— Нет, — отозвался его собеседник. — Линия, несомненно, повреждена. Я опасаюсь за шефа. С какой это стати вместо неё говорил Жоаким? Там, наверху, происходит что-то такое, что вызывает тревогу. Я даже представить себе не могу, что Уго больше нет в живых…
Первый из наблюдателей оторвался от подзорной трубы. Он принялся расхаживать по цементному покрытию крыши, энергично размахивая руками, дабы хоть чуточку согреться. По ходу гоготнул:
— В жизни не видел такой грозы!.. Смахивает на настоящую бомбардировку. Удивительно, что все молнии точно били прямо в замок. Должно быть, Жоаким умудрился смастерить что-то такое… что притягивает их к себе.
Второй пожал плечами.
— Но Жоаким ни разу не обращался с просьбой поставить ему что-нибудь из материалов, связанных с электричеством. Мы отправляли наверх только микроскопы да…
— Ты забываешь об этих огромных табло, утыканных реостатами и цветными лампочками.
— Не вижу, с чего бы это подобные штучки начали вдруг навлекать на себя молнии.
Взмахом руки первый из мужчин устало отмел все эти бесполезные предположения.
— Поживем — увидим, — промолвил он.
Постепенно туман вокруг них начал рассеиваться. Стали проступать металлические сооружения, ангары, тросы навесной дороги. Последние сплелись в трагическую паутину в подернутом сумрачной пеленой небе; вдоль них, словно холодные и прозрачные жемчужины, медленно скользили сконденсировавшиеся капельки влаги.
Обнажилось, наконец, и обширное пространство, на котором перехлестывались в грязи колдобины от колес и гусеничных транспортных средств. Цепочками тянулись от одного здания к другому люди. Застывшие двойные подъемные краны походили на великанов, воздевших руки в молчаливой мольбе к какому-то божеству Пурров.
Время от времени в том или другом месте слышались голоса, отдававшие команды. Раздавались свистки, в ритме которых выполнялся какой-нибудь рабочий маневр. Из склада выкатился небольшой состав из вагонеток, водитель звякнул в колокол, после чего поезд скрылся за нагромождением прикрытых брезентом ящиков.
Неспешно полз в гору по бетонке крупный грузовик с обутыми в цепи колесами. Он втянулся в крутой поворот и вскоре скрылся за огражденной обочиной, срывавшейся в пропасть. Но ещё долго откуда-то из глубин гор доносился натужный рев его мотора и взвизгивание тормозов.
Один из собеседников начал надсадно кашлять под своим капюшоном.
— Обратился бы ты к врачу, — посоветовал второй.
— Да он проверял меня счетчиком Гейгера всего пару дней тому назад.
— И что?
— Да ничего не обнаружил.
— Не очень-то я верю этому Матиасу. Он безнадежно сел на иглу. Шефу давно следовало бы избавиться от него. Вспомни-ка того типа, что в прошлом году высунулся наружу без капюшона. Уверяли, что он якобы выздоровел после этого. А у него спустя всего два месяца развилась базедова болезнь, а кожа сплошь покрылась красноватыми пятнами. Поверь, тебе стоило бы проявить настойчивость… Кстати, он осмотрел твое горло?
— Заурядный ларингит.
— Да-а-а.
Он замолк и, передернув плечами, приложился глазами к подзорной трубе.
— Эй!
— Что такое?
— Я вижу уже на расстояние до двадцатой опоры. Они спускаются вниз.
— А замок так и не просматривается?
— Даже и не пытаюсь этого делать: слишком далеко.
— Верно, но он ведь расположен весьма высоко, и там, возможно, туман более разреженный.
Последовала пауза. Затем тот, кто стоял без дела, произнес:
— Скажи-ка, сколько их там, в люльке? Не исключено, что парням все же удалось подняться до замка. А не прихватили ли они с собой в обратный путь и хозяйку?
— Помолчи, пожалуйста. Они начали подъем только в три часа утра. Сразу видно, что в горах ты не шибко разбираешься. Ведь сейчас едва минуло пять часов. Впрочем, не вижу причин для того, чтобы сюда пожаловал и шеф. Гроза-то уже прошла.
— Жоаким сообщил, что она заболела… Лично я думаю, что после смерти дочери она здорово изменилась. Дела пока идут, но самоходом, а вот прежней удали явно не достает, да и инициативы не чувствуется. Спрашиваешь её, к примеру, как действовать в отношении новой разработки, а она отвечает: поступайте точно так же, как было с четвертой. Такое впечатление, что ей не терпится поскорее от тебя отделаться. А ведь седьмая покрыта тысячеметровым слоем воды. По-хорошему там надо бы задействовать намного более мощные средства. Это же, смею тебя заверить, исключительное по важности место. Целых десять квадратных километров. А ведь одна находка так и следует за другой! И конца краю этому не видно. Как он, кстати, назывался в прошлом, этот город?
— Что-то вроде Парижа или Парисса, уж и сам теперь не знаю.
Внизу стайка выпачканных в грязи людей подошла к зданиям. Они принялись отчаянно размахивать руками, подавая какие-то сигналы. Один отважился даже чуть приподнять краешек капюшона с тем, чтобы его можно было услышать на расстоянии. Но все равно разобрать, что он выкрикивал, было невозможно.
— Вот олух! — бросил в сердцах тот, кто работал с оптическим инструментом. — При таком тумане он же сожжет себе все легкие! Этого дурака и жалко не будет, когда начнет харкать кровью. Спустился бы ты к ним, старина, и выяснил, чего они хотят от нас.
Второй, молча кивнув, пошел открывать люк на крыше. Опустившись в него, он тщательно прикрыл крышку над головой. Он проследовал далее по коридору, где его по ходу исхлестали водные струи, освободился от своего одеяния в теплой комнатушке, где старательно вымыл руки и поднес к губам стаканчик жидкости розового цвета. Прополоскав рот, он сплюнул в умывальник и внимательно осмотрел глотку в зеркале.
Пожав плечами, мужчина направился затем в просторное помещение, куда по одному входили другие люди, тут же пристраиваясь спинами к теплому радиатору.
— Ну, так что стряслось? — осведомился он.
Один из вновь прибывших, утомленно махнув рукой, произнес:
— Фуник полетел, и надолго. Подумать только: обрушилась четверть всего холма! Опоры снесло на протяжении пятисот метров. Теперь в овраге до чертиков металлолома, и его придется доставать оттуда.
— Выходит, что они изолированы там наверху?
— Да вроде бы так. Теперь, чтобы добраться до них, надо карабкаться по северному склону.
— А вертолет… Сообщивший новость субъект саркастически хмыкнул:
— Вертолет! Вертолет! А ты не сдрейфишь полететь на нем? Учитывая разгулявшийся ветер и вихри, что размажут тебя по скалам одного из трех горных пиков?
— Но шеф, похоже, болен.
— Знаю, знаю. И поскольку все мы в той или иной степени неравнодушны к чарам Марты, то предпочитаем предпринять попытку взобраться с севера. Придется пару дней вертикально повисеть на канате! И все это время не снимать капюшонов! А впереди ещё и обратный путь. Это говорит вам о чем-нибудь, парни? По возвращении не обойтись без нескольких обмороженных ног и обугленных легких. Но что не сделаешь ради Марты, разве не так?
Вот уже несколько часов, как Жоаким и Марта сидели в вестибюле, примыкавшем к тоннелю фуникулера. Они ждали. После окончания грозы Марты не произнесла ни слова.
Время от времени Жоаким вставал и спускался к железным переходным мосткам, вглядываясь в кабель — не дрожит ли тот, — а также силился уловить — не искрит ли мотор. То и другое означало бы приближение вагонетки подвесной канатной дороги. Но все его надежды не оправдывались.
И тогда ученый неизменно возвращался к молодой женщине и тушил переносную лампу. Тока в сети по-прежнему не было.
В наступавшей темноте он вновь принимался трепетно прислушиваться к малейшим шорохам. Обмирая от страха, он воссоздавал в памяти образ гнусного монстра из зала для стражи. И каждую секунду ему казалось, что он слышит, как ползут змеиные телеса по разветвленной сети лабиринта.
При виде стиснувшей зубы Марты у него сжималось сердце. Он пытался как-то согреть её руки-ледышки, крепко сжимая их в своих ладонях. Она не противилась, безучастная ко всему на свете, опустошенная душой.
Биолог перебирал в уме детали всего, что приключилось с ним с момента отлета с Венеры и прибытия на Землю, где он подключился помогать нечестивому делу. Этот грандиозный, но неудавшийся эксперимент начисто лишил его всякой казавшейся теперь безмерной глупостью религиозности. В сущности, он только сейчас по-настоящему достиг совершеннолетия, освободился от всех этих табу, что с детства сдерживали его развитие. Наконец-то ученый смог осознать ставшим свободным разумом и то, до какой степени были обоснованы некоторые венерианские заповеди. Любая наука несла в себе опасность. И хотя раньше он придерживался другого мнения, в эти минуты был вынужден признать, что крайне рискованно касаться как атома, так и клетки человеческого организма. В этом смысле Его Высокая Осторожность был совершенно прав.
Но Жоаким негодовал в связи с тем, что соблюдение этого принципа было доведено Его Высокой Осторожностью до неоправданной крайности. Если бы Священник-Инспектор не придирался столь вздорно к нему в том, что касалось его опытов на лягушках, то он сумел бы продвинуться в своих исследованиях намного дальше и не оказался бы таким беспомощным перед феноменом близнецов. Его Высокую Осторожность следовало бы величать Святой Трусостью. Он явно находился в руках этой малодушной Консистории. И его эмблему на фронтонах храмов вполне заслуженно надо было бы сменить: вместо меча изобразить страуса, прячущего голову под крыло. Вот она, сермяжная правда!
Его Высокая Осторожность боролся с наукой методом запретов. До чего смехотворно! Наилучшим приемом для него в этой схватке явилось бы нападение. Оборонительная стратегия всегда вела только к беде. Ополчиться против тех опасностей, что таит в себе наука? Ладно, согласен. Но делать это надлежало наступательными средствами, иначе говоря, поощряя ученых в их деятельности, а не всемерно тормозя её.
Жоаким проклинал официальный обскурантизм. Ретроспективно в нем поднималось нечто вроде волны гнева всякий раз, когда вспоминались нанесенные обиды. С ним обращались как с ребенком. Стоит ли тогда удивляться, что, не выдержав слишком сурового воспитания, тот взбунтовался. А из этого мятежа и возникло потом все так трагически проявившееся зло.
Внезапно ученый насторожился. Он уловил какой-то шум в коридоре. Тот напоминал прерывистое шуршание по цементному полу. Вдоль стены доносилось чье-то шипение. Временами все стихало, но затем это нечто начинало еле слышно царапать пол, неумолимо приближаясь к ним…
Жоаким не решался даже пошевелить мизинцем. Марта чуть слышно горестно вздохнула и сделала слабую попытку высвободить руки: объятый диким ужасом, Жоаким не заметил, как сжал их изо всех сил. Этот слабый стон привел ученого в чувство, разом освободив его от раздражавшего паралича. На ощупь отыскав в потемках лампу, он молча поднялся. Шагнул к двери. Еле различимое скольжение чего-то по полу возобновилось, заметно приблизившись к их убежищу.
Жоаким направился, крадучись на подгибавшихся ногах, к коридору. С ходу напоролся, больно стукнувшись лбом, на дверь и с испуга чуть не завопил во весь голос. Он поспешно зажег лампу. Его взгляд тут же выхватил из мрака белое пятно, трепетавшее, словно чье-то крыло, на легком сквозняке, — оказалось, то был обыкновенный листок бумаги, сложенный вдвое!
Жоаким бессильно привалился к стене. Вытер обильно выступивший на лбу ледяной пот.
Едва оправившись от шока, биолог мужественно прошагал до угла коридора и осветил его метров на пятьдесят. Пусто.
Возвращаясь в вестибюль, он подобрал нагнавшую на него столько страху бумажку. Сразу же узнал её. Должно быть, она выпала у него из кармана, куда Жоаким поспешно сунул её перед бегством сюда. Это был черновик его работы по расшифровке надписи:
«Здесь покоится пирене, дочь бебрикса, мать змеи…»
Он надолго задумался над смыслом второй части текста:
«Так заканчивается господство человека… новая всемогущественная раса».
Поперек, напоминая о разыгравшейся трагедии, бежала торопливо начертанная рукой бедняги Уго строчка:
«На них это больше не действует… ничего не понимаю…»
Этот крохотный листочек являлся кусочком недавнего прошлого, доказательством того, что все случившееся не было плодом воспаленного воображения свихнувшегося человека.
— Новая всемогущественная раса, — громко произнес Жоаким.
Он содрогнулся и смял черновик в руке. Еще раз прислушался к зловещему эху, доносившемуся из коридора. Только сейчас ученый заметил, что продрог до мозга костей и с грустью вспомнил о своем жилье, в котором не так давно Уго заботливо поддерживал огонь в камине, постоянно подбрасывая туда охапки дров.
Жоаким взглянул на Марту. Она несколько раз мигнула от света лампы. Спросил ее:
— Как вы себя чувствуете?
Хозяйка замка смолчала. Но в её глазах Жоаким прочел до глубины души потрясшую его муку. В его представлении Марта была крайне хрупкой и изящной женщиной, на которую слишком жестоко и непомерно обрушилась судьба. В груди ученого что-то надорвалось. На сердце накатилась волна долго сдерживаемой нежности. Он присел рядом и заключил молодую женщину в объятия. Поцеловав Марту в лоб, он заговорил с ней так, как никогда бы в жизни не решился сделать раньше, обращаясь к хозяйке замка, гордой принцессе Пурров.
— Моя милая подбитая на лету пташка, — вырвалось у него. — Я спасу вас, вот увидите. Увезу вас отсюда далеко-далеко, и вылечу, и… Я люблю вас, Марта. Вы сразили меня уже при нашей самой первой встрече, но я не отдавал тогда себе в этом отчета. Позвольте же мне признаться в этом теперь и повторять эти слова снова и снова, какими бы смешными они ни казались в устах старика вроде меня. Я буду заботиться о вас всегда, как отец в отношении собственной дочери.
Какое-то время он убаюкивал её на своей груди. При этом не уставал твердить:
— Я люблю вас. Последняя радость в моей жизни наступит только тогда, когда удостоверюсь, что вы спасены. О, да! Я все сделаю, чтобы вывести вас из этой передряги целой и невредимой.
Все это выглядело весьма комично. И он прекрасно сознавал сей факт. Но подобные заверения пробудили в нем энергию, свойственную лишь молодым людям. К тому же поблизости не было никого, кто мог бы посмеяться над ним; не стоило принимать в расчет даже Марту, поскольку в эти мгновения её разум, похоже, затерялся в каком-то неведомом и таинственном измерении.
Биолог обулся в сапоги, напялил на себя прозрачный плащ с капюшоном и натянул на руки перчатки. После недолгого раздумья заставил подняться и проделать то же самое и Марту. Она покорно следовала его указаниям.
Усадив её снова на скамейку, Жоаким бросил:
— Я скоро вернусь.
Он спустился по ступенькам, которые вели к мосткам у фуникулера. Его шаги гулко чеканили по металлу, порождая угрюмое эхо, терявшееся где-то в тоннеле.
Ученый соскользнул на каменистый склон, двигаясь в направлении блекло подсвеченного туманным днем метрах в ста ниже его полукруга.
Минут через пять он выполз наружу и заковылял по сырому откосу, то и дело поскальзываясь на круглых гальках. Ориентировался по тросам подъемной дороги, изгибавшимся от одной опоры к другой, пока не вышел на край пропасти.
При этом он едва не загремел с высокого утеса. Было ясно, что дальнейшее продвижение вперед было невозможным.
Биолог немного постоял у каймы пропасти, возвышаясь над океаном напоминавшего вату тумана. Он ещё мог различать пару пилонов — контуры третьего лишь слегка проступали в окружавшей его со всех сторон мгле.
Жоаким принялся кричать что было мочи:
— На помощь!
Но голос, заглушаемый капюшоном, звучал глухо и явно разносился не так уж и далеко. Тогда, обреченно махнув рукой, он открыл лицо и заорал во все горло:
— Спасите Марту! Эй, вы, там внизу, слышите ли меня? Э-э-й!
Переводя дух, он полной грудью вдыхал смертельную влажность воздуха.
Он продолжал надрываться, пока не охрип, понимая, что его призывы попусту теряются в горах. Обессилев, он пошел обратно, тяжело ступая и останавливаясь через каждый десяток метров, чтобы перевести дыхание. Приближаясь к тоннелю, заметил желтого, в руку толщиной, слизняка, лениво уступившего ему дорогу, испачкав при этом гравий мерзкой пленкой.
Неожиданно до него донесся крик, точнее, нечто похожее на отрывистый смех, раздававшийся где-то в глубине тоннеля. Его сразу же захлестнула мысль: «Что-то стряслось с Мартой!»
Жоаким рванулся, задыхаясь, вперед, ворвался под мрачные своды коридора и сразу же зажег лампу. Он живо представил себе, как Марта в этот момент насмерть схватилась с…
Совершенно изнуренный, он кое-как вскарабкался на мостки и плашмя растянулся на полу, чувствуя во рту привкус крови. В ушах нестерпимо звенело, словно там бухали в барабан. Он с трудом пробормотал:
— Мар… Марта!
По ступенькам он уже карабкался на четвереньках, уподобляясь животному. В вестибюле никого не было. Голос заулюлюкал чуть дальше, в коридоре. То был рассыпавшийся горохом безумный смех, раздававшийся в паузы между куплетами старинной песни, примитивной, отражавшей все зловещие легенды прошлого:
Жоаким, пошатываясь, поднялся на ноги и, прижимая руку к груди, словно пытаясь сдержать бешено колотившееся сердце, потащился по коридору. Он хотел позвать Марту, но из горла вырвался едва слышный шепот.
А тем временем песня Марты причудливым эхом пульсировала по закоулкам лабиринта:
Поделиться книгой: