Миллиона. Большинство из девушек моего отца разбежались во время расследования обстоятельств его смерти, оставшихся он вынужден был уволить после смерти моей тетушки, обнаружив, что ему они не повинуются, считая его тупой машиной. Дэвид уехал в столицу. Федрия удачно вышла замуж. Мэридол была продана родителями. Дата на листке отстояла на три года от даты моего суда, но как долго письмо добиралось до меня, я не мог сказать. Конверт много раз вскрывали и распечатывали, он грязен и порван.