Жоаким мобилизовал все физические ресурсы своего уже достаточно немолодого тела. При выборе направления движения он опять ориентировался по степени освоенности предшествовавшими ему ходоками коридоров. Но миновав три перекрестка, ученый вдруг обнаружил, что голос стал затухать, причем, как ему представлялось, теперь он доносился откуда-то сзади.
Совсем потеряв голову, Жоаким побрел обратно. Марта, очевидно, сворачивала в этой запутаннейшей сети галерей, нашпигованных обвалами и всякого рода ловушками и темницами, просто так, наобум, ничуть не раздумывая.
Он позвал:
— Марта!
Но его полный тревоги призыв отскакивал, подобно шаловливому мячику, от сводов.
— Т-а-а-а! Марта-а-а-а! Т-а-а-а! Т-а-а-а!
Его крик, трижды прокрутившись в лабиринте, возвратился к Жоакиму, вынырнув сразу из двух проходов, — впереди слева и сзади справа. Ученый развернулся и споткнулся о камень. Выпав от удара из рук, лампа на мгновение выхватила из мрака позеленевшие от плесени и накопившейся веками грязи стены; она шлепнулась на пол, и обрезанный выступавшим углом конус света выхватывал теперь из темноты лишь небольшой участок, жестко окантуривая гуду червей, копошившихся в животе гигантского паука.
Жоаким потянулся закованной в перчатку рукой за лампой. Паук, несомненно, был мертв. На его суставчатом туловище болтался кусок оборванной цепи.
Ученый высветил часть коридора прямо перед собой, и резко отпрянул. Всего в нескольких сантиметрах от сапог пол проваливался в угрюмо черневшую прямоугольную дыру. От волнения у него закружилась голова. Жоаким оперся рукой о стену, но тотчас же отдернул её. Он натолкнулся на что-то податливо-мягкое, нечто живое, чья плоть вздрогнула под его пальцами. Биолог пристально вгляделся, но было уже поздно: тварь удрала. Чьи-то лапы проворно простучали по плитам позади кучи обломков: «Это крыса, вне всякого сомнения, она», — постарался убедить самого себя Жоаким, чтобы не дать разгуляться воображению, способному нарисовать куда более мерзкую картину.
Осторожно, на цыпочках, он отодвинулся от колодца. Странно, однако! Он готов был поклясться, что уже проходил этим путем. Но сие было немыслимо. Тогда, спрашивается, сколько же раз он поворачивал обратно? И вообще: с какой стороны он сюда приплелся? Жоаким ещё раз позвал Марту. В ответ дробный смех, прозвучавший где-то далеко-далеко, но затем быстро приблизившийся. Ясно: он никак не мог доверять акустике этого лабиринта, безобразно деформировавшей расстояния. Тогда ученый заковылял на авось. На лбу морозко выступила испарина при мысли о Марте, плутавшей здесь без какого-либо источника света.
Неожиданно он вновь услышал её где-то справа, на этот раз — он был абсолютно уверен — совсем недалеко. Она распевала другой куплет своей лишенной видимого смысла песенки:
— Марта! — что было духу крикнул Жоаким. — Прекратите петь эту чепуху, дорогая. Отзовитесь! Говорите спокойно, потому что из-за эхо невозможно правильно ориентироваться в этом хаосе коридоров… Марта!
Он стал осторожно пробираться в казавшуюся тупиковой галерею и лишь в самый последний момент заметил открывшуюся сбоку щель с неровными краями. Он смело сунулся туда, обдирая плащ о стены, чуть не упал, ступив на покатую кучу мусора, забившегося ему в сапоги. Позади вновь раздался явно безумный голос:
Жоаким обернулся. В углу притулилась Марта. Капюшон оторвался и беспомощно висел на плече, спутанные волосы — все в паутине. Она натужно покачивала головой — слева направо, снова налево…
Заслоняясь от резкого света лампы, она прикрыла глаза рукой и повторила, скорее речитативом, чем напевая:
— …Чудо-тело стало грудой… костей, dominus benedicat vos.
Жоаким сразу же по характерному звучанию признал тот самый язык Лациума, на котором были написаны древние книги. Он заскользил по наклонному склону. В сапоги набилось ещё больше гравия. Устало присел возле молодой женщины. Та, помаргивая, взглянула на него и вдруг зашлась в пронзительном вопле, который втянулся в бесконечную путаницу ходов, и ломаясь об острые зубцы камней, покатился, изломанный на тысячи осколков-эхо, куда-то далеко, отскакивая от свода к своду.
— Марта! — умоляюще произнес Жоаким, крепко прижимая её к груди. Марта, успокойтесь! Это же я, Жоаким.
Она выдохнула:
— Почему?
— Что? — недоуменно переспросил биолог, прежде чем сообразил, что этот вопрос входил неразрывной частью в распевавшиеся ею куплеты старинной песни.
Марта повторила:
— Отчего, что такое, о чем разговоры?… Королева уже давно умерла. И ветер рыдает под дверями.
Затем она принялась тихонько всхлипывать.
Совсем обессилев, Жоаким чуть было не расплакался вместе с ней от осознания собственной немощи, ужаса и отчаяния.
Его губы предательски задрожали, и он крепче сжал Марту в объятиях.
Марта замкнулась в покорном молчании.
Жоаким не смог бы сказать, сколько часов он подталкивал её перед собой, фактически таща молодую женщину на собственном горбу по извилинам подземелья. Он безуспешно пытался отыскать выход. Свет лампы постепенно тускнел, и он старался теперь зажигать её пореже — только в опасных местах и при разветвлениях. Большую часть времени он пробирался на ощупь.
Пару раз ученый прикорнул, растянувшись прямо на плитах. Но перед этим, дабы исключить возможность побега Марты, он связывал её полосками своего разорванного плаща.
Его охватила невыразимая слабость, мучила жажда. Он уже предчувствовал, что вот-вот наступит момент, когда упадет замертво. Если бы Жоаким был один, то не стал бы этому противиться. Единственным источником его энергии оставалась любовь к Марте. Но и он начал иссякать, превратившись в слабый и прерывистый ручеек мужества.
Внезапно возникли галлюцинации. Из окружавшей их тьмы начали выступать, выплясывая причудливый танец, какие-то светившиеся точки, затем — светлые пятна на своеобразном сером фоне. Он помотал головой и усиленно потер глаза. Но видения не исчезали. Тогда Жоаким зажег лампу.
Окончательно одурманенный, он тупо уставился в сочившиеся влагой стены, в земляные завалы на пути и валявшиеся кругом камни. Вновь погасил лампу и стал вслепую карабкаться по песчаному склону вверх. Левой рукой продолжал сжимать хрупкую кисть Марты.
Галлюцинации возобновились через полминуты. На этот раз они приняли форму тусклой кляксы на вершине очередной осыпи. Она деформировалась и разрасталась по мере продвижения Жоакима. То было… нет! Вовсе не видение!
Дневной свет! Грязноватого, с налетом печали, оттенка, он пачкал истлевшие камни. Великолепный и чудный!
Жоаким, задыхаясь, взобрался на гребень. Посадил на пол Марту и рискнул выглянуть в отверстие с рваными краями. Увидел по ту сторону почти полностью сохранившийся коридор. Свет пробивался издалека. Но на первый взгляд каких-либо препятствий впереди не просматривалось.
Щель была слишком узка, чтобы пролезть в нее, и Жоаким лихорадочно заработал руками, выгребая песок. Несколько комков песчанистого известняка протолкнул вперед, расширил дыру, поработал ногами, расшатывая пинками камни.
Ухватив Марту за руку, он протолкнул её перед собой в образовавшийся проход. Не удержавшись на ногах, оба кубарем покатились по насыпи. Долго лежали рядышком, набираясь сил для того, чтобы преодолеть сотню метров, отделявшую их теперь от ясно видимого отсюда выхода наружу. «Это фуникулер, — подумалось Жоакиму. — Люлька давно уже должна была бы прийти за нами. Вот-вот мы увидим на мостике людей. Людей, людей!»
Он привстал, подтянул Марту к себе и, придерживая молодую женщину, двинулся в путь. Собрав остаток сил, крикнул:
— Эй!
Но уже вступая в прямоугольник света, он почувствовал, как болезненно сжалось сердце. За отвалившейся плитой отчетливо проступало помещение. Подняв глаза, он сразу же узнал до боли знакомые стрельчатые своды. Приподнялся на цыпочки и просунул голову… в лабораторию.
На скособочившейся каменной плите прямо на него пучились полустертые буквы надписи:
Gens nova om ipoten
«Новая всемогущественная раса»
Отсутствие некоторых знаков как бы окутывало формулу некоей несущей в себе пагубу аурой. Будто её вслух произносила щербатым ртом какая-то ведьма.
— Угодили прямо в логовище монстра, — упавшим голосом произнес Жоаким.
Он взглянул на Марту.
По-прежнему неотразимо прекрасная, даже с черной каймой вокруг глаз. Но её взор на ничего не выражавшем лице был каким-то потерянным, блуждающим. Как ни странно, но обильная паутина в её волосах выглядела вуалью новобрачной.
— Ну что же, пойдемте! — обреченно выдохнул Жоаким.
Взяв молодую женщину под мышки, он попытался её приподнять. Но она оставалась инертной, никак не реагируя на его усилия. В итоге оба опять свалились в дыру.
Жоаким просидел, не шевелясь, долгих минут десять. Восстанавливал дыхание.
Наконец он поднялся и пролез в щель один. Затем, распластавшись, он зацепился сапогами за края отверстия и протянул руки молодой женщине. Но та, похоже, даже не замечала его, и ученому пришлось несколько раз настойчиво вполголоса взывать к ней:
— Марта, возьмите меня за руки… Послушайте, Марта, надо же выбираться отсюда… Слышите?
В конце концов она с совершеннейшим равнодушием откликнулась на его просьбы. Биологу понадобилась вся многократно приумноженная любовью к ней энергия, чтобы вытянуть Марту на пол лаборатории.
Покачиваясь из стороны в сторону, Жоаким добрел до двери и настороженно прислушался. Ни звука. Скорее — и это было ещё страшнее стояла такая густая тишина, будто кто-то, говоря музыкальными терминами, взял диез очень низкого регистра. У ученого создавалось впечатление, что где-то неподалеку затаилось нечто тяжеловесное, жуткое и величественное. По коже пробежали мурашки. Сами собой заклацали зубы. Наполовину парализованный страхом, он с трудом подчинил своей воле непослушные мускулы, чтобы закрыть дверь и задвинуть щеколду.
Вернувшись к Марте, он обратил внимание на то, что и она испытывала такое же волнение. Биолог усадил её поудобней в кресло, стараясь производить как можно меньше шума. Пошел наполнить стакан из водопровода и нервно вздрогнул, когда, повернув кран, услышал, как громко загудела в трубах вода. Он протянул бокал Марте, но та, судя по всему, его попросту не замечала. Пришлось прижать краешек к губам молодой женщины. Вся дрожа, она принялась неловко пить, но поперхнулась и закашлялась. Стакан упал на пол с невыносимым для обостренной чувствительности ученого грохотом.
Он надолго застыл, опасаясь, что тем самым привлек к лаборатории чреватое бедой внимание. Затем биолог утолил жажду сам, хлебая воду, как дикарь, прямо из ладони.
Вытерев губы, взглянул в направлении своей комнаты. Он едва не шлепнулся в обморок, увидев, что дверь в неё приоткрыта и в затененном треугольнике что-то поблескивает. Жоаким, автоматически, будто заводная игрушка, переставляя ноги, пересек всю лабораторию. Вошел в помещение и, нагнувшись, обнаружил, что это отсвечивала часть позолоченного корешка совершенно безобидной книги. Он безвольно опустился на кровать и просидел так какое-то время — настороже, в состоянии полной, хотя и чуткой, опустошенности, при которой исчезли всякие представления о времени.
Через проем двери в другом конце лаборатории ему был виден неподвижный силуэт Марты, скрючившейся в комочек в громадном кресле.
Солнце пробивалось сквозь оконные стекла хилым желтоватого оттенка сиянием, расползавшимся по каменным плитам. Оно лениво перемещалось по мере того, как истекал час за часом, играя бликами на колбах, выстроившихся в ряд на большом столе, словно последовательно маркируя одну за другой фазы проведенного сатанинского эксперимента.
Из плохо завернутого крана, отсчитывая секунды, с раздражающей монотонностью капало в фаянсовую раковину умывальника.
Проникавшие снаружи в лабораторию солнечные лучи всё больше и больше удлинялись, пока не коснулись двери, выводившей в коридор, после чего моментально исчезли. Всюду сгустились серые, отдававшие грустью тени.
Страх перед надвигавшейся ночью вывел Жоакима из ступора. Он вскочил и, пощелкав впустую электрическими выключателями, зажег две керосиновые лампы.
С нежностью вытер влажным полотенцем лицо Марты, рукой осторожно снял паутину, замаравшую её волосы и одежду.
Она вроде бы несколько успокоилась, и Жоакиму удалось немного покормить молодую женщину. При этом он обращался с ней, как с малышкой, заставляя глотать с ложечки содержимое консервной банки, завезенной с Венеры. Поел сам и, несколько успокоившись, решил полистать ту самую книгу, кусок позолоченного переплета которой ещё совсем недавно так его напугал.
Ученый подобрал её с пола, наугад раскрыл и с удивлением обнаружил, что до сих пор почему-то не читал. Вероятно, уронил при поспешном бегстве отсюда прошлой ночью.
Он не очень-то разобрался в нюансах текста, хотя, судя по всему, то были сплошные восхваления в адрес очень древнего божества. Но одна фраза приковала его внимание:
«Владыко небесный, ты знаешь, что есть старое, а что новое: ты создал меня и ведешь как бы за руку».
От этого старинного псалма как-то полегчало на душе. Биолог почувствовал свою кровную связь с людьми прошлого, которые черпали утешение, взывая к отческой защите Бога. Перевернув несколько страниц, он прочитал другой пассаж:
«Господь — мой светоч; именно он мой спаситель: кого опасаться, если он со мной?.. да пусть мне противостоит хоть целая армия — мое сердце даже не встрепенется».
В Жоакиме вдруг поднялась волна возмущения против объявшего его страха. Его восхитило, что автор книги нашел чистые и наивные формулировки для того, чтобы укрепить уверенность в своих силах. Он подумал о Высшем Существе, которое чтили священники на Венере. Ему пришло в голову, что те неважно справлялись со своей задачей и что их религия была целиком построена на ограничениях. Они вели речи только с позиций боязни и осторожности. Вне всякого сомнения, Высшее Существо предпочитало людей отважных и предприимчивых. Он проклинал сейчас самого себя за то, что усомнился, а было ли Оно на самом деле.
Да разве важно имя, которым наделяют эту Верховную Силу! В древности его величали Господом. Венериане называют Высшим Существом. Ну и что из того? Разве при этом подразумевалось не одно и то же?
Жоаким вдруг осознал, что можно сколь угодно оставаться материалистом и одновременно верить в скрытые силы. Разве кто-нибудь видел воочию ветер? Или мысль? А ведь они существуют.
Он прекрасно понимал, что оперирует аргументами до прискорбия наивными. Но слова звучали в нем, как не имеющая никакого значения музыка, и служили лишь иллюстрацией к зарождению интуитивной убежденности.
Он представлял себе этого «Господа» как неисчерпаемый источник моральной энергии, как почти космическую силу, которую мог задействовать каждый, опираясь на слова-катализаторы.
Самовнушение? Ну и что? Термин укреплял его склонность к рационализму, но в нем не было ничего святотатственного, ничего шокирующего для духовно развитой личности…
Ему было трудно конкретизировать свою мысль в логических построениях. Но совсем неожиданно он задался вопросом, а с какой, собственно говоря, стати он стремится перевести на человеческий язык ту неизмеримую уверенность в себе, которая охватила его. Он вдруг почувствовал презрение к праздным спорам между свободными мыслителями и приверженцами ограниченной религиозности. Ему в равной степени претили как муторный обскурантизм Его Высокой Осторожности, так и мелкое, безмозглое тщеславие некоторых апологетов атеизма.
Он вполголоса произнес:
— Боже, ты ведешь меня как бы за руку — так чего же мне бояться?
Говоря это, он несколько подсмеивался над самим собой. Но этот Господь, эта фантастическая сущность, этот Бог — разве не было им по нраву, когда, насмехаясь над собой, одновременно взывали к ним? И разве это хоть в чем-то ставило под сомнение их благорасположение?
У Жоакима возникло впечатление, что в эти минуты какой-то необъятно громадный Друг космического масштаба ему заговорщически подмигнул. Ему внезапно пришла в голову мысль, а не слишком ли фамильярно гуманизировал он Высшее Существо. Но ученый вновь повторил про себя: ну и что из того?
Взяв лампу, он твердым шагом направился к двери в коридор и, храбро отодвинув засов, распахнул её.
Жоаким вышел за пределы лаборатории. И тут вопреки всем его усилиям непроизвольно зазвякали сами по себе зубы. Вдоль позвоночника противно поползла струйка студеного пота. Он мысленно повторил фразу из старинной книги, словно читал заклинание против страха.
Тот, конечно же, прочно сидел в нем, но был теперь сбалансирован достаточной дозой пробудившегося мужества. А посему биолог продолжал неуклонно продвигаться вперед — к залу для стражи.
И когда его нервную систему захлестывали волны робости и малодушия, он внутренне мобилизовывал против них приливы веры.
На последнем перед целью повороте коридора у него все же подкосились ноги, и Жоаким прислонился к стене. Зубы клацали так громко, что от сводов ещё невидимого ему зала отражалось звонкое эхо. Он напряженно повторил про себя сакраментальную фразу: «Боже, чего мне бояться?» И сделал последний, решающий шаг.
Масса была на месте. Масса ли?…
Да, именно это слово возникло в его мозгу при виде бесформенной груды плоти. Совершенно чудовищная гора человеческого мяса почти конической формы прямо в центре помещения.
Еще достаточно отчетливо проступали контуры змеи непомерной длины, аккуратно свернувшейся вокруг себя, прежде чем её кольца слились воедино, одно с другим. И местами это новообразование подрагивало. Оно жило. И слегка деформировалось под гладкой кожей — точь в точь как у женщины на сносях, — фосфоресцируя фиолетовым огнем, схожим с тем, что испускают светлячки.
Остолбеневший Жоаким выронил бесполезную теперь лампу. Та покатилась к подножью этого наделенного жизнью холма, и биолог не посмел подобрать её.
Тем временем в одной точке своего безобразного тела Масса начала вспучиваться. Вздувшийся там пузырь шумно лопнул, будто на поверхности выпекавшегося теста. Из образовавшейся дыры что-то вылезло на свет: нечто, напоминавшее червеообразный отросток, с ленцой потянувшийся, словно рожок улитки, в сторону биолога.
Запаниковавший Жоаким отступил на шаг, вжавшись в стену. Буквально у него под носом этот аппендикс разорвало, и наружу вывалилось подобие начавшего ускоренно развиваться цветка, на конце стебля которого вдруг возникло… око. Лишенное век и глазницы, оно выглядело жутко и зловеще.
В течение нескольких секунд око рассматривало Жоакима, а затем втянулось обратно в ложноножку, которая в свою очередь убралась в люминесцентную Массу.
В пирамиде из плоти возник и также с треском взорвался второй волдырь. И перед оцепеневшим Жоакимом возникла щель, окаймленная розовыми губами рот.
Поделиться книгой: