Бабка только расхохоталась и, закурив трубку, отправилась полоскать бельё. В северных провинциях последние лет восемь было тихо, и поэтому старухе не было никакой необходимости продолжать собирать там милостыню.
Мыли новорождённого в холодных настоях на ханчжоуских хризантемах, недозрелых плодах унаби, щёчках щитомордника и многих других компонентах, полный перечень которых весьма удивил бы даже опытного лекаря, попадись он ему в руки; кормили дважды в сутки, на рассвете и после заката, рано отлучив от груди и обязательно заставляя срыгивать после кормления; многократно разминали крохотное тельце, из которого, как из дикобраза, во все стороны торчали тончайшие иглы, какими бабка Цай умела дарить жизнь или смерть, по собственному выбору; туго пеленали и сильно раскачивали колыбель, ударяя ею о стены и вынуждая младенца от страха и сотрясения сжиматься в комок. Дальше в ход пошли более сильнодействующие средства и способы. Годовалый Змеёныш выглядел пятимесячным, шестилетний — по меньшей мере вдвое моложе, одиннадцатилетний подросток смотрелся лет на семь, не больше, что вынудило семейство Цай во избежание кривотолков покинуть дом и переехать в Нинго, поселившись в безлюдной местности за городом…
Сейчас Змеёнышу Цаю, лазутчику жизни, тому, который возвращается, было сорок два года.
За спиной его была дюжина-другая успешно завершённых дел и десятка полтора излишне рьяных во время их последнего существования покойников, недооценивших наивного юношу.
Змеёныш Цай искренне надеялся, что следующее перерождение несчастных будет удачней.
Но прошлой зимой его настиг тяжелейший приступ, едва не закончившийся параличом, и лазутчик жизни спешно принялся «сбрасывать старую кожу».
Время можно обманывать, но нельзя обмануть. Это он знал хорошо. Ещё он знал, что за всё нужно платить. Если вовремя не принять мер, не опомниться и не оглядеться, если не почувствовать острую необходимость вернуться к естественному образу существования, кожа из юношески упругой за год с небольшим превратится в старчески дряблую, одеревеневшие мышцы перестанут повиноваться приказам, искрошатся и выпадут зубы, до сих пор белоснежные и здоровые, как у юноши, суставы потеряют подвижность, сочленения закостенеют, нальются свинцом, а вчерашний мальчик с быстротой обвала в горах станет сегодняшним стариком.
И послезавтрашним покойником.
Время нельзя обмануть, но с ним можно рассчитаться, вернув старые долги с процентами. Вновь многострадальное тело усеяли стальные и костяные иглы, пробуждая от спячки внутренние потоки, взламывая сковавший их лёд, заново прочищая русла; вновь изнурительные упражнения заставляли Змеёныша плакать от боли в меняющейся плоти, тщетно пытаясь забыться недолгим и не приносящим облегчения сном; вновь секретные мази покрыли лицо и руки, вновь чередовались массаж и травяные примочки — змеёныш мало-помалу становился змеёй.
И вдруг старую кожу пришлось натянуть заново.
Потому что великий учитель Сунь, которого без устали обязан цитировать любой, мнящий себя стратегом, сказал не только:
— Все пять разрядов лазутчиков действуют, и нельзя знать их путей. Это называется непостижимой тайной.
Он ещё и сказал:
— Знание о противнике можно получить только от людей.
Судья Бао Драконова Печать повторил эти мудрые слова Змеёнышу Цаю, прежде чем отправить его в Шаолиньский монастырь с тремя подлинными рекомендациями от трёх весьма уважаемых людей.
Судье Бао снились по ночам руки с клеймом тигра и дракона.
Судье Бао казалось, что эти страшные трупные пятна, скалясь по-звериному, способны расползтись по всей Поднебесной, если уже не сделали этого.
И Змеёныш Цай совершил чудо: за месяц с небольшим натянул почти сброшенную кожу, отправившись в Хэнань, к знаменитому монастырю у горы Сун.
Только состарившаяся мать, которую посторонние считали бабкой, а то и прабабкой розовощёкого юноши с молочным именем, знала истинную цену поступка своего первенца.
А в узелке Змеёныша были укрыты скляночки и флакончики с мазями на желатине из ослиной кожи, кожаный чехол с набором игл, три мешочка с яньчунь-дань, «пилюлями, продлевающими молодость», и полынные трубочки для прижиганий.
Неделя без этого — да что там неделя, и четырёх дней хватит, не приведи князь Преисподней Яньло! — и вчерашний юноша уже не станет просто стариком.
Он умрёт, завидуя настоящему змеёнышу, свалившемуся в котёл с крутым кипятком.
Но лазутчики жизни обязаны идти и возвращаться.
Пусть обратного пути нет — идти и возвращаться.
И неважно, что великий учитель Сунь, которого без устали должен цитировать всякий, мнящий себя стратегом, не высказывался по этому поводу.
5
К полудню следующего дня задняя дверь монастыря открылась перед кандидатами, и Змеёныш Цай вошёл во внутренний двор…
Междуглавье
Почему-то отчётливей всего мне запомнился момент собственной смерти — словно вся моя жизнь была только прелюдией к этой бессмыслице.
Я позавтракал, свалил посуду в мойку, бриться не стал, усмотрев в этом некий вызов — правда, непонятно кому, — и, накинув куртку, вышел из квартиры. В подъезде, как всегда, пахло кошачьей мочой и застарелым сигаретным дымом, дворничиха тётя Настя пожаловалась мне на нехороших людей, справляющих здесь же свои естественные потребности, я осудил этих мерзавцев, слившись с дворничихой в экстазе морального единения, и выскочил на улицу.
«Вольво» шефа уже стоял у подъезда. Так бывало всегда, когда шеф собирался подкинуть мне новую работёнку, о которой весь сонм его дипломированных вдоль и поперёк комп-экспертов уже успел отозваться коротко и внятно:
— Безнадёга!
Как правило, после такого диагноза шеф лично звонил мне, лил патоку в телефонную мембрану и на следующее утро заезжал собственной персоной.
Поначалу это льстило моему самолюбию.
Телохранитель шефа по кличке Десантура помахал мне из-за руля медвежьей лапой и оскалил в приветливой улыбке сорок восемь с половиной золотых зубов. Когда-то я наголову обыграл его в карты, не похваставшись этим ни единой живой душе, и с тех пор Десантура мне симпатизировал. Я был вторым человеком в мире, кому Десантура симпатизировал, — первым был он сам. По-моему, он меня жалел и часто спрашивал после утреннего кофе:
— Слушай, Гений, ты и впрямь цвета не различаешь?
Я устал объяснять ему, что дальтоники цвета в принципе различают, не различая оттенков, и мир не выглядит для них, то есть для нас, потрёпанным чёрно-белым фильмом, но Десантура не верил.
— А какого цвета вон тот «жигуль»? — спрашивал он.
— Красного, — отвечал я и уходил.
— А вот и врёшь! — радостно орал мне в спину Десантура. — «Жигуль» и вовсе оранжевый! Врёшь, Гений!
И потом у него до вечера было хорошее настроение.
Я — дальтоник. Вернее, сейчас правильнее было бы сказать: я был дальтоником. И ещё у меня нет музыкального слуха. Совсем. Неловкая акушерка, вытаскивая меня из моей вопящей мамаши, коряво наложила щипцы и не пожалела силушки — в результате чего головка невинного и некрещёного младенца оказалась изрядно сплющена с левой стороны. Сейчас это практически не видно; да и чудо-Верка, моя личная парикмахерша, настолько приловчилась прятать эту асимметрию, что я даже иногда нравлюсь девушкам. На первых порах. На вторых же они говорят, что я — бездушное чудовище, которому недоступна истинная красота.
Пожалуй, это правда.
Я был бездушным чудовищем.
И ещё я был компьютерным гением.
— Добрейшее утречко! — бодро выкрикнул шеф, выбираясь из машины.
Его круглое щекастое лицо растянулось во все стороны самым добродушным образом, я уже почти дошёл до него — и в этот момент «Вольво» набух сизо-огненным шаром, из которого нелепо торчала голова Десантуры, пламя скомкало шефа целиком, как бумажную фигурку, я почувствовал, что мне очень жарко, и увидел в сердцевине пылающего ада чью-то руку.
Она махала мне, словно приглашая войти.
Странная такая рука: тощая, жилистая, безволосая, покрытая необычной татуировкой… Я постарался приблизиться, чтобы рассмотреть татуировку, и мне это удалось — на предплечье гостеприимной руки скалился усатый дракон, топорща спинной гребень.
Потом я оглянулся и увидел самого себя.
Я лежал ничком около чадящей машины, рядом со мной валялась оторванная взрывом голова Десантуры, блестя золотыми зубами, под моим правым ухом торчал зазубренный осколок, а от подъезда ковыляла причитающая дворничиха тётя Настя.
Я увидел это и запомнил навсегда — потому что я никогда ничего не забываю.
Это моё проклятие и моя работа.
Когда-то я прочитал в одной умной книженции, что «полушария человеческого мозга по-разному обеспечивают контакт с различными областями внешних раздражителей». Имелось в виду, что левое полушарие занимается логическими и аналитическими операциями, раскладывая всё по полочкам и приклеивая к каждой полочке соответствующий ярлычок; стихия же правого полушария — целостное восприятие реальности, интуиция, пространственные и музыкальные представления, то есть алогичное и бессознательное.
Там же было написано, что левое, логическое полушарие у младенцев практически не функционирует, развиваясь в процессе социализации будущего члена общества. Видимо, неловкая акушерка изрядно повредила правую часть скрытого в моей бедной головке глобуса — в результате чего левая, компенсируя дефект, стала развиваться излишне поспешно. Оттенки и обертоны оказались для меня тайной за семью печатями — зато учителя в школе и университете ходили на ушах при виде студиозуса, способного процитировать учебник слово в слово с любой страницы и с любой строки на выбор. Они не понимали, что для меня это так же просто, как для них обнаружить разницу между алым и малиновым или не перепутать «до» и «фа», причём в разных октавах.
А после университета меня подобрал шеф.
…Дракон на тощей руке подмигнул мне, радостно вызверясь блестящим острозубьем, отчего стал ужасно похож на безвинно пострадавшего Десантуру, — и оба полушария моего мозга растеклись киселём.
А когда я пришёл в себя — я усиленно кланялся, держа в руках странного вида инструмент со многими струнами, и смотрел на кого-то снизу вверх, видя только четырёхугольную шляпу с широкими полями и презрительно сжатый рот, до которого не доставала тень от громоздкого головного убора.
Здесь это называлось Безумием Будды, но я ещё ничего не знал и решил, что это просто безумие.
Потому что мир был цветным и звонким.
Часть вторая
Маленький архат
В одном положении наносятся три удара, один удар вызывает три повреждения, изменения многочисленны и непредсказуемы.
Глава третья
1
— Итак, не соблаговолит ли прекрасная госпожа ответить на несколько вопросов ничтожного канцеляриста?
«Прекрасная госпожа» Сюань, не оборачиваясь, молча кивнула и тихонечко всхлипнула. Судья Бао оценил грациозность кивка и своевременность всхлипа отставной наложницы, после чего немного помолчал, собираясь с мыслями. С одной стороны, он втайне сочувствовал красавице Сюань, ещё несколько дней назад — всесильной фаворитке сиятельного Чжоу-вана, которую принц теперь отсылал с глаз долой в её родной уездный городишко. И вне всяких сомнений, там Сюаньнюй Беспорочную (при этом словосочетании судья не удержался от мимолётной улыбки, но тут же вновь стал серьёзным) вскорости выдадут замуж за какого-нибудь мелкого чиновника, и будет Дева Девяти небес прозябать в провинции до конца дней своих, нещадно пиля муженька и рассказывая всем встречным-поперечным о блистательной прошлой жизни, которая, увы…
Но, с другой стороны, это всё личные заботы госпожи Сюань. А ему, судье Бао, даже на руку, что недавняя фаворитка Чжоу-вана отныне впала в немилость — как же, дозволил бы принц допросить свою любимицу до того, как Восьмая Тётушка залила личико Сюаньнюй собственной кровью, вдобавок украсив наложницу собачьим трупом!
Так что судья внутренне встряхнулся, приводя мысли в порядок и отстраняясь от бренных чувств, туманящих холодное зеркало рассудка — а это он умел делать не хуже бритоголовых служителей Будды, если не лучше иных из премудрых хэшанов, — и участливым тоном задал первый вопрос:
— Как вы полагаете, госпожа Сюань, зачем покушавшейся злоумышленнице понадобилось убивать вашу собачку?
Вопрос звучал наивно, но задать его было необходимо.
Пауза.
Точно рассчитанная, не короткая и не длинная, как раз в меру.
— Не знаю! — Рыдающий вскрик, заламывание тонких рук и новая череда всхлипываний, похожая на небрежный перебор струн циня. — Эта ужасная женщина, эта бесовка, эта… убийца с не мытыми от рождения волосами — её подослали!
— Вы подозреваете, кто это мог сделать? — Выездной следователь слегка приподнял правую бровь.
Всякий, увидевший эту бровь, этот понимающе-ироничный излом, должен был мигом сообразить: сказанное до того — чушь, пустозвонство, и продолжать не стоит.
Но Сюаньнюй Беспорочная не интересовалась в данный момент чужими бровями и намёками.
— Да! Подозреваю! — Забывшись, она наконец повернулась к судье лицом, и Бао Драконова Печать увидел: красные, распухшие от слёз веки, грязные потёки туши на щеках, прорывшие бороздки в обильном слое белил, посиневшие, трясущиеся губы, запавшие в уголках глаз морщинки… Нет, ничуть не походила эта страдающая женщина на ту надменную утончённую красавицу Сюань, которую судье пару раз доводилось лицезреть в несколько иной обстановке. — Я не могу назвать вам имён, высокоуважаемый сянъигун, но это сделали враги сиятельного Чжоу-вана! Более того — это сделали враги Поднебесной!
«Так уж прямо и Поднебесной?» — еле удержался, чтоб не спросить, судья Бао.
Вместо этого он пододвинул бывшей красавице переносную жаровенку в виде растопырившей лапы черепахи, и Дева Девяти небес судорожно принялась отогревать над угольями зябнущие не по погоде руки.
— Тогда что мешало врагам государства приказать злоумышленнице убить самого принца? Она вполне могла бы это сделать, — резонно возразил судья. — И, полагаю, убийство кровнородственного вана на глазах у нингоусцев было бы гораздо большей потерей для Поднебесной, чем трагическая гибель вашей собачки — простите за откровенность.
Сейчас он мог позволить себе подобную откровенность — павшие фаворитки и чучела тигров не опасны.
— Не знаю, — пролепетала госпожа Сюань, скривившись подобно маленькой девочке. — Я…
Тут до неё, видимо, дошло, как она сейчас выглядит, и женщина поспешно отвернулась.
— Извините меня, господин Бао, я вернусь через минутку. — И она почти выбежала из комнаты.
Судья Бао не последовал за ней — сидел, оглядывал покои дома, подаренного фаворитке принцем Чжоу года два тому назад. Изысканный вкус хозяйки был виден во всём: шторы оттенка весенних цветов мэйхуа, на стенах пейзажи работы Ван Мэя, стоившие целое состояние, мебель инкрустирована перламутром, по углам — узкогорлые вазы с изображениями невинных отроков и небесных полководцев…
Увы, ничто не постоянно в мирах Жёлтой пыли, и самое преходящее — милость сильных мира сего!
Вернулась госпожа Сюань действительно на удивление быстро, и судья Бао в очередной раз изумился, как разительно может измениться женщина за столь короткое время. Исчезли слёзы и потёки туши, лицо выглядело шедевром живописца, причёска была искусно приведена в порядок, и только неестественно блестящие и припухшие глаза выдавали состояние красавицы Сюань.
— Я не знаю, господин Бао, почему эта ужасная женщина не убила сиятельного Чжоу-вана, — с порога заговорила Сюань, помахивая перед собой дымящейся палочкой благородного сандала. — Но на это, видимо, были свои причины. Вы, достойнейший сянъигун, несомненно, знаете своё дело лучше любого из судейских и успели раскрыть немало преступлений, но интриги, которые плетут враги Сына Неба и его сиятельного брата, бывают столь коварны и запутанны…
Продолжая говорить, она присела за невысокий изящный столик, стоявший в дальнем конце комнаты, картинным жестом воткнула сандаловую палочку в выгнутый колокольчик курильницы и принялась машинально перебирать многочисленные коробочки из полированной яшмы, нефритовые флакончики и украшенные орнаментами шкатулки с бальзамами, благовониями, притираниями, украшениями и ещё неизвестно чем, которыми он был заставлен. Госпожа Сюань сидела вполоборота к судье, и тот невольно залюбовался её печальным профилем, отчётливо вырисовывавшимся на фоне приоткрытого окна.
— …Столь коварны и запутанны, что проследить их цель даже такому проницательному человеку, как вы, господин Бао, будет непросто. Быть может, сиятельный Чжоу-ван нужен злоумышленникам живым, чтобы использовать принца в своих гнусных целях; тем более теперь, когда меня уже не будет с ним. — Глаза Сюаньнюй Беспорочной вновь наполнились слезами. — Кто вдохновит сиятельного Чжоу-вана изысканными стихами и достойными примерами для подражания?!
Явно увлёкшись, госпожа Сюань неожиданно заговорила глубоким мелодичным голосом, и произносимые нараспев слова сразу наполнили комнату, невольно заставляя вслушиваться и внимать каждому звуку с трепетом душевным, так что судье Бао стоило некоторого труда избавиться от этого наваждения.
— Кто напомнит кровнородственному принцу о смелом Цао Пэе,[17] благородном Су Цине[18] или пылком У-ване?![19] Кто поддержит великого Чжоу в трудную минуту советом и утешением? О, теперь в его душе навеки поселятся осенние ветры, которые будут шептать ему холодные слова отчаяния и злобы, и некому отныне…
Поняв, что больше от убитой горем женщины ничего не добьёшься, выездной следователь поспешил откланяться. Что-то крылось в словах отвергнутой фаворитки, какие-то неуловимые нити, на которые следовало бы обратить внимание, но достойный сянъигун никак не мог вытащить это «что-то» на поверхность тёмного пруда своего рассудка, а потому решил временно отложить размышления на эту тему.
На сегодня у него был намечен ещё один визит.
Пожалуй, не менее важный.
2
Цзюйжэнь Тун, чью замечательную тигровую орхидею вдребезги изорвал сошедший с ума торговец Фан Юйши, был болен. Он пластом лежал в кровати, укрытый, несмотря на тёплый день, двумя шерстяными одеялами и ещё лёгким покрывалом, и время от времени издавал протяжный стон. Одеяла были натянуты до самого подбородка, а на лбу у цзюйжэня Туна покоилось пропитанное яблочным уксусом полотенце, время от времени сменяемое его младшей женой, — так что из всех тридцати восьми частей тела несчастного цзюйжэня виден был лишь один не в меру длинный нос, которым Тун страдальчески шмыгал.
Судья Бао невольно хмыкнул при виде этой душещипательной картины, и ему пришло в голову, что господин Тун сейчас весьма смахивает на заплаканную наложницу Сюань. Это сравнение сразу же загнало внутрь уже готовую было проступить на губах выездного следователя улыбку. Он давно привык доверять случайно всплывающим в голове мыслям, пусть даже и не оформившимся до конца в уверенную догадку. Неспроста пришло оное сравнение на ум дотошному следователю, не первый год и даже не первое десятилетие «Поддерживающему Неустрашимость»! Небо свидетель, существовала некая скрытая связь не только между этими двумя дурацкими происшествиями, но и между двумя пострадавшими людьми, чиновником Туном и наложницей Сюань. И судья Бао твёрдо решил эту связь выяснить.
Поделиться книгой: